Прошел первый день из трех заявленных.

Никто из зубатовской семейки не явился. Не позвонил, не написал. Все хранили полное молчание. Это было похоже на затишье перед бурей.

В здании Сыскной полиции все так же неслышно мелькали серые пиджаки. И Митя вдруг понял, что давно не видел Ламарка. Обычно тот пару раз в неделю собирал короткое совещание. А тут – тишина. Это было странно.

Вишневский молча оставил на столе очередной отчет, который Митя даже не открыл. Горбунов почти весь день провел где-то вне стен полиции. Младший сотрудник Афремов заглянул в кабинет ближе к вечеру – хмурый и осунувшийся.

– Я это… выяснил, – буркнул он. – Все эти разы… Почти все. Я общался с Надеждой. Она мне нравится. И я ей, кажется, тоже.

– Хорошо, – кивнул Митя.

– Она же ни при чем, да? – с вызовом спросил Мишка.

– Я не знаю, Миша, – устало ответил Самарин. – Я уже ничего не знаю.

Афремов лишь сверкнул глазами и хлопнул дверью.

А Митя погрузился в какое-то оцепенение. Осталось двое суток. А потом что? Он и сам не понимал, как действовать дальше. Может, и вправду применить артефакт, как он и грозился?

Пустой блеф.

Самарин понятия не имел, как использовать предполагаемое «оружие». И главное – против кого.

Митя собрал бумаги в стопку, почесал за ухом Карася, уснувшего под лампой. Погасил свет. Доехал до дома. Поужинал, не разбирая вкуса еды. Позвонил Соне, выслушав от нее последние новости и тут же совершенно забыв подробности разговора. Принял душ. Упал в кровать…

…и снова очнулся за рабочим столом, который справа освещала зеленая лампа.

Лампа была на первый взгляд та же. И не та. Похожа на привычную, но лампочка внутри очень яркая и странной формы. Под лампой не было кота. И стол был другой – дорогой, лакированный, дубовый. Перед ним, образуя букву «Т», стоял еще один – длинный, с рядами кресел по бокам. Вдали – гораздо дальше, чем обычно, – темнело окно с тяжелыми бархатными шторами по бокам. А за ним сверкали вечерние огни. Кабинет был… начальственный.

Сыщик ощутил это как-то сразу, поерзав в большом и удобном кожаном кресле. Мите казалось, что он как будто… раздвоился. Словно он, Дмитрий Самарин, высокого чина полицейский, в этом кресле сейчас сидел. И точно знал, что кресло и кабинет – его. А одновременно как бы со стороны за собой наблюдал. И удивлялся.

Тому Самарину было около сорока. Черты лица у него огрубели, прическа изменилась, а фигура раздалась в плечах. И на среднем пальце правой руки у того Самарина было кольцо. То самое. С рубином.

«Это я», – подумал Митя, одновременно себя узнавая и не узнавая.

Это было странновато, но завораживающе.

Пока Митя обдумывал это несоответствие, дверь распахнулась, и в проеме возникла рыжая голова. Знакомая и незнакомая одновременно.

– Миша? – удивленно спросил Митя.

Мишке было около тридцати. Он стал выше, оброс мышцами и отрастил узкие рыжие усики. А волосы как-то по-дурацки зализал назад. Митя потянулся к своей голове и вдруг понял, что его волосы причесаны так же нелепо, да еще и зафиксированы чем-то вроде бриолина.

«Мишка, скорее всего, погибнет в сорок восемь, – произнес вдруг чей-то бесстрастный голос в голове, и Митя с беспокойством понял, что это его собственный голос. – Шальная пуля из подворотни от вора по кличке Карлик».

– А кто еще? – отозвался усатый Мишка. – Выручай, без тебя никак. Этот урод запирается. Уже все перепробовали.

– Ничего без меня не можете, – устало отозвался Самарин (тот, другой). – Пошли.

Мишка повел его коридорами – известными и неизвестными одновременно. Стены были другие. И двери. И встреченные люди как-то боязливо кланялись и спешили исчезнуть с его пути.

– Слушай, нам бы парочку сотрудников в отдел, а? – невзначай заметил Мишка по пути. – С тех пор как Вишневский уволился, мы бумагами выше головы завалены. А без Горбунова так совсем тяжко стало.

Митя хотел было спросить, куда делся Горбунов, но тот Самарин лишь коротко бросил:

– Результат покажешь – подумаю.

И они пошли дальше.

Мишка привел его в арестантскую и отпер дверь с блестящим замком. Митя зашел внутрь. Там за железным столом сидел в цепях, обмотанных вокруг тела, мужчина – большой, заросший и неприятный. И Митя почему-то твердо знал, что зовут его Емельян Белкин, прозвище – Горыныч. Тридцать два года. Мещанин. Один ребенок, о котором он знает, и трое детей, о которых не знает. Семь убийств в прошлом. И еще пять – в будущем. Скорее всего.

Митя (нынешний) затаился, позволяя Дмитрию (тому, старшему) вести допрос.

А тот не спешил. Неторопливо уселся на стул напротив Горыныча и уперся в него пристальным взглядом – глаза в глаза. Смотрел долго, не мигая, пока арестованный не моргнул первым сам.

– Знаешь, кто я? – спросил тот Самарин, и от его голоса у Мити по спине пробежал холодок.

– Наслышан, – ответил Емельян. – Начальник Сыскной полиции Москвы. Сам Кощей пожаловал. Великая честь для меня, простого мазурика, – и сплюнул желтой слюной на пол.

– Не мазурик ты, гнида патлатая, – осклабился тот Дмитрий. – И даже не честный мокрушник. Беспредельщик. Валишь без разбору – и бакланов, и терпил, и своих. Жмуриков на тебе семь. И я это знаю.

– Не докажете, – ощерился в ответ Горыныч. – Чист я. Как снежок на солнышке.

Тот Самарин вдруг сложил руки на столе и придвинулся к арестанту. Близко, как будто совсем не боясь, что тот может броситься. Окинул Горыныча еще одним долгим взглядом и заговорил. Тихо, вкрадчиво…

– Ее звали Маруся. Но ты называл ее Мара. Ей было семнадцать. Красивая девка, хоть и беспутная. Ты стащил в ювелирной лавке серьги и подарил ей. Сказал, что эти изумруды цветом как ее глаза. Ты идиот. Это были хризолиты. Дешевые камни. Но ей нравились. Она носила их, не снимая. До того вечера…

Горыныч сжал кулаки в наручниках. А тот Самарин, словно не обращая внимания, продолжал:

– Их вырвали. Вместе с мочками ушей. Я видел. Видел ее в канаве, в которой ее нашли. Валялась как собака в грязи. Они не только уши порвали, Горыныч. Они порвали ее всю. Особенно в тех местах, куда она тебя так и не пустила…

– Заткнись! Заткнись, сука! – Арестованный рванулся, звякнув цепями, и с перекошенным лицом бросился вперед, намереваясь лбом ударить того Самарина.

Тот даже не пошевелился. Горынычу не хватило буквально пары сантиметров – цепи остановили. Арестованный бесновался – хрипя и надрываясь.

А тот Самарин спокойно достал из-за пазухи белоснежный платок и отер щеку от слюны.

– Ты ведь так и не узнал, кто это сделал, – продолжил он. – А я знаю, – и наклонил голову к плечу, прищурив левый глаз. Зеленый.

– Врешь, Кощей! – заорал багровый от натуги Горыныч.

– Я никогда не вру. Ты умрешь через четыре года, летом. Умрешь так же, как она. Сдохнешь как лярва подзаборная. В собственной крови и нечистотах из вспоротого живота. Или…

Тот Самарин поднялся, не глядя на арестованного, и аккуратно постучал в дверь.

Митя смотрел и слушал, затаив дыхание. Горыныч молчал. Пока отпирали замок. Пока распахивалась тяжелая створка. Пока фигура того Самарина почти исчезла в проеме. И лишь когда дверь начала закрываться обратно, отчаянно заорал:

– Стойте! Я расскажу!

Тот Самарин удовлетворенно кивнул Мишке:

– Работай. А я домой. Устал что-то.

Вдвоем (Митя и тот Самарин) вышли во двор. Там была ночная весна – ранняя, мартовская, стылая. И перед входом стоял блестящий черный автомобиль, шоффер которого, увидев Самарина, откозырял и тут же распахнул заднюю дверь.

Митя лишь успел удивиться, что автомобиль выглядит как-то… округло, и на передней решетке радиатора у него большая трехлучевая звезда. А потом посмотрел в окно и изумился еще больше. За стеклами пролетала Москва – знакомая и незнакомая одновременно. На дорогах не видно было извозчиков, а катились автомобили. Много. И еще ездили странные трамваи – не по рельсам, а прямо по асфальту. И за ними тянулись длинные рога, цепляясь за провода наверху. Проводов тоже было много. И ярких фонарей. И здания как будто стали выше…

Он не успел рассмотреть все подробно, когда автомобиль въехал во двор и остановился у парадного входа. Шоффер выскочил, открыл дверь и приложил руку к фуражке:

– Завтра как обычно, Дмитрий Александрович?

– Да. Свободен.

Швейцар у входа распахнул дверь прежде, чем в нее позвонили. Склонился в поклоне, приняв у Самарина пальто.

– Доброй ночи, Дмитрий Александрович. Ужин прикажете подавать в столовую или в кабинет?

– В кабинет.

– Дмитрий Александрович, не обессудьте за беспокойство, но просьба моя давешняя…

Швейцар склонился еще ниже, и в Митиной голове снова этот бесстрастный голос сообщил: «Ефим Филимонов, шестьдесят три года. Служит пять лет. Недалекий, но исполнительный. Умрет через двенадцать. Заражение крови от пореза на ноге. У его внука Антипки больные почки».

– Внука завтра вечером приводи, – сказал тот Самарин, – сегодня я устал.

И прошел в кабинет. У Мити захватило дух. Даже не от обстановки, которая говорила о достатке, а от вида за панорамным окном. Окно выходило на Москву-реку, и там на дальнем берегу все было залито огнями. Мерцали фонари, горели окна домов, светили фарами проносящиеся мимо автомобили… Город сиял, и это было потрясающе красиво.

Тот Самарин взглянул на прекрасный вид лишь мельком. Подошел к странному механизму на столике и щелкнул тумблером. Аппарат прохрипел что-то, а потом из него вдруг отчетливо донеслось: «…мьера симфонической сказки для детей Сергея Прокофьева “Петя и Волк”». А потом зазвучала музыка. Тот Самарин покрутил какую-то ручку, снижая громкость, и уселся за стол. Там на блестящей столешнице лежала газета, и он подтянул ее ближе к себе.

В комнату с подносом зашла Даша, и Митя поразился, насколько она постарела и осунулась. Эта Даша была уже не пухленькая и румяная, а с нездоровым цветом лица и сильно похудевшая.

– Митрий Саныч, я котлеток сготовила, как вы любите. Салатик вот. Селедочка чухонская хороша, свежую взяла. И кофий сварила.

Даша заботливо сервировала ужин и поставила рядом изящную фарфоровую чашку. А Митя, втянув носом запах, поразился. Ну надо же! Она наконец научилась его варить!

Тот Самарин между тем просматривал газету, и Митя тоже решил присоединиться.

Газета была знакомая – «Московский листок». Только название набрано другим шрифтом, а дата на первой странице стояла… восьмое марта тысяча девятьсот тридцать шестого года.

Митя внутренне опешил. А тот Самарин даже глазом не повел.

Заголовки были… тревожные.

«Войска Великогерманского Рейха нарушили Версальский договор и заняли демилитаризованную Рейнскую область».

«В Испании назревает гражданская война».

«Максим Горький все еще пребывает в тяжелом состоянии. Надежды на излечение почти нет».

«В свой первый полет отправился дирижабль “Гинденбург”».

Митя подумал, что уж дирижабль-то точно обязан добраться до пункта назначения без происшествий. Должны же в этом мире быть хорошие новости?

Тот Самарин перевернул последнюю страницу, и Митя прочитал внизу: «Главный редактор: С.Н. Озерова-Загорская». И в сердце (у кого из них двоих?) вдруг кольнуло отзвуком давней боли. Старой и почти забытой. Дмитрий отшвырнул газету.

– Митрий Саныч, посуду можно забрать? – возле стола снова появилась Даша.

– Забери. И это тоже, – он указал на газету. – Не хочу больше ее видеть.

– Как скажете.

– И еще… – Тот Самарин затарабанил пальцами по блестящей столешнице. Кольцо на пальце сверкнуло в лучах электрических ламп. – Через месяц мне понадобится новая помощница по хозяйству.

– Это… как же… Митрий Саныч. – Даша уронила тарелки на стол, и руки у нее мелко задрожали.

– А так, – ответил Дмитрий. – Сама понимаешь, не дура. Не первый год у меня. Деньгами не обижу. Погуляешь напоследок. О семье твоей позаботятся.

Даша, сгорбившись, тихо плакала, роняя слезы на белый фарфор.

– Не реви, Диоса ради, – поморщился тот Самарин. – Терпеть не могу бабских истерик. Претенденток через неделю приведи. Я должен посмотреть. Иди уже.

Она ушла, продолжая всхлипывать. А Дмитрий подошел к окну, прикрыл глаза и повертел головой. Размял шею. Вздохнул. Потянулся к телефонному аппарату на тумбочке.

Аппарат тоже был непривычный – черный, блестящий и… коренастый какой-то. Тот Самарин снял трубку и, не вызывая телефонистку, сразу набрал номер.

– Слушаю, – отозвались там.

– Это я, – хрипло произнес Самарин.

Пауза в трубке длилась почти десять секунд.

– И года не прошло. – Теперь Митя узнал голос повзрослевшего Глеба Шталя. – Чего хотел?

– Просто узнать, как дела.

– Нормально, – ответил Глеб. – Как сам?

– Так же. Я подумал… Все-таки десять лет прошло, как… – Тот Самарин нервничал и пытался подбирать слова. Это давалось ему нелегко. – Мы же взрослые люди и способны забыть старые обиды. Мы могли бы снова общаться… как раньше.

Шталь опять взял паузу.

– Митя, как раньше уже не будет. Никогда. Мы можем общаться. Но. Условие ты знаешь. Оно не изменится. А ты, как я понимаю, ничего менять не хочешь.

– Все сложно, Глеб.

– Все проще простого. Ты выбрал. Я тоже. Это у тебя никого нет, а мы с Олей все еще хотим ребенка. И я не подпущу тебя к своей семье на выстрел, пока ты не избавишься от этой… дряни. Ты понял?

Тот Самарин молчал. А Митя растерянно перебирал в голове версии. Что надо было сделать с Глебом, чтобы он так себя вел?

– Я понял. Просто хотел убедиться, что у тебя все в порядке.

– Я в порядке, пока ты находишься как можно дальше. Извини, мне пора.

Короткие гудки…

Тот Самарин очень аккуратно и спокойно положил трубку на аппарат.

И с размаха заехал кулаком в стену. Так, что посыпалась штукатурка, а от кольца в стене осталась приличная вмятина.

Митя поднес руку к лицу и четко увидел сбитые костяшки, ободранную кожу, красные кровяные капли вперемешку с белой крошкой, вишневый блеск рубина на кольце…

И проснулся.

Последняя вспышка боли была настолько яркой, что он невольно поднес руку к глазам. Целую, не сбитую. Без всякой крови и колец.

«Чертовщина какая. Так я совсем перестану хотеть спать», – подумал Митя, приходя в себя и глядя в потолок.

Потолок был свой, родной. И комната тоже. Дома было тихо.

Лишь откуда-то издалека доносился негромкий мерный скрип. Митя прислушался. Нет, не скрип.

Наверху, в квартире музыканта Яворского, скулила собака. Тихо и жалобно.