Из стопки свежих писем Соня сразу выудила конверт со знакомыми уже кругленькими буквами. Переписка с таинственной Н. (она все-таки оказалась барышней!) продолжалась. Софья вдруг поняла, что ждет этих писем с нетерпением. Особенно сейчас, когда Полина улетела за океан, а Митя настолько погрузился в работу, что совершенно забыл о других делах.

Беседовать с новой подругой (Натальей? Надеждой? Ниной?) было увлекательно. И Соня уже не разбирала, помогает ли она этой перепиской больше собеседнице или самой себе. Впрочем, не все ли равно? Хорошее приятельство и дружба – отношения обоюдные. Ты что-то даешь другу словами, он возвращает. И обоим от этого тепло. С приятным тебе человеком можно вместе и порадоваться, и погрустить. А подруга по переписке Соне все больше нравилась.

«Здравствуйте, Соня! Я очень смеялась и в то же время переживала, читая ваши впечатления о визитах с тетушкой Леокадией в больницы и другие учреждения. Вижу, вам порой непросто держать себя в руках и оставаться вежливой и учтивой. Я вами восхищаюсь. А тетушку вашу немного жалею.

В месте, где я выросла, тоже была одна пожилая прихожанка с непростым характером. Много ворчала и часто была раздражена. Моя наставница говорила, что не следует принимать это недовольство на свой счет, что часто внешняя неприязнь – лишь отзвук внутренней боли и одиночества.

Бывает, что человек теряет себя в заботе о других. Теряет настолько, что сам уже не помнит, кем он был и о чем мечтал. И оттого бьет людей словами в надежде, что они его не забудут. Даже такого – обиженного и возмущенного. Может быть, и вашей тете просто нужно немного внимания оттого, что ей одиноко?

Моя наставница была очень мудрая женщина и часто говорила слова, похожие на ваши. Что следует прислушиваться к велению сердца и разума. Что долг не может считаться исполненным, если ты отдаешь его лишь из страха или вследствие установленного порядка. Она была очень прогрессивной женщиной, несмотря на то что жила в крайне консервативном обществе.

А еще я вам немного завидую. Не сочтите это признание за бестактность, но я пишу искренне и без всякого злого умысла. Завидую тому, что в вашей семье такие разные и непростые отношения. Пускай случаются недомолвки или упреки, но вы все любите и поддерживаете друг друга.

У нас дома совсем не так. Я долгое время не знала близко свою семью. И воссоединилась с ней совсем недавно. Соня, милая, я так этого ждала, у меня было столько чаяний! О том, как я обниму их и буду долго рассказывать о своих мечтах, слушать родных и узнавать их, о том, что полюблю их всем сердцем…

А вышло… совсем иначе. И мне горько от этого. Я смотрю на них почти как на чужих людей. Да простит мне Диос Милосердный эти злые слова, но я не чувствую того, что должна была бы. Матушка моя – добрая и честная женщина, но молчалива и запугана. Она живет лишь молитвами и заботой о чистоте дома. Батюшка – человек набожный и взыскательный. Он постоянно твердит, что я в неоплатном долгу перед ним и церковью и судьба моя – отработать этот долг усердным пожизненным служением. И даже обретенная сестра, с которой мы оказались так похожи, совсем не рада моему появлению… Такое чувство, что мои родные видят во мне лишь какой-то символ, функцию, которую я непременно должна исполнить. И совсем не считаются с моими желаниями.

Соня, милая, вы за эти недели стали мне ближе, чем моя семья, проявив ко мне искреннее участие! Я так благодарна за это. Чувствую, еще немного, и я смогу рассказать вам свой самый большой секрет. Но не сейчас. Пока я еще не готова.

Вы говорили, что надо больше общаться с людьми, и я стараюсь следовать вашему совету. К нам иногда заходит один юноша, очень дружелюбный и простой. Мы несколько раз поговорили, и он позвал меня в зоосад. Я согласилась, представляете! Сама до сих пор не могу поверить. Батюшка об этом не знает. Я просто чувствую, что свободы поступков с каждым днем мне остается все меньше, и настанет час, когда я тоже перестану быть собой…

Мне очень хотелось бы перед этим хоть одним глазком взглянуть на диковинных зверей со всего света…»

Соня задумалась, подтянула к себе чистый лист и начала писать ответ:

«Доброго дня вам, дорогая Н.! Надеюсь, он будет для вас добрым. Я вижу, как вам непросто, и искренне за вас волнуюсь.

Знаете, я хожу на занятия дискуссионного кружка, и на последней встрече преподаватель рассказал нам о манипуляциях и слабых точках. Это такие уязвимые места в каждом человеке, на которые вольно или невольно могут надавить другие люди. И это бывает очень неприятно. Мне кажется, ваша слабая точка – это чувство долга и мнимой вины. Вам не за что укорять себя. Иначе выходит, что забота о вас была для ваших родителей лишь долгосрочной инвестицией, а не проявлением искренней любви. Странно слышать это. Если они – участливые люди, наверное, стоит донести до них эту мысль. Что ваша благодарность и признательность – и есть самая ценная прибыль, и было бы несправедливо обесценивать эти чувства…»

Через десять минут Софья закончила письмо, заклеила конверт и взялась просматривать остальную почту. На глаза попался очередной опус Непейкова. Она открыла конверт, пробежала глазами строки и вдруг нахмурилась. Перечитала снова. И вместе с письмом направилась в кабинет главного редактора.

Валерий Сергеевич был расслаблен и благодушен:

– А, Софья, проходите. Отличный репортаж, кстати. Вы молодец.

– Благодарю. – Она присела, протягивая Чабанову лист бумаги. – Вы знаете, мне кажется, это сочинение достойно того, чтобы его напечатали.

– Неужели? – Главред выхватил лист, прочитал. – Кхм… кхм… А ведь и вправду недурно. И Трофим Трофимыч как раз статью пишет на ту же тему. Эта ода прекрасно оттенила бы, так сказать… Кто автор?

– Непейков. – Соня опустила голову, чтобы скрыть невольную улыбку.

– Шутите? – Чабанов снял очки и протер линзы, снова перечитал стихотворение. – Неужто научился через пять лет? Проникновенно как написал, с чувством… Уговорили, поставим в номер.

– Спасибо! Я напишу ему ответ.

В общем кабинете к ней подскочил Матвей Волк:

– Соня, хорошие новости! Авиатриса Нечаева успешно приземлилась в Париже. Там она отдохнула, дала интервью и сегодня утром стартовала в Америку с аэродрома Ле-Бурже. Французы провожали ее овациями. Говорят, сам президент Мильеран приехал на летное поле.

– Это так волнующе, Матвей Михайлович. А когда она будет в Америке?

– Должна быть завтра к вечеру. К нашему вечеру. Там-то будет утро. Держим кулаки за успешную посадку в Нью-Йорке!

Соня вновь уселась за свой стол и взяла конверт от письма Непейкова. Он столько раз писал в редакцию. Наверное, будет очень рад узнать, что его наконец опубликуют.

Софья в недоумении уставилась на обратный адрес. Как-то раньше совсем не обращала на него внимания. На конверте значилось: «Ответ прошу направить в канцелярскую лавку в Проточном переулке. Непейкову, до востребования».

Неожиданно. И удивительно, что фамилия графомана тоже начинается на Н. И письма он отправляет через ту же лавку, что и Сонина новая подруга по переписке. Может ли случиться, что эти двое – на деле один человек?

Нет. Невозможно. Соня отогнала эту мысль как совсем невероятную.

Но в лавку, так и быть, сегодня придется отнести два письма.

* * *

«Ты знаешь, что там», – твердил себе Митя, но продолжал негромко стучать в дверь Яворского, надеясь, что тот сейчас откроет. Добредет, медленно шаркая, и откроет.

– Эдуард Витальевич!

Тишина.

И собака продолжает плакать.

«Ты знаешь, что случилось. Ты же видел его той ночью, когда примерил кольцо».

Самарин вернулся к двери соседа через несколько минут – с дворником Федором и запасным ключом. Последний пролез в замок, преодолев небольшое сопротивление: за дверью что-то железное стукнулось о пол и звякнуло.

Зашли в квартиру.

– Может, не надо, Дмитрий Александрович? – опасливо спросил Федор.

– Я полицейский, – напомнил ему Митя.

Яворский лежал в постели. Очень спокойный и безмятежный, с закрытыми глазами. Матильда пристроилась рядом, тихо поскуливая. Митя положил пальцы на бледное сухое запястье. Холодное. Повернулся к дворнику и отрицательно покачал головой.

– Ох, Диос Милосердный! Преставился, значит, дедушка. – Федор стянул картуз, засунул под мышку и сложил пальцы пирамидкой.

Самарин достал из кармана блокнот с карандашом, вырвал лист и набросал на нем цифры:

– Позвони на этот номер. Попроси доктора Шталя. Пусть приедет вместе с бригадой. Иди. Я здесь побуду.

Дворник ушел, а Митя отворил дверцу шкафа возле кровати, отыскал чистую простыню, накрыл тело. Попытался убрать собаку с одеяла. Та лишь тихо взвизгнула и уперлась лапами. Слабо, но настойчиво.

Пусть. Митя уселся в кресло в ожидании. Вспомнил, как Яворский исполнял «Пляску смерти». Самозабвенно, талантливо. Он действительно был хорошим музыкантом. Интересно, осталась у него родня? И надо бы известить руководство симфонического оркестра. Все-таки он там столько лет играл…

– Работаешь, не выходя из дома? – Шталь зашел с широкой улыбкой на губах, но, увидев Митино лицо, стал серьезным. – Твой сосед? Знакомый?

Самарин кивнул. Глеб откинул простыню, прощупал пульс, отодвинул веко… Мите смотреть на это не хотелось. Через пару минут Глеб накрыл тело обратно:

– Полагаю, умер во сне. Возраст, сам понимаешь… Подозреваешь внешнее воздействие? Или самоубийство?

– Нет, – ответил Митя. – Вероятно… Что-то с ногой. Может быть, тромб.

– И давно ты диагнозы ставишь? – пробормотал Шталь. Без издевки, скорее – с некоторым удивлением.

Митя смотрел на него и не мог отделаться от видений ночного сна. От голоса Глеба в телефонной трубке, который был таким отстраненным и чужим. Что могло произойти, после чего лучший друг перестал с ним общаться? На миг сыщик ощутил неудержимое желание броситься домой, вытряхнуть из жестянки перстень, чтобы… Чтобы что? Чтобы привести в исполнение то, что рассорит их навсегда?

– Эй, ты в порядке? – Глеб привычно взлохматил волосы. – Ты вроде не говорил, что вы с этим старичком так приятельствовали. Соболезную.

– Я в норме. Увези его, пожалуйста, я с тобой позже свяжусь.

Матильда бросилась за носилками. Митя ее поймал. Весила она совсем немного – комок белого меха да тощие лапы.

Самарин прихватил из квартиры соседа ошейник с поводком, запер дверь. Выслушал дома причитания и вздохи от Даши, которая посокрушалась над «бедным дедулечкой» и пообещала присмотреть за «животинкой».

Смотреть на Дашу сыщик тоже не мог. Слишком уж разительно она отличалась от той, что приснилась ночью.

«Ненавижу сны», – думал Митя, поднимаясь снова в квартиру Яворского. Проверил бюро и рабочий стол в поисках важных бумаг. Может, найдутся письма родственникам, номера телефонов, завещание… Ну хоть что-нибудь. Ничего полезного. Ноты, записки прислуге, снова ноты… Паспорт. А это пригодится.

Вернулся к себе и телефонировал Вишневскому с просьбой найти родню музыканта.

Начинался второй день ультиматума.

По коридорам Московской императорской консерватории сыщик плутал довольно долго, поскольку никто из встреченных им людей понятия не имел, кто такой Яворский и к кому Мите следует обратиться. В конце концов, его отправили в кабинет какой-то Зиночки, которая точно должна была знать, что делать.

Зиночке было под пятьдесят лет и под сотню килограмм веса. На табличке на двери ее кабинета значилось: «Чиндяйкина З. И. Председатель профсоюзной комиссии».

Зиночка оказалась очень деятельной дамой. Выслушала Митю, задала уточняющие вопросы и хлопнула на стол объемный гроссбух.

– Ага, был такой, – ткнула она пальцем с блестящим красным ногтем в нужную строку. – Ушел на пенсию пять лет назад, взносы платил исправно. Вы его родственник?

Митя неопределенно кивнул.

– Значит, фотокарточку в холле повесим с соболезнованием. Вы фотокарточку принесли?

– Нет.

– Ну как так? Ладно, посмотрю в архиве, может, найдется. Венок… На венок положено пять рублей. «От скорбящих коллег». Стандартная надпись. Куда венок прислать? Когда похороны?

– Я не знаю, – растерялся Митя.

– Что-то вы не подготовились совсем. Я тут стараюсь для вас, организую все. Узнайте. Сообщите. Мы как профсоюз от своих обязательств не увиливаем. Положен венок – будет венок. Визитную карточку возьмите. И телефонируйте мне потом, куда прислать.

Лев Вишневский в свою очередь тоже ничего приятного не сообщил:

– Записей о браке или о детях господина Яворского я не обнаружил. Также нет сведений о каких-либо родственниках. Завещания тоже не имеется. Глеб уже сделал вскрытие в срочном порядке и прислал заключение. Это был тромб в ноге, который оторвался.

«Значит, придется самому», – понял Митя и, поколебавшись, попросил телефонистку соединить его с похоронным бюро «Тихий угол».

Трубку, слава Диосу, взял Петр Хауд, а не его жена. Внимательно выслушал, задал вопросы и сообщил, что перезвонит через полчаса.

Не соврал.

– Дмитрий Александрович, я все выяснил. – Хауд немного волновался, но говорил уверенно. – Ваш… сосед, хоть и не заслуженный артист, но как музыканту со стажем ему все равно полагается вспомоществование на похороны от Управления культуры. Я могу заняться. И еще: есть хороший участок и удобное время на завтра, в пять часов пополудни. Подойдет?

– Так быстро?

– Клиентов много, – замялся Хауд. – Клара… Да, в общем, неважно. Или только через неделю получится.

«А зачем тянуть? – подумал Митя. – Родни нет. Бывшим коллегам, кажется, все равно. Придет кто-нибудь завтра – хорошо. Не придет – значит, никому больше Яворский не нужен».

– Хорошо. Пускай в пять.

– Какой гро…

– Выберите сами, Петр Алексеевич, все, что необходимо. Чтобы было не очень дорого, но прилично. Полагаюсь на ваш вкус.

– Как скажете. Священник будет нужен?

– Не заметил, чтобы покойный был особо набожен.

– Значит, нет. Как полагаете, какую музыку он бы хотел услышать на прощание?

– Боюсь, оркестр я уже не потяну.

– Я придумаю что-нибудь. Необременительное.

– Тогда… – Митя на пару секунд задумался. – Двенадцатый этюд Шопена. Революционный. До минор.

* * *

Соня пробыла в канцелярской лавке почти полчаса – дольше оставаться было уже просто неприлично. Особенно учитывая, что купила она лишь пару карандашей (совершенно ненужных), а остальное время провела, беседуя с управляющей. А если быть совсем честной – то и дело бросая взгляды на коробку с письмами в надежде, что кто-нибудь явится за корреспонденцией. Кто-нибудь, похожий на поэта Непейкова или таинственную Н.

Увы, никто за письмами не зашел.

Соня шла по улице, размахивая портфелем и радуясь тому, что в Москве окончательно потеплело. Скоро завершится последняя учебная сессия, и до осени можно будет отдыхать. Ну, почти отдыхать. В редакции летом работы тоже немного, и Валерий Сергеевич уже предупредил, что при желании Соня может взять длинный отпуск. Отпуск! Впервые в жизни! Настоящий.

Соня подумывала о том, что можно будет поехать к тете Саше в Абрамцево. Та с приходом весны начала в усадьбе ремонт и намеревалась принимать гостей в почти готовом к открытию музее имени Саввы Мамонтова. Тете Саше точно не помешала бы помощь.

Эти мечты слегка омрачала лишь тетушка. Леокадия Павловна с Сониной помощью методично обходила московские лечебницы и частных врачей, но нигде не услышала диагноза, который бы ее удовлетворил. Может, потому, что тетушка меняла диагнозы так же часто, как и докторов?

Вчера у нее было низкое давление, а сегодня – слишком высокое. На прошлой неделе болела голова, теперь же – ноги. Упадок сил сменялся повышенной возбудимостью, а люмбаго – несварением.

Может, тетушке и вправду не хватало внимания? Каждый из лекарей выслушивал ее внимательно, порой по часу, и давал рекомендации, которыми Леокадия Павловна начинала пренебрегать, едва выйдя за порог.

А если предложить ей поехать вместе в Абрамцево? Вероятно, это может помочь, но тогда первый Сонин отпуск будет испорчен бесповоротно…

Она вдруг поняла, что ноги вынесли ее на Покровку, к знакомой чайной, где собирался дискуссионный кружок. Сегодня встречи не предполагалось, но Софья толкнула входную дверь, намереваясь выпить чаю с пирожными. Птифуры здесь были чудо как хороши.

И сразу наткнулась на парочку в углу. Преподаватель Озеров обнимал за талию однокурсницу Лизу Барсукову и губами искал что-то у нее за ухом. Искал так активно, что сережка в ухе дергалась и поблескивала, а Лиза глупо хихикала. Соня замерла от неожиданности и наткнулась на Лизин взгляд. За пару секунд улыбка на ее лице сменилась растерянностью, а потом – смятением. Елизавета стремительно покраснела, вскочила и бросилась в дамскую комнату.

– Лиза, куда вы? – оторопел Могислав Юрьевич и теперь тоже увидел Соню. Натянуто улыбнулся. – М-да… Неожиданно.

Софья молчала, не в силах придумать подходящие к ситуации слова. Ну ладно Лиза, но он-то преподаватель! Женатый человек! Одно дело – безобидный флирт на расстоянии, но чтобы так…

– Софья, боюсь, вы все неправильно поняли, – первым нарушил молчание Озеров.

– А что я не так поняла, Могислав Юрьевич?

– Со стороны могло почудиться, что мы со студенткой занимались чем-то неподобающим, но, поверьте, это не так. Вам просто показалось.

Соне такой поворот разговора совсем не понравился.

– Могислав Юрьевич, помните, вы нам как-то рассказывали про словесные подтасовки? Там был один из пунктов… как же это… заставить человека усомниться в своей памяти. Убедить его, что он принимает мнимое за реальное. Я уверена, что видела то, что видела.

– А вы хорошая ученица, – слегка поморщился Озеров. – Что ж, предлагаю просто забыть этот мелкий инцидент. У всех случаются промахи.

– Вы взрослый человек. Женатый! А она… очень наивная и доверчивая.

– Софья, вы же умная барышня. Не будем раздувать из мухи слона. Всего лишь один ничего не значащий эпизод.

– Отрицание чувств и фактов, имеющих важность для субъекта, – парировала Соня.

Озеров вдруг показался ей лабораторной мышью в лабиринте, которая тычется мордочкой в разные стороны в поисках выхода.

– Софья, вы сейчас слишком взволнованы и смущены, чтобы мыслить рационально.

– Выражение сомнений в эмоциональной стабильности и адекватности субъекта.

– Да что ж такое! Как вы позволяете себе разговариваете с преподавателем? С человеком старше и опытнее вас.

– Подчеркивание мнимой возрастной и физиологической некомпетентности.

– Прошу, хватит цитировать меня же. Я понял, что вы отлично усвоили предмет. Хорошо, воля ваша. Доложите руководству университета. Меня уволят, а за спиной барышни Барсуковой до самого диплома будут шептаться студенты. Ее репутация тоже пострадает. Не говоря уже о том, что ваши одногруппники не дослушают курс и останутся без итоговых оценок по предмету. По-вашему, это будет справедливо?

Еще месяц назад Соня посчитала бы, что эти слова звучат очень убедительно и веско. И наверное, согласилась бы. Но сейчас внутри нее все протестовало, и поделать с этим ничего было нельзя. Даже вымышленный попугай замер, с интересом слушая беседу и механически закидывая лапой в клюв зерна.

– Вы правы, Могислав Юрьевич, – вздохнула Соня. – Мое слабое место – это обостренное чувство справедливости. Но, пожалуйста, не перекладывайте на меня вину и ответственность за этот… эпизод. Я не буду докладывать ректору. Решите сами, как поступить. Всего доброго.