– Вы пришли за мной?

«Самарин, ты идиот!» – Митя буквально заорал про себя.

Он ведь слышал уже эту фразу и принял ее за оговорку, а потом просто выбросил из головы как несущественную. Но два раза случайно оговориться нельзя. И сейчас Дмитрий лихорадочно раздумывал, как лучше ответить.

– За вами. – Он сделал вид, что достает руку из кармана, но в последний момент остановился и лишь качнул полой пиджака с зажатым в кармане кулаком. – Пришлось пойти на крайние меры…

Она не испугалась. Лишь слегка сгорбилась, словно принимая неизбежное:

– Кольцо… Значит, у вас оно сработало. У меня нет.

– И не могло бы. Так зачем, Вера? Расскажете мне?

Она сцепила пальцы под широкими рукавами и уставилась на памятник:

– Она сама виновата. Все они. Одаренные.

– И чем же? – осторожно спросил сыщик.

– Я всегда была хорошей дочерью. Старалась, училась, выполняла всю работу. Чтобы заслужить от батюшки хотя бы улыбку, маленькую похвалу, доброе слово… Он добрый, но редко это показывает. Я не желала иной судьбы, как остаться с ним, при церкви. До конца жизни. Никто не знал молитв лучше меня, никто так усердно не оберегал храм и его традиции…

Вера помолчала, сжимая кулаки. Покусала бескровные губы.

– А потом появилась она. Надежда. Это было нечестно! Несправедливо! Почему ей достанется все лишь потому, что она одаренная? Зачем ей дар, когда она им даже не пользуется, потому что боится! Она не хочет приносить в жертву свою свободу, гордость, всю себя. А я могла бы!

Голос у Веры был отчаянный и грозил сорваться на крик. Митя молчал, не прерывая ее монолога. Пусть выговорится, пусть расскажет все, пока есть порыв. Видимо, давно у нее накипело.

– Отец всегда говорил, что этот артефакт важен для веры. Для Веры, понимаете? Не для Надежды!

«Аккуратней надо раздавать детям имена», – некстати подумал Самарин. И тихо спросил:

– Кто вас надоумил пойти к бабушке?

– Никто, – сверкнула она глазами в сумраке. – Я сама пошла. Отец оставил меня в храме на ночь – каяться за леность. Я заслужила, потому что плохо почистила ложки. Я молилась там и вдруг поняла, что если принесу батюшке кольцо, он оценит мое усердие. Что я заслужу его любовь и прощение. Навсегда.

– Как вы добрались ночью до бабушкиного особняка?

– Я знала короткий путь, дворами, чтобы никто не заметил. И помнила, что в ее спальне всегда открыто окно. Я не думала, что так закончится… Лишь хотела убедить ее отдать кольцо. Она уже старая, зачем оно ей? Батюшка всегда говорил, что надо творить благие дела. Бескорыстно.

Митя похолодел – то ли от усилившегося ветра, ли от этой простодушной убежденности в голосе. Благое дело – поднять руку на старую женщину ради… побрякушки, пускай и магической?

– И что… пошло не так? – спросил он вслух.

– Она разозлилась и разгневалась на меня. Обозвала глупой девчонкой и велела идти домой. Я умоляла на коленях. Она сказала, что ей смешно и жалко на меня смотреть. Я сказала, что она сама дряхлая и жалкая и никакой силы в ней давно не осталось, один лишь вред и порча. Что отец нарочно прятал от нее свою одаренную дочь в монастыре, чтобы она никогда не узнала…

Митя представил себе эту картину воочию. Как Зубатова в длинной ночной рубашке хохочет своим булькающим смехом и презрительно смотрит на глупую девчонку. Мало ли она таких наивных девчонок повидала за двести пятьдесят лет?

А Вера продолжала:

– Когда я сказала про сестру, она перестала смеяться. Потом глянула на меня так свысока и ответила: «Иларион как был дураком, так и остался. Не ту дочку в монастыре запереть надо было». И такой гнев во мне поднялся, такая праведная ярость… Что я протянула руку, схватила, что попалось, и ударила… Чтобы она только замолчала. Мочи не было больше это слушать. Она упала и больше не встала. Я сняла кольцо…

– Сняли? – прервал ее Митя. – Вы оторвали палец.

– Не помню, – нахмурилась Вера. – Может быть. Я чувствовала в себе столько сил, такой порыв… Даже не поняла, как добежала домой. Помню, что по дороге пахло земляникой…

– Вам что – совсем не было страшно?

– Страх – он от неверия. Так батюшка говорит. А я в то мгновение верила всем сердцем, что поступаю правильно. Она обидела отца. Такого нельзя простить.

– Что же вы не отдали ему перстень, как хотели?

– Ждала, когда все уляжется. Боялась немного. Рано или поздно все бы забыли. Я спрятала среди цветов, а этот пес… Правильно отец говорит – маги на воле за морем совсем распоясались. Их надо держать в узде.

– Пожалуй, пока этого достаточно. Вы же понимаете, Вера, что мне придется вас сейчас арестовать?

Он вытащил из карманов руки, и девушка уставилась на Митины пальцы с изумлением и обидой:

– Вы… вы меня обманули!

– Нисколько. Вы сами додумали то, чего я не произнес. А вы сообщили достаточно, чтобы отправиться за решетку.

– Вы ничего не докажете! Я буду молчать. Слова не скажу.

– Я сопоставлю улики. Начнем с того, что убегая, вы оставили на заборе клочок ткани. Уверен, на вашем платье найдутся следы недавней починки.

Вера свела брови, опустила голову и вдруг… улыбнулась. Вскинула подбородок:

– У нас с ней одинаковые вещи. После стирки я случайно взяла ее платье. Целое. А она даже не заметила, что подол заштопан. Я скажу, что это она убила бабушку. Из зависти. Из жажды обладания ценным артефактом. Некроманты – они же такие… смертельно опасные, если их не обуздать.

Митя понял: так и скажет. И будет стоять на своем. Но в полиции и не с такими упертыми душегубами умеют работать.

– Ее ведь никто не знает, – горячо продолжала Вера, вдохновившись внезапно пришедшим в голову планом. – Никто не видел раньше. Кто ей поверит? А я – хорошая дочь. Всегда ею была.

– Хватит, – прервал ее Самарин. – Иначе к текущим обвинениям добавится еще одно. Сейчас мы поедем в полицию и…

– Не с-спеши…

Голос – тихий, вкрадчивый, шелестящий – возник, казалось, со всех сторон сразу. Митя оглянулся. По дорожкам между могилами клубился черный плотный туман, заполняя собой пространство, оплетая решетки оградок, затекая в малейшие ямки… Он стлался, медленно поднимался к коленям, густел и почти окружил их двоих…

– Что это? – спросила Вера. Не испуганно, а, скорее, удивленно. И даже протянула руку, чтобы потрогать зыбкую дымку.

«То, о чем я совершенно забыл», – обреченно подумал Митя и крикнул Вере:

– Беги! Быстро!

Она лишь растерянно приоткрыла рот и осталась на месте. А Митя бросился к ней… и не успел.

Тьма отшвырнула его небрежно и равнодушно. Как шавку. Как назойливую муху – отправив щелчком в последний полет. Летел Митя недолго – до соседней могилы, где проломил хрупкую ограду и врезался спиной в острую каменную грань пирамидального надгробья. Из легких на пару мгновений выбило воздух. Он попытался встать и закричал снова, обращаясь к незваной гостье:

– Постой, прошу! Давай обсу…

– Ты слово дал!

Она швырнула его еще раз – на этот раз сильнее. Это походило на удар огромного ледяного кулака в солнечное сплетение. Сыщик снова пропахал спиной гранитное надгробье и почувствовал, как по позвоночнику прокатилась жгучая боль, а ткань пиджака затрещала. Судорожно втянул воздух, кашляя и хрипя:

– Она же совсем девчонка! Глупая! Она не понимала, что творит!

Тьма не ответила. А на Митю навалилась холодная стена – будто его засыпало снегом в сугробе. Как в детстве, когда он был обычным деревенским мальчишкой. Где-нибудь в полях легко было провалиться по пояс. Особенно в начале весны, когда снег обманчиво плотный, слежавшийся, но уже пористый и дряблый. Одно неловкое движение – и ты в ловушке. Друзья похохочут, но подползут и протянут руку.

Сейчас руки ждать было неоткуда. Митя барахтался, безуспешно пытаясь выбраться. Он вдруг подумал, что тьме ничего не стоило бы отбросить его не плашмя на могилу, а швырнуть позвоночником прямо на острие пирамиды. И тогда – все.

Ей стало его жалко? Или ей вообще не было никакого дела до него – мелкого жука, который вздумал вдруг спорить? «Я дал слово», – напомнил себе Самарин. Но кто же знал, что все так обернется? Что убийцей окажется не матерый душегуб, а эта наивная дуреха, которой заморочил голову не в меру ретивый отец?

Она же толком не понимает ничего, потому что не видела иного обращения! Побудет за решеткой вдали от родных, раскается, поймет…

Надо остановить это, пока еще не поздно.

А туман уже закручивался в гигантский смерч от земли до неба, где сливался с тучами. И непонятно было: то ли из черных облаков прядется толстая витая нить, то ли из земли вырастает это огромное веретено, наматывающее на себя косматые волокна. И вращается все быстрее и быстрее…

Вера смотрела на это, распахнув глаза и не двигаясь с места.

Сыщик заметил, что к ним бежит еще кто-то. Торопливо и неловко, подобрав длинные юбки. Надежда. Еще ее тут не хватало.

– Уходи! Уходи отсюда! – кричал ей Митя, снова безуспешно пытаясь пошевелиться.

Слова его заглушил грохот сверху. Гроза набирала мощь, и гром гремел дробно и раскатисто – как аккорды двенадцатого этюда Шопена. В такт им посверкивали молнии, озаряя происходящее.

Призрачный «сугроб» держал крепко, и сыщик взвыл, дергаясь в последнем усилии, не желая смириться с тем, что вмешаться ему уже не дадут.

Надежда добежала, остановилась и растерянно заметалась между Митей и сестрой, не понимая, что делать. Клок тумана вдруг взметнулся вверх и ласково огладил ее по щеке. Надя слегка отшатнулась.

– Вторая пришла. Молодец, – прошелестела тьма. – Моим отпрыскам полезно посмотреть, как вершится правосудие.

– Суд? – оторопела Надежда. – Над кем? За что? Кто вы?

– И чему тебя учили, – вздохнула тьма и повернулась к Вере.

Конечно, поворачиваться ей было нечем – ни глаз, ни лица, ни фигуры в вихре тумана не было. Но Митя, пребывая в своей «снежной ловушке», как-то почувствовал, что субъект беседы изменился.

– Боишься? – спросила тьма у Веры.

– Н-не боюсь, – ответила та.

Она по-прежнему пребывала в каком-то оцепенении.

– Врешь, – усмехнулась тьма. – Все вы врете.

И Митя понял, что последняя фраза отчасти относилась к нему. Не поспоришь. Не то чтобы он врал, когда давал обещание, но надеялся, что в итоге как-то можно будет… выкрутиться. Договориться. Решить по-хорошему.

Болван. Так и не понял, с кем можно договариваться, а с кем нет.

– Ты лишила жизни свою родственницу, одаренную моей силой. Признаешь?

– Признаю, – кивнула Вера.

– Знаешь, что последует за этим?

– Я знаю «Книгу Жизни» наизусть. Я всю жизнь ее читаю.

– Вижу. Телесной смерти не боишься. Ты ее и не заслужила. Слишком легко. А вот душу твою есть куда отправить. Навеки.

Надя бросилась вперед:

– Нет, прошу вас! Пожалуйста! Не обрекайте ее на это! Она повинится и раскается. Умоляю! Или… заберите меня вместо нее! Я пойду!

Тьма даже не успела ответить, потому что Вера вдруг вышла из ступора, повернулась к сестре, толкнула ее обеими руками и с неожиданной злобой выкрикнула:

– Ты и здесь хочешь влезть вперед? Уйди! Меня выбрали, а не тебя!

Тьма засмеялась так, что поднялся шквалистый ветер, а на небе громыхнуло особо оглушительно.

– А ты мне нравишься, набожная душегубица! Люблю дерзких. Может, и послужишь еще, когда ума наберешься. Лет через пятьсот.

Надя отлетела назад и, наверное, упала бы, если бы ее не подхватил вдруг появившийся из темноты Зубатов.

А он что здесь забыл? Что их всех сюда вдруг потянуло? Кого еще ждать? Кузину Аделаиду? Или сам дух старушки Дарьи Васильевны?

С другой стороны, от Зубатова мог быть хоть какой-нибудь толк.

Лазарь Платонович подхватил Надежду за талию, вгляделся в лицо, потом перевел взгляд на Веру и просиял:

– Мать моя чума! Так вас двое!

А потом увидел основание черного смерча, поднял голову – туда, в небеса, где почти без перерыва били молнии… и вдруг склонился в глубоком поклоне:

– Госпожа…

Он произнес это с таким благоговением – как будто встретил не иначе как государя императора.

«Госпожа» не удостоила его ответом.

– С ума сойти! – озирался по сторонам Зубатов и вдруг увидел сыщика, который по-прежнему барахтался в призрачном «сугробе».

– Остановите ее! Сделайте что-нибудь! – крикнул Митя, надеясь, что некромант услышит в шуме грозы и рокоте грома.

Тот лишь непонимающе повертел головой. А потом развел руки и запрокинул лицо вверх:

– Вот это мощь! Первозданная сила!

Зубатов испытывал нескрываемый восторг. Черный ветер трепал его волосы, пиджак и брюки, а он наслаждался каждым порывом и смеялся – искренне и радостно, как ребенок.

«Он сошел с ума», – подумал Митя.

У ног Лазаря крутилась собака – подпрыгивая и неслышно повизгивая. И в частых вспышках молний сыщику казалось, что у Стикса взлетают длинные уши и отливает золотом шерсть…

Определенно, вокруг творился полный разгром.

А Веру между тем обмотало черным туманом почти по пояс… Как будто незримая сила связывала ее по рукам и ногам…

Надежда очнулась первой и схватила Зубатова за рукав:

– Послушайте! Сделайте же что-нибудь!

– Я не вмешиваюсь в дела Смерти.

– Тогда я вмешаюсь!

Она стояла там – маленькая и гневная. Отчаянная. Яростная.

Надежда вытянула руки и начала тащить туманную «пряжу» из смерча, который за последние минуты вырос и превратился уже не в канат, а в толстое дерево. Не обхватишь.

Волосы у нее на лбу взмокли, ветер трепал юбки, но она тянула и тянула, и наматывала тьму в руках как клубок. Быстро, нервно. Получалось нечто рваное и комковатое. А она плела и плела – пока клубок не вырос до размеров футбольного мяча. Потом дунула на него и что-то прошептала, отчего шар засветился призрачным зеленым светом.

Зубатов наблюдал за этим с некоторым удивлением. А Митя – с надеждой. На мгновение ему показалось, что у нее что-то получится.

Надя размахнулась – и бросила клубок в самую середину безумного вихря.

Светящийся мяч врезался в ствол и… растворился без остатка. А тьма расхохоталась – издевательски и с нескрываемым сарказмом:

– Какая прелесть! Ты что – намеревалась покалечить меня… моей же силой?

– Госпожа, простите ее, она не ведает… – снова склонился Зубатов.

– Так объясни! – походя бросила та.

Некромант сделал какой-то хитрый пасс пальцами – и Надя вдруг обмякла и начала заваливаться. Зубатов поймал ее в последний момент и вскинул на руках.

«Мерзавец, – подумал Митя. – Разберусь с ним, как только освобожусь».

Ветер поднялся до ураганного, наверху беспрестанно грохотало, а молнии то и дело полыхали, освещая кладбище. Веру скрутило уже по плечи – она казалась спеленутой куклой, лишь в глазах метались удивление и страх. Смерч разросся до нескольких метров в обхвате и кружился так, что начало мельтешить в глазах… Странно, что до сих пор с неба не упало ни капли.

«Вот и все», – отстраненно подумал Самарин.

А вихрь вдруг начал… выворачиваться наизнанку. Меняться. И на сыщика вдруг накатила неодолимая тошнота. И чувство отвращения. Очень знакомое, при этом почти забытое и донельзя мерзостное.

В детстве, когда он болел и лежал в горячке, оно несколько раз его посещало. Он назвал это ощущение – «большое-маленькое». Это было сложно объяснить, но ему, лежащему в бреду под толстым одеялом, тогда казалось, что одеяло это – плотное и давящее, как будто сверху положили слона. И одновременно оно было омерзительно тонким и невесомым – как паутина. Эти два состояния сменяли друг друга каждое мгновение, и от этого становилось невыразимо тошно и хотелось выпростать наружу если не всего себя, то хотя бы руку, чтобы не чувствовать этой мерзкой двойственной расплывчатости…

Сейчас, когда смерч выворачивался наружу, происходило то же самое. Что-то настолько невыносимое, что Митя не мог оторвать взгляда. Там, внутри (снаружи) вихря мелькали тени (свет), появлялись силуэты (линии), возникали звери (птицы), прорастали деревья (скалы), брели куда-то люди (чудовища). Картинки менялись со все возрастающей быстротой, перетекали друг в друга, деформировались, множились, как стекляшки в калейдоскопе… Тошнота подбиралась все выше, но Митя не мог оторваться от этого зрелища…

Краем глаза он уловил движение оттуда, где стоял Зубатов. Тот по-прежнему держал бездыханную Надежду на руках и яростно кричал что-то. Сквозь свист ветра и грохот грозы до Мити долетали лишь слабые отзвуки:

– …за! …рой …за!.. от!

Митя дернул головой и снова уставился туда – где раскручивался (закручивался) безумный вихрь, от которого противно подкатывало к горлу, но невозможно было отвести взгляд…

Зубатов коротко взвыл, неаккуратно бросил девушку на землю и снова крутанул пальцами обеих рук, выделывая какой-то невероятный жест.

Хлоп!

Из ближайшей могилы выскочила и зависла в воздухе медная ваза. Позеленевшая от времени и в комьях земли.

Чпок!

Отлетела притертая воском крышка.

Пш-ш…

В воздух поднялось облако праха и торпедой понеслось на Митю – прямо в лицо, запорашивая глаза и лишая зрения. Мелкая пыль тут же залетела в нос и в горло, забилась под веки и заскреблась там крохотными песчинками, заставив зажмуриться.

Сыщик чихал и плакал, тер глаза руками, вызывая все новые вспышки боли в веках. И никак не мог проморгаться…

«Скотина, – шептал он сквозь слезы. – Нелюдь некромантская. Убью».

Последнее, что он услышал, – очередной раскат грома. Торжествующий и яростный. И тонкий, постепенно затихающий, девичий крик.

Потом на пару мгновений наступила оглушающая тишина.

И тут же хлынул ливень.