«Сначала домой – умыться и переодеться, – думал сыщик, шагая по безлюдным московским мостовым к Трехпрудному переулку. – Потом… к отцу Илариону. Затем – на службу. Рассказать своим, что произошло, и придумать, что делать дальше».

Мимо Мити неторопливо проехал грузовик, из кузова которого дворники поливали розовой пеной проезжую часть и тротуары. Сладко пахло земляникой…

План полетел к чертям еще в квартире, когда Самарин чуть не запнулся о лежащую на пороге собаку. Матильда даже не взвизгнула, а тихо вздохнула и отодвинулась в сторону.

Сыщик наскоро переоделся, побрился и заглянул на кухню. Даша оставила на полу две миски – с печенью и вареной рыбой. Обе были полны.

«Дальше тянуть нельзя», – понял Митя. И подхватив Матильду под мышку (кажется, собака стала еще легче), снова вышел на улицу. Там почти рассвело, но прохожих было немного.

Оставалось надеяться, что в месте, куда он собрался, просыпаются рано.

Открыли ему после первого стука. В Басманном приюте для животных и вправду вставали засветло.

– Простите за ранний визит, но дело срочное.

– Проходите.

Его провели в ту же большую кухню, где он однажды уже был. Судя по запаху свежей выпечки и накрытому столу, обитатели дома давно встали и уже завтракали.

Митя уселся на стул и устроил собаку на коленях.

– Это Матильда. Ее хозяин, мой сосед, умер пару дней назад. С тех пор она не ест и просто лежит. А я целыми днями на службе и, честно говоря, не представляю, что делать…

– Ох ты, боже мой… – Горислава подошла и взяла собачку на руки, прижала к груди. – Что же вы так тянули?

Самарин лишь опустил плечи.

– Хорошая моя, ты грустишь? – Слава ласково гладила Матильду по голове. – Понимаю. У нас тут много таких. Вместе-то веселее, да? Пойдем-ка поговорим, покушаем…

Она, причитая, унесла собаку в другую комнату, а Митя вздохнул с облегчением. Руслана налила полную кружку морса и пододвинула к нему.

– Вы сможете о ней позаботиться? – спросил сыщик.

– Если Слава взяла кого-то на поруки, то уже не отпустит. Сколько лет собаке?

– Точно не знаю. Думаю, возраст у нее почтенный. Как у ее почившего хозяина.

– Тоскует, – понимающе кивнула Руслана. – Для нее это тяжелая потеря. Но бывает, что и после такого поправляются. Особенно если есть компания. А с этим у нас проблем нет.

– Я думаю, ей недолго осталось. Около месяца, – тихо сказал Митя.

– Думаете? – посуровела Руслана. – Или знаете?

– Знаю.

– Как знала старушка Зубатова?

– Что вы за человек такой, – проворчал сыщик, разглядывая ее некрасивое лицо и загрубевшие руки в закатанных по локоть рукавах мужской рубашки. – Как будто мысли читаете.

– Животные не врут, – ответила Руслана. – А люди – постоянно. Поневоле начинаешь чувствовать ложь. Еще до того, как ее произнесли.

Самарин усмехнулся, сжимая стакан в руках.

– Если вам интересно… могу сказать, что ваши работники зря прозвали Дарью Васильевну Холерой. Она… не стала причиной смерти никого из ваших подопечных. Вольно или невольно. Она просто приходила попрощаться.

– Я так и предполагала, – кивнула Руслана. – Спасибо, что поделились. Вы нашли убийцу?

– Нашел…

– Что-то вы не рады.

– Вы правы. Не рад. Я думал, что ищу одно, а обнаружил совсем другое. Преступник… оказался очень молод, глуп и действовал сгоряча.

– Разве его это оправдывает?

– Нет, но…

– Знаете… – Руслана взболтала остатки чая в кружке и выпила залпом. – Иногда зло лучше уничтожить в зародыше. Пока оно не пустило корни и ветки.

– Говорите как знаток.

– Я была на войне. Впрочем, вы тоже.

В глазах ее промелькнуло что-то почти забытое и, несомненно, неутешительное. И Митя вдруг подумал, что было бы неплохо как-нибудь посидеть вместе за долгой беседой. Уж она-то точно знала, как бывало на фронте и какие страшные вещи там происходили. С ней можно не врать и вытащить наружу самые омерзительные воспоминания.

Конечно, был Глеб – фронтовой товарищ и лучший друг. Но Глеб войну вспоминать не любил. Отшучивался и сразу уводил разговор в сторону.

– Я пойду, – поднялся сыщик. – Спасибо, что приютили Матильду. Если нужно будет…

– Не нужно, – прервала его Руслана. – Средств нам хватает. Не волнуйтесь. Она не останется одна. До самой последней минуты. Но до конца жизни ей будет одиноко.

Митя пожал крепкую сухую ладонь и вышел на улицу.

Солнце пыталось озарить весеннюю Москву сквозь остатки вчерашних туч. Получалось у него неважно.

У Самарина дела шли не лучше.

Дальше окошка дежурного Сыскной полиции пройти ему не удалось.

– Дмитрий Александрович! – знакомый сержант за стойкой явно обрадовался. – А я как раз вам собирался телефонировать! Убийство в Нескучном саду, в Японской беседке. Сами поедете?

– Сам. Остальную группу собери и тоже туда отправь.

Нескучный сад размыло ночной грозой похлеще московских тротуаров. И к знакомой беседке Митя добрался в полностью заляпанных ботинках и брюках. Можно было и не переодеваться.

– Что у нас? – хмуро спросил Самарин у дежурившего возле беседки городового.

– Япошку зарезали, Дмитрий Александрович. Не иначе какой-то мясник орудовал.

– Кто тело обнаружил?

– Я. На утреннем обходе.

– Ночные посетители в парке были? Гуляки? Пьяные?

– Никак нет. Гроза же. Да и этот-то япошка непонятно как просочился.

Митя проследил взглядом. По размякшей земле к беседке вели две цепочки следов. Одна – с гигантскими отпечатками сапог. Их обладатель подошел, потоптался и ушел обратно. Сыщик покосился на внушительную фигуру городового и его огромные ноги. Как же его по имени-то…

– Иван Тимофеевич, следы сапог ваши?

– Как есть мои. Я издалека увидел: что-то белеет. Подошел посмотреть – и вот. Я рядышком, сбоку прошел, чтоб не затоптать чего. Я ж знаю…

Вторая цепочка следов – более мелких – тянулась внутрь беседки. И наружу уже не выходила…

В павильоне так же покачивались на ветру бумажные фонарики и тихо звенели стеклянные трубки. Посередине на полу была расстелена бамбуковая циновка, накрытая сверху белоснежным шелком. А в центре ее сидел, подогнув под себя ноги, человек в белом халате, спущенном с плеч. Рукава халата были просунуты ему под колени, отчего, видимо, человек не завалился ни назад, ни вперед – а сидел, чуть сгорбившись и опустив голову.

Чуть вдалеке от циновки, аккуратно, носок к носку, стояли ботинки и лежала тщательно свернутая одежда. Самарин сопоставил размер обуви со второй цепочкой следов и мысленно согласился. Похоже, они самые.

Эти педантичность и чистота резко контрастировали со вспоротым крест-накрест животом и вывалившимися наружу внутренностями мужчины. Орудие преступления – длинный нож, испачканный кровью, – было тут же. Убитый держал его в руке, положив на правое колено.

Красное и белое. Какой-то неведомый ритуал?

Митя присел и заглянул в лицо мертвеца. И слегка отпрянул, когда узнал его.

Нобуо. Слуга Аделаиды Симы.

Самарин еще раз покосился на стоявшего невдалеке городового. А вдруг он? Других следов-то нет. Но как? С трудом можно себе представить человека, который будет спокойно сидеть, пока ему взрезают живот.

А лицо у Нобуо, несмотря на искромсанное нутро, осталось совершенно спокойным.

Только сейчас сыщик увидел на расстеленном шелке квадрат бумаги – такой же белый и оттого почти незаметный. Поднял, развернул. На листе были начертаны несколько японских иероглифов.

Самарин поднялся:

– Иван Тимофеевич! Тут недалеко японское консульство. Отправьте кого-нибудь – пусть пришлют служащего, который хоть немного говорит по-русски. И побыстрее!

Митя огляделся. Вдалеке уже начали собираться первые зеваки – ранние собачники и дворники. К беседке спешили ефрейтор с собакой на поводке и курсант с фотокамерой и треногой.

А Глеб куда делся? Он же всегда первым при-езжает.

Собаке сыщик дал понюхать ботинок убитого, и она немедленно утащила ефрейтора в ближайшие кусты. А курсант при виде трупа вдруг позеленел и прижал ладонь ко рту.

– Не здесь, дурень! – успел крикнуть Митя.

И курсанта тоже унесло в кусты. К счастью, не в те, в которых пропали ефрейтор с собакой.

Понаприсылают всяких сопляков. Где Мишка, черт его подери?

Быстрее всех, как ни странно, оказался чиновник из японского консульства. Митя как-то сразу понял, что этот невысокий худой мужчина в очках явился именно оттуда. Костюм у него был привычный, европейский, а лицо совсем нездешнее – ни морщин, ни усов, ни мимики. Восточная невозмутимость.

Самарин выдвинулся навстречу.

Мужчина сложил руки лодочкой, коротко поклонился, явив намечающуюся лысину, и произнес почти без акцента:

– Моя фамилия Накагава, я младший помощник консула. Чем могу содействовать московской полиции?

– Дмитрий Самарин, начальник Убойного отдела. В этой беседке ночью был убит ваш соотечественник. Кто-то оставил там записку на японском, и нам бы не помешала помощь с переводом.

– Буду рад помочь. Могу я прежде… взглянуть на тело?

– Зрелище не из самых приятных, – сообщил Митя, смерив взглядом щуплую фигуру помощника. – Довольно… кровавое.

– Вид крови меня не смутит. Подданных Японии в Москве немного. Возможно, я знал этого человека.

– Резонно.

Кровь и кишки господина Накагаву в самом деле не смутили. Помощник консула окинул бесстрастным взглядом «композицию», задержался на лице мертвеца… и вдруг, снова сложив руки, согнулся в поклоне – куда более глубоком, чем достался начальнику Убойного отдела.

Митя был озадачен.

– Вы его знали? – спросил он японца.

– Этот человек мне незнаком. Я вижу его впервые.

– Не сочтите за бестактность, но… Мне показалось, что вы сейчас выразили покойному куда большее почтение…

«…чем мне», – хотел добавить Митя, но не произнес этого вслух.

Лицо господина Накагавы осталось спокойным. Лишь едва заметно дернулись уголки губ.

– Вы правы, господин Самарин-сан. Но я не желал подчеркнуть, что статус этого человека выше, чем ваш. Прошу прощения, если невольно намекнул на это. Я лишь хотел выразить уважение к тщательному и безупречному исполнению сэппуку…

Сыщик непонимающе нахмурился. А помощник консула застыл на несколько секунд, потом как-то очень растерянно потер лоб, но тут же подобрался и продолжил:

– Это… ритуал. Лишение себя жизни из-за предполагаемого бесчестия.

– Вы что, хотите сказать, он сам это сделал? – изумился Митя.

– Разумеется. Церемония проведена безукоризненно. Он сделал все сам и даже не позвал кайсяку, помощника. Как правило, ни у кого не хватает духу довести дело до конца, и тогда помощник стоит наготове с мечом, чтобы отрубить голову. Этот господин не уронил чести до последней секунды. Я восхищен его храбростью и выдержкой.

– Он не господин, – возразил Митя. – Его звали Нобуо, он был слугой.

– Кем бы он ни был, но закончил свой путь как истинный самурай.

– Он оставил записку. – Митя вытащил из кармана лист бумаги, и Накагава взял его обеими руками, пробежал глазами по строчкам.

– Здесь дзисэй – прощальное стихотворение, и еще признание в преступлении. «Ветер утих. Опала сухая ветвь. Остался лишь след огня». Нобуо пишет, что признается в убийстве старой женщины Зубатовой-сан, которая обрекла его госпожу на годы мучений. Что это было убийство чести, совершенное по долгу службы и собственной воле.

– Вот как… – Митя задумался. – А с собой-то зачем кончать так жестоко? Пришел бы в полицию и покаялся, если совесть замучила… Ну или нашел бы способ… попроще.

Младший помощник консула Накагава задумался, и на лице его вновь почти не отразилось эмоций. Лишь какие-то отдаленные полунамеки, как будто японец изо всех сил пытался подобрать нужные слова.

– Он выбрал путь. Это было его решение, – сообщил наконец Накагава и снова поклонился.

«Ну и нравы у этих японцев, – подумал Митя. – Не дай бог придется когда-нибудь воевать с ними. Непостижимая логика».

У него в груди будто щелкнул невидимый тумблер. Как удобно, черт возьми. В тот самый миг, когда нужно выкрутиться из непростой ситуации, мироздание подсовывает ему мертвеца с чистосердечным признанием.

«Твои происки?» – мысленно обратился Самарин к тьме.

Она ничего не ответила. Может, потому, что Нескучный сад заливало утреннее солнце и никакой тьмы здесь и в помине быть не могло?

– Я могу чем-то еще помочь? – спросил господин Накагава.

– Будьте добры, нанесите визит в Сыскную полицию и оформите письменно ваши показания насчет ритуала и всего остального. Вас проводят. Благодарю за содействие.

– Если хозяйке Нобуо потребуется помощь… Сообщите ей, пожалуйста, что консульство готово ее оказать и даже доставить тело на родину, если потребуется.

«Уж я сообщу», – думал Митя, покидая Нескучный сад и подзывая извозчика на Большой Калужской.

Шустрый «ванька» домчал быстро, и Самарин придержал его у парадного крыльца: «Жди!»

Гостиница «Метрополь» встретила сыщика на входе суровым заслоном в виде знакомого пожилого швейцара.

– Куда прешь? – Бордовая ливрея перегородила дверной проем. – Опять ты здесь?

Швейцар Самарина тоже запомнил. Митя без слов выхватил удостоверение и сунул привратнику в лицо, не без удовольствия наблюдая, как меняется его выражение.

– Где она? – крикнул сыщик, полагая, что швейцар догадается, о ком речь.

Догадался. Не идиот.

– Так это… вашбродь. Уехала. С полчаса как.

– Куда?

– В Раменский приют для сирот.

Сообразительный «ванька» понял без лишних приказаний и стегнул лошадку, разворачивая экипаж на Воскресенскую площадь.

Часы на здании городской Думы пробили десять.

Аделаиду Симу Митя нашел на скамейке во внутреннем дворе приюта. Мадам сидела с неизменной вуалеткой на лице и наблюдала за играющими невдалеке детьми. Сыщик подошел и уселся рядом.

Молчание затягивалось.

«Она уже знает», – подумал вдруг Митя.

Он проследил за взглядом Аделаиды Юрьевны. Там у горки влажного после грозы песка лепили куличики три девочки лет четырех в одинаковых серых платьях: одна – со светлыми волосами и две – с темными кудряшками. За ними присматривала барышня лет пятнадцати в таком же невзрачном наряде.

Барышня Аделаиду совсем не интересовала, а за малышней магесса следила очень внимательно. Митя вспомнил молодую даму Варвару Литвинову, ее визит в психиатрическую больницу, дату смерти, обстоятельства гибели… и спросил наугад:

– Которая из них?

– Беленькая, – через длинную паузу ответила мадам. – Вы все же доискались.

– Это было не так сложно. Всего лишь сопоставил кое-какие факты. Вы сообщили девочке, что у нее есть родная тетя?

– Я еще не решила. Когда бабушка оставила мне управление этим приютом, я… готова была растерзать ее за эту злую шутку. На ее счастье, она была уже глубоко под землей. А теперь… я не знаю, что мне делать.

Мадам повернулась к Мите, словно спрашивая совета. Выражение лица под вуалью было неразличимым. Но поза выказывала сомнение, печаль, надежду, растерянность… Аделаида Юрьевна снова играла в свои игры.

– Я вам не советчик, – ответил Митя. – И я тут совсем по другому делу. Сегодня утром в Нескучном саду найдено тело вашего слуги. Помощник японского консула уверяет, что Нобуо покончил с собой. Что это было… сэппуку. Надеюсь, я верно произнес.

И снова она не дрогнула лицом – даже под вуалью. Прямо как господин Накагава. Черт, у японцев, пожалуй, стоит поучиться выдержке.

– Очень жаль это слышать, – тихо произнесла мадам.

– Он оставил записку, в которой признался в убийстве Дарьи Васильевны.

Статуя. Мраморная статуя под покрывалом.

– Я… подозревала, что он как-то причастен, но не могла увериться до конца. Нобуо был очень скрытным человеком.

– И верным слугой, полагаю?

– Очень.

– Настолько верным, что был готов взять на себя чужую вину?

– Простите?

– Я знаю, что это сделал не он. И вы знаете.

– Я не понимаю…

– Ради всего святого, может, хватит уже? Я не знаю, как вы это провернули, как убедили его. Пусть это останется на вашей совести. Честь, семья, долг – такие высокопарные слова. Вы все так держитесь за них, прикрывая патетическими фразами неприглядные поступки. Все – ради семьи. Ради того, чтобы сохранить репутацию. Вы как пауки в банке. Кусаете друг друга, пока не явится внешний враг. Тогда вы готовы на время сплотиться, чтобы изгнать и уничтожить чужака. И снова принимаетесь за старое.

– Ваши слова, Дмитрий Александрович, звучат крайне оскорбительно.

– Правда в большинстве случаев до омерзения неприятна. А порой и вредна. Теперь и я буду вынужден идти по лживой скользкой дорожке.

– В этом тоже я виновата? – Вопрос Аделаида Юрьевна задала безупречно вежливым тоном.

Митя осекся.

Действительно, сваливать на нее последствия собственных глупых ошибок – это уже слишком.

Но как же… тошно от этого всего.

– Тело в морге, – поднялся Митя. – Японский консул готов оказать вам содействие с похоронами. Прощайте.

Он успел сделать лишь пару шагов, когда услышал в спину тихое:

– Когда-нибудь вы поймете, Дмитрий Александрович. Когда у вас будет своя семья. Если она будет.