Утро для Мити началось не совсем привычно. Направляясь спросонья в туалетную комнату, он заметил у двери комок белого меха и не сразу вспомнил, что это. Матильда лежала, уткнувшись носом в щель у порога, и тихо вздыхала.

«Идиот», – отругал себя Самарин. Оделся, вынес собаку во двор и поставил на газон.

Она присела, понюхала землю, отошла в сторонку и улеглась на траву, не предпринимая никаких попыток не то чтобы убежать, но даже прогуляться.

Миска на кухне, в которую Даша со вчера накрошила вареного мяса и яиц, осталась нетронутой.

«И эту проблему тоже надо решать», – думал сыщик, глядя на собаку, снова уткнувшуюся носом в порог. Оставить здесь – не вариант. Ей и так тоскливо, а он весь день вне дома. Принести в полицию? Вряд ли Карась обрадуется такому соседству.

Уходя на службу, Митя сунул Даше три рубля, попросив купить для Матильды чего-нибудь вкусного.

Средства в этом месяце таяли стремительно, а внезапные похороны Яворского пробили солидную брешь в и без того похудевшем кошельке.

Денег занял Лев – у него они водились всегда.

– А где все? – удивился Митя, оглядывая кабинет, в котором не было никого, кроме Вишневского и Карася.

– Семен по делу инженера Федоськина уехал. Ищет того, кто продал танцовщице снотворное. Михаил… честно говоря, не могу предположить, где Михаил. Он в последнее время как-то манкирует графиком. А это в нынешней ситуации чревато.

– Подозреваю, что Мишка влюбился.

– Это очень некстати, – сухо заметил Вишневский. – Инспекция все еще работает. И раз уж у нас нет срочных происшествий – займись, пожалуйста, протоколами, проверкой и надлежащим оформлением дел. – И Вишневский водрузил перед Митей большую стопку папок.

– Ох, только не это.

– Именно это. Я уже все разложил. Но подписи за тебя я ставить не буду. У этих проверяющих очень педантичный подход.

– Ладно, ладно…

Почти весь день Митя методично перечитывал старые протоколы, подписывал документы и оформлял дела для архива. И в этой монотонной деятельности через пару часов обнаружилась если не привлекательность, то неплохая возможность обдумать дело старушки Зубатовой.

Дело двигалось… никак.

Где-то и что-то было упущено. Но где и что? Озвученный три дня назад ультиматум – всего лишь пустышка. Жест отчаяния, не более.

Вместо того чтобы думать, анализировать, искать улики и мотивы – просто запугал группу людей. Прогрессивная методика, ничего не скажешь.

А если Горбунов не прав и убийство совершил кто-то из местного воровского отребья? Или все-таки приезжий лихой человек, которого наняли для одного дела и который уже давно покинул пределы Москвы?

А откуда тогда Стикс принес кольцо? Где нашел?

Или находку «нечаянно» подбросил кто-то из Магистерия? Или один из работников приюта для животных? Они ведь, как заметила хозяйка, на дух Зубатову не переносили. Но алиби же… А круговая порука?

Самарин просматривал старые дела… Всегда был мотив. Всегда была зацепка, пусть небольшая. Даже в деле Визионера их было достаточно. А тут ничего толкового, кроме смазанного следа на подоконнике и клочка ткани в решетке забора. Да и убийца ли оставил тот клочок…

Кажется, придется и вправду блефовать до конца. Взять перстень и снова собрать этих прекрасных родичей вместе… Достал оружие – изволь стрелять. Иначе слова эти – пустая угроза.

Никто из родственников Зубатовой в течение дня не объявился и не позвонил. Кроме Хауда, который сообщил, что все готово и церемония состоится, как запланировано.

* * *

Из здания редакции Соня выходила в полном смятении.

День вообще не задался с самого утра.

В коридорах университета к ней подошла сзади Лиза и зашипела на ухо:

– Ну что, довольна, да?

– Лиза, о чем ты?

– Сама знаешь! Он написал заявление, что увольняется! И со мной не хочет говорить! Это ты во всем виновата.

– Лиза, это неправда. Зачем ты так?

– А затем! Кто тебя просил влезать? Он говорил, что разведется. А теперь, теперь… – Лиза задыхалась и пыталась сдержать слезы. – Думаешь, самая умная, да? Только у тебя все должно быть хорошо? Не переносишь, когда другие счастливы? Не хочу тебя больше знать!

И Лиза убежала, яростно цокая каблучками и размахивая пышным подолом.

– Что это с ней? – осторожно спросил подошедший гребец Ильинский.

Соня лишь вздохнула.

– Ты мне не поможешь с древнерусской литературой? – продолжил Денис. – Этот Грозный с Курляндским…

– С Курбским, – механически поправила Соня.

– Вот-вот. Я вообще ничего не понял.

– Пойдем, – грустно ответила она. – Риторики сегодня не будет. Займем время.

На оставшихся парах Лиза нарочито сидела как можно дальше от бывшей подруги.

А в редакции «Московского листка», куда Соня забежала ненадолго после учебы, тоже было… тревожно.

Сотрудники перешептывались и как-то странно на Соню косились. Наконец к ее столу подошел Матвей Волк и, немного тушуясь, начал:

– Софья, вы только не волнуйтесь, пожалуйста…

И Соня немедленно начала волноваться.

– Моноплан Полины Нечаевой, он… задержался. Точнее, его не могут обнаружить. Пока. Я на связи с американским обществом воздухоплавателей. Они знают ее маршрут и выслали навстречу свои аэропланы. И еще морские суда там караулят. К сожалению, связаться с ней невозможно…

– Она отказалась от радиостанции. Чтобы снизить вес. – Соня закрыла лицо руками.

– Прошу вас, не надо думать о плохом. Она просто могла потерять скорость или немного сбиться с маршрута. У нее достаточный запас топлива. Время есть. И еще там сегодня низкая облачность, может быть, ее моноплан просто не виден…

Чем больше говорил Матвей Михайлович, тем хуже становилось.

Вот так, значит. Плохое предчувствие не обмануло.

Соня что-то ответила Волку – сама не помня что – и вышла из редакции.

Настроение было самым подходящим для похорон.

Софья подняла голову, глядя на хмурые тучи, неотвратимо закрывающие голубое весеннее небо. Сегодня обещали первую в этом году грозу.

В цветочной лавке она купила тюльпаны. Желтые. И пока шла по аллеям кладбища, думала, как сейчас расскажет Мите все – про Озерова и Лизу, про Полину, про последние тетушкины выходки. Расскажет и даже всплакнет, потому что слишком много навалилось плохих новостей за последнее время.

И не сказала ничего.

Потому что лицо у Мити было такое же безрадостное. Еще ему чужих проблем сейчас не хватало.

Так что она молча подошла и взяла его за руку, переплетя пальцы, и почувствовала, как его рука сжалась в ответ.

Еще у вырытой ямы стоял унылый Петр Алексеевич Хауд из похоронного бюро – в черном костюме и с траурной лентой на рукаве.

«Что-то я слишком часто хожу на похороны, – подумала Соня. – Как бы это не стало плохой традицией».

– Больше никого не будет? – спросил Хауд, поправляя пышный венок с красной лентой и надписью «От скорбящих коллег».

Митя отрицательно покачал головой.

– Что ж… – сказал Петр Алексеевич. – Сегодня мы провожаем достойного и хорошего человека – Эдуарда Витальевича Яворского, талантливого пианиста, который прожил долгую и насыщенную жизнь. Да будет светел его последний путь. Дмитрий Александрович, скажете что-нибудь?

– Я… – Митя замялся. – Мы не очень хорошо были знакомы. К сожалению, нам удалось пообщаться совсем немного. Думаю, мы могли бы стать добрыми соседями. Мне жаль, что этого не случилось. Но я рад, что успел узнать его.

– Если вы не против, я бы хотел прочесть стихотворение. Оно совсем новое. Его написал Николай Гумилев.

Митя с Соней кивнули.

Читал Хауд тихо и задушевно. Соня смахнула слезу и задрала подбородок вверх – туда, где продолжали сгущаться тучи.

Какой тоскливый день.

Петр Алексеевич дал знак рабочим, а сам снял покрывало с предмета, который все это время стоял возле могилы. Под тканью обнаружился патефон.

– Ну вот. – Похоронщик покрутил ручку, установил иглу, и благостную тишину места взорвали мощные фортепианные аккорды.

– Будет гроза, – сказал Митя и тоже посмотрел на небо. – В прошлый раз, когда я слышал эту музыку, тоже случилось наводнение.

Когда все было закончено, Петр Алексеевич пригласил их на поминальный чай.

– Что-то я не слышу Клару Аркадьевну, – заметил Митя. – Обычно ее… так много.

– У нее очередной прожект, – меланхолично улыбнулся Петр Алексеевич. – Я предложил ей руководство питейной лавкой. Она любит новое, и эта идея, кажется, очень ее увлекла.

– Как вы? В целом…

– Неплохо. – Хауд поставил на стол блюдо с ватрушками. – Было непросто, мы долго выясняли отношения. Но теперь пытаемся… договориться.

– Хорошо, – кивнул Митя.

– Иногда мне хочется опустить руки, но потом случается что-то… Как раз сегодня… – Петр Алексеевич повернулся к Соне. – Я рассказывал Дмитрию Александровичу о своем маленьком увлечении. Я пишу стихи. Но их нигде не публиковали. А сегодня напечатали в газете, представляете? В «Московском листке».

Хорошо, что Соня в этот момент откусила ватрушку, так что смогла лишь вытаращить глаза и кивнуть головой. И запить новость большим глотком чая.

Вот это да! Непейков нашелся! Кто бы мог подумать?

А Хауд уже повернулся к Мите:

– Вы были правы. Надо продолжать делать то, что нравится. И когда-нибудь эти усилия будут вознаграждены.

Часы на каминной полке пробили семь, и Соня спохватилась:

– Простите, мне уже пора. Я должна быть дома.

– Я провожу, – подскочил Митя.

– Не надо, останься. Увидимся позже. Спасибо за церемонию, Петр Алексеевич. Было очень трогательно.

Дома ее встретила напряженная тишина. Лишь из-за дверей гостиной доносились негромкие голоса. Соня осторожно толкнула дверь и застыла на пороге.

В комнате сидели отец, матушка и тетушка Леокадия. И разговор между ними, судя по лицам, был непростой.

– Соня, ты вовремя, – улыбнулся отец. – Проходи, милая, присядь. Нам надо серьезно поговорить.

Фраза эта, как знала Соня по опыту, не предвещала ничего хорошего.

* * *

– Очаровательная барышня, – заметил Хауд, когда Соня ушла.

Сыщик кивнул. Наверное, надо было настоять и проводить ее домой. Зачем он тут остался? Не то чтобы общество Петра Алексеевича тяготило, напротив – здесь было как-то спокойно. И даже маленькие Хауды не показывались и не были слышны.

– Дети ушли на спектакль, – сказал похоронщик, как будто прочитав Митины мысли. – В театре Наталии Сац сегодня дают «Маугли». И насколько я знаю своих чад, они непременно уговорят няньку сводить их потом в кондитерскую.

– Жизнь продолжается.

– Всегда.

– Честно говоря, я не должен сейчас здесь сидеть. А тем более – беседовать с вами.

– Это из-за того… требования, которое вы озвучили на именинах бабушки?

– Именно. Вы все у меня под подозрением. По-прежнему.

– Скажу откровенно, ваш ультиматум вызвал большой эффект. Были обвинения, обиды, подозрения. Кое-кто даже разругался вдрызг…

– Однако признания ни от кого я так и не услышал.

– Может, вы все-таки ошиблись? – Хауд подлил еще кипятка в чашку. – Родня у нас, конечно, разная, но…

– Очень разная. Я почти месяц за всеми вами наблюдаю. Кто-то взывал к моей совести, кто-то к чувству долга, от меня просили сочувствия, понимания, пытались соблазнить, купить, убить даже…

– Это семья, – понимающе отозвался Петр Алексеевич. – Она многогранна, как октаэдр. Мне кажется, бабуля видела нас всех насквозь. Со всеми достоинствами и пороками. Видела наперед, какими мы станем. Помню, Клара лет десять назад жаловалась ей, что я начинаю лысеть. Бабушка ей ответила: «Радуйся, дура! Тебе на него лысого еще много лет любоваться!»

«Уж это она точно видела и знала», – подумал Митя.

Но как же Зубатова не увидела того, кто ее в итоге прикончил?

– Я пойду, пожалуй, – поднялся Самарин. – Гроза скоро, не хочу промокнуть. Спасибо за церемонию и за чай.

– Удачи, – пожал ему руку Хауд.

На кладбище почти совсем стемнело. Тучи продолжали наползать друг на друга и уплотняться. И там, где соседство их становилось совсем уж тесным, раздавались недовольные раскаты грома – пока приглушенные, ворчащие.

Митя прошел мимо свежей могилы Яворского, двинулся дальше по аллее – туда, где тремя днями ранее был устроен поминальный пикник. Следы его, конечно же, к этому времени убрали.

На зубатовской могиле в сумраке белели цветы. И рядом стояла фигура в черном, сложив руки пирамидкой.

Самарин подошел – спокойно, неслышно, но не таясь. Встал в нескольких шагах рядом, поймал быстрый, искоса, взгляд и услышал тихое:

– Вы пришли за мной?