«Все можно объяснить логически», – размышлял сыщик, стоя под ледяной струей воды в душе и пытаясь прийти в себя.

Смерть объекта под колесами трамвая была хоть и внезапным, но не из ряда вон выходящим происшествием. Несчастные случаи с трамваями и людьми случаются постоянно. Просто артефакт каким-то магическим образом об этом знал заранее. Допустим.

Пропавшие ботинки и носки. Самарин покосился вниз, на свои ступни, смывая с них остатки травы и песка. Это тоже объяснимо. Был не в себе, много бродил, где-то снял и оставил. А трава… Ну, забрел на какой-нибудь газон босиком, вот и нахватался. Снег-то сошел уже давно, трава лезет. Мало ли в Москве газонов…

А укус пчелы? Митя почесал мокрую ладонь со вздувшейся шишкой. Болит, зараза. Не укус это вовсе. Просто укололся чем-нибудь. Где-нибудь. Да какая разница?

А подсознание все эти эпизоды просто собрало в единую картину в виде сна. Все понятно. Никакой мистики.

Митя умылся, вытерся и посмотрел на себя в зеркало. М-да, вид почти как у Петра Хауда в винной лавке после четырехдневного запоя. Но деваться некуда.

На кухню Самарин зашел с видом спокойным и самоуверенным – как будто накануне ничего необычного не произошло. Обстановка и правда ничем не напоминала вчерашний кавардак – на кухне царил идеальный порядок, а Даша деловито суетилась возле плиты.

– Доброе утро, Митрий Саныч! – поздоровалась она.

– Доброе утро.

Сыщик сел за стол, с подозрением глядя на прислугу. Вот сейчас скажет что-нибудь. Или глаза сощурит. Или руки в бока упрет. Но нет. Выражение лица у Даши было бесхитростным и простоватым, как всегда. Как будто никакого беспорядка на кухне она не обнаружила, и утро это ничем не отличалось от других.

– Я блинков напекла, кушайте, – она пододвинула к Мите тарелку. – И кофий еще. У вас там энта… жезва на плите ужо стояла, так я сверху сыпнула на вчерашние остатки. Чего добру пропадать? А так оно гуще вышло, наваристо.

Даша поставила на стол чашку, в которой плавала черно-бурая густая жижа с мутной пенкой. Сыщик посмотрел на нее, на блины, принюхался… и вдруг, зажав рот рукой, опрометью бросился обратно в туалетную комнату.

Вернулся через пару минут – слегка побледневший.

– Ясно. Нынче без кофия. Эк вас кондратий навестил, – понимающе кивнула Даша. – Нате вот, – и сунула ему в руки стакан с рассолом.

Митя снова некстати вспомнил похмельного Петра Алексеевича, но рассол залпом выпил. Стало чуть легче.

– На службу вам в таком виде нельзя, – категорично заявила прислуга.

– Все так плохо?

– Краше в гроб кладут! Идите-ка вы спать, Митрий Саныч. Я в Сыскное позвоню, скажу, что вам нездоровится.

– А…

– Простуда у вас! Зело заразная, отлежаться надо. Что ж я, не понимаю, что ли? Идите. Я тут управлюсь с уборкой, потом в лавку схожу и сварю вам супа. Рассольник хорошо спомогает. Батюшка мой завсегда только им и похме… лечился.

В Дашиных словах был определенный резон, поскольку ни сил, ни желания идти на службу у Мити не было совершенно. Он упал обратно в кровать, накрылся одеялом и провалился в какую-то беспокойную дрему. Сквозь полусон он слышал, как Даша плескала водой, елозила тряпкой по полу, шуршала веником… Потом входная дверь хлопнула, и в доме стало тихо.

Митя начал засыпать, когда в тишине внезапно прозвучал мощный фортепианный аккорд. Сыграй музыкант что-нибудь тихое и спокойное – вальс, например, – сыщик, может, и не заметил бы.

Но нет. Вслед за первым аккордом немедленно случилось продолжение – громкое и драматическое. Музыкант поймал темп, и мелодия полилась мощно и яростно, не прерываясь ни на секунду.

Сыщик выругался и безнадежно попытался накрыть голову подушкой. Не помогло. Он, чертыхаясь, перевернулся на спину и застонал от досады.

На правую щеку вдруг что-то капнуло. Потом на левую. Потом на руку. Митя сел на кровати. По стенам задорно текли тонкие струйки воды, отдельные капли собирались на потолке и шлепались вниз. Самарин вскочил, пытаясь сообразить, что происходит и что делать. И в этот момент возле люстры отвалился пласт штукатурки, мокро шмякнулся на паркет, а вслед хлынул целый ручей воды.

Твою ж за ногу! Да что за день такой!

Сыщик заметался по квартире, хватая все попадающиеся под руку емкости – ведра, тазики, кастрюли – и застилая тряпками самые большие лужи. Музыка при этом не переставала играть: бодрая, пафосная, рокочущая. На фоне происходящего в доме наводнения это было даже уместно, хоть и крайне смешно. Как будто Митя стал героем кинофильма и сейчас совершал подвиг под соответствующий аккомпанемент тапера.

– Героически спасаю дом от потопа, – иронично съязвил Митя. И, закончив расставлять на полу посуду, бросился на лестницу и затарабанил кулаками в дверь соседа сверху.

– Эдуард Витальевич! Откройте! У вас потоп! Откройте же!

Яворский играл самозабвенно и исступленно. Не слыша никого, кроме себя. Вплоть до финальных аккордов, которые звучали уже не так патетически, скорее скорбно и трагично. К счастью, в дверь сыщик начал стучать ближе к концу произведения.

Эдуард Витальевич открыл через минуту – удивленный и озадаченный.

– Диоса ради, что у вас происходит? – заорал возмущенный Митя.

– Двенадцатый этюд Шопена, – ответил растерянный сосед. – Революционный. До минор.

– Да не это! Вода! У вас кран сорвало! Или трубу! Где кухня?

Яворский неопределенно махнул рукой, и Митя довольно бесцеремонно его отодвинул, бросившись в указанном направлении. Пол на кухне был залит почти целиком, а из-под раковины хлестала в разные стороны вода. Обувь промокла сразу. А вслед за ней и одежда, когда сыщик заглянул под рукомойник. Шаловливая холодная струя, извернувшись, прыснула Самарину прямо в глаза.

– Диос милосердный, как же это… – Старик беспомощно топтался на краю лужи, совершенно растерянный.

– Где у вас инструмент? – спросил сыщик, вытирая лицо рукавом и прикидывая, что можно сделать.

– Инструмент… У меня только рояль…

«Да чтоб вас!» – взвыл про себя Митя.

– Дворника зовите! Я сейчас вернусь! – и кинулся к себе в квартиру за гаечным ключом.

Тот, к счастью, нашелся быстро. В дверях Митя столкнулся с вернувшейся из лавки Дашей. Бросил ей коротко: «За мной!» и рванул обратно наверх. Перекрыл воду в три поворота ключа и хотел уже облегченно сползти по стене и сесть на пол. Но вовремя вспомнил, что паркет основательно вымок.

Даша, к слову, показала деятельный и практичный подход. Сразу метнулась в соседский чулан, безошибочно определив наугад нужную дверь. Вернулась оттуда уже с ведром и тряпкой и, подоткнув подол, начала ловко собирать воду.

Эдуард Витальевич все так же стоял в растерянности:

– Я… Простите, ради бога. Я даже не заметил. Как же так…

Митя хмуро улыбнулся и взлохматил влажные волосы. В этот момент в дверях появился грузный дворник Федор.

– Доброго денька всем! А что случилось?

– Все случилось! – ответил за хозяина квартиры сыщик. – Резьбу на трубе сорвало. Потоп случился.

– А я давно говорил: надоть колено поменять, ветхое оно совсем. – Дворник задумчиво чесал в затылке, разглядывая голые Дашины ноги и округлую филейную часть, которая двигалась туда-сюда, пока их обладательница собирала воду с пола.

– А почему не поменял? – повысил голос Митя. – Мы тебе платим за содержание дома? Так содержи в порядке. Мне жалобу на тебя в управу написать? Водопроводчика найди, пусть починит все. Или кто должен этим заниматься? Пожилой человек на пенсии?

– Да я, в общем-то… – тихо попытался вклиниться Яворский, но сыщик его остановил, выставив вперед ладонь.

– Виноват! – вытянулся Федор. – Дмитрий Александрович, завтра же…

– Сегодня, – очень выразительно перебил его Митя.

– Оговорился, прошу прощения. Сегодня же все починим. Как новое будет.

– Вечером проверю. Свободен.

Федор поспешил уйти.

– Как вы с ним… ловко, – заметил Яворский. – А мне он говорил, что надо колено просто глиной залепить. Оно давно капало. Мол, чинить – это долго и дорого…

– Он просто «смазать» просил, ясно же.

Яворский уставился на сыщика непонимающим взглядом из-под сросшихся седых бровей.

– Взятку, Эдуард Витальевич.

– Ах, вот оно что! – Старик удивленно покачал головой. – А я-то думал… Кстати, о деньгах. Мне невероятно жаль, что я доставил столько неудобств. Могу я как-то… компенсировать вам причиненный ущерб?

Яворский потянулся к портмоне, лежащему на подоконнике. Митя окинул взглядом большую, но довольно скудно обставленную кухню, и вздохнул:

– Оставьте. Ущерб только моральный. Можете вон Даше компенсировать. Ей сегодня вдвойне пришлось трудиться.

– Благодарю вас, милая Даша. – Яворский протянул ей купюру, и служанка деловито засунула ее в карман платья.

– Паркет не шибко вымок, я после могу маслом начистить, шоб не погнил, – заявила она. – К вам кто приходит прибирать? Тонька со Спиридоновки? Вы, Дуард Тальич, гоните ее. Лентяйка она. На шкафах пыль не вытерта, шторы мятые. У меня, чай, такса та же, а стараниев поболее. Вон, у Митрия Саныча спросите.

Самарин утвердительно кивнул.

– Спасибо, Даша, вы очень убедительны. Я подумаю над вашим предложением, – ответил Яворский.

– Ну, я пошла. Митрий Саныч, вам бы лучше тут обождать, пока я там с уборкой управлюсь. Супа вам сюда принесу попозже. Пообедаете на двоих.

И Даша тоже ушла.

– Простите, ради бога. – Яворский переступил с ноги на ногу. – Эта суматоха… Я испортил вам день.

– Да и черт с ним. Бывает.

Митя вдруг осознал, что уже не злится, хотя еще полчаса назад был готов рвать и метать.

– Даже не знаю, как вас отблагодарить за помощь. Хотите… я вам сыграю?

– Надеюсь, не Шопена? – Митя укоризненно поднял бровь и сурово уставился на соседа.

И сам же первым, не выдержав, расхохотался.

Рояль стоял в том самом «скворечнике». Кроме него в диковинной комнате с тремя крохотными окошками была лишь пара кресел и диван. На последнем, сжавшись в комочек и дрожа, лежала Матильда.

– Бедная моя, испугалась, – погладил Эдуард Витальевич собачку. – Боится посторонних, а тут сегодня аншлаг.

– А я все гадал, что находится внутри этой башенки, – признался Митя, оглядывая помещение.

– Редкая удача, тут превосходная акустика. – Яворский любовно погладил блестящий лакированный бок рояля. – Чтобы занести инструмент, пришлось разбирать часть крыши. Теперь он тут навсегда.

– Удивительно, что я не слышал раньше, как вы играете. Только сегодня.

– Я играю днем, когда все на службе, – улыбнулся Эдуард Витальевич. – Стараюсь беречь нервы соседей. И с часу до трех – только колыбельные. Так что вам исполнить? Может быть, Чайковского? Или Брамса?

Митя уселся в кресло и понял, что за суетой последних часов не заметил, как все его болячки прошли. Сейчас сыщик чувствовал себя вполне сносно. Гораздо лучше, чем утром.

– А вы случайно не знаете произведение Сен-Санса под названием Dance macabre? – спросил он. – Я никогда его не слышал, но недавно о нем узнал…

– Любопытный выбор, – немного удивился Яворский. – Знаю, разумеется. Наш оркестр его исполнял. Вообще-то это симфоническая поэма. Ференц Лист, как мне помнится, извинялся перед автором за неловкую фортепианную транскрипцию этой красочной партитуры. Но я, как и Лист, попробую соло…

Старик уселся на табурет, склонился над роялем, задумался на пару секунд и начал играть – отрывисто и тревожно, вздергивая руки над клавишами, как будто каждая из них обжигала ему пальцы.

– Скрипка, – негромко пояснил Эдуард Витальевич, не прерывая мелодии. – Сольная партия Смерти, в ритме вальса. Чувствуете, какой беспокойный диссонанс? Это так называемый дьявольский тритон[32]…

Объяснения Яворского Мите совсем не мешали. Напротив – органично ложились на мелодию и помогали ее прочувствовать. И перед глазами заново проявлялись картинки произошедшего вчера наяву и в сновидении. Теперь, под музыку, их можно было пережить еще раз. И внимательно обдумать.

– …а тут вступает ксилофон, он изображает звук костей танцующих скелетов…

Самарин закрыл глаза. В голове его проносились видения. Мертвецы плясали в вихре мошкары…

* * *

– Где. Ты. Был?

Соня Загорская, появившись в дверях университета, увидела ожидающего на улице Митю и буквально вспыхнула. Вздернула подбородок, подошла к сыщику быстрым шагом и встала напротив. Щеки у нее горели, глаза сверкали, а голос был тихий, но крайне сердитый:

– Я ждала тебя на летном поле! Ты не явился! Я весь вечер звонила тебе на квартиру и на службу! Никто не знал, где тебя искать! Они говорили, что ты ушел! Потом, что заболел! Что произошло? Я уже хотела пойти к тебе домой, но тетушка сказала, что это совсем неприлично! А пойти со мной вместе никто не захотел! Куда ты пропал?

Соня была в гневе, но при этом ни на тон не повысила голос, а продолжала отчитывать Митю яростным шепотом.

Дворянка все-таки. Манеры. Воспитание. Никаких публичных скандалов.

– Извини. – Сыщик потянулся было поправить выбившийся у нее из прически локон, но Соня возмущенно отпрянула. – Ты такая красивая, когда сердишься.

– Не уходи от ответа, Дмитрий Самарин! Воспитанная барышня на моем месте должна сейчас развернуться и уйти прочь!

– Я очень виноват. Прости, пожалуйста. Может, все-таки выслушаешь меня?

– Через двадцать минут я встречаюсь с тетушкой.

– Я постараюсь быть кратким. Пойдем на площадь, присядем.

Сыщик протянул ей ладонь, но Соня лишь крепче перехватила портфель обеими руками:

– Я все еще сердита.

Манежная площадь перед зданием университета была изрядно перекопана. Тут и там попадались ямы и вывороченный булыжник. По свежим деревянным настилам сновали рабочие с тележками. Все было припорошено цементной пылью. Тем не менее в отдалении нашлась чистая скамейка.

Сыщик достал из кармана шоколадку «Гранада» с морским побережьем и кипарисами на обертке и протянул Соне.

– Не пытайся меня подкупить, Дмитрий Самарин, я все еще злюсь, – ответила она, но подарок приняла и положила на колени.

Через десять минут плитка была съедена почти целиком, а Митя рассказал обо всех приключениях – начиная от именин старушки Зубатовой и заканчивая потопом в квартире пианиста. Тему «клопастого» коньяка сыщик деликатно обошел, дав себе зарок, что такого в его жизни никогда не повторится. И про некоторые подробности разговора с тьмой к кладовке умолчал тоже.

– От кольца надо избавиться. Немедленно, – заявила Соня, задумчиво дожевав последний кусочек. – Оно опасно.

– Как? Сильный артефакт нельзя просто уничтожить, – покачал головой Самарин. – У него, я уверен, повышенный… иммунитет к вредному воздействию. Магическая защита.

– Но он же тебя признал как хозяина?

– Видимо, да. Раз он… сработал.

– Ты не понимаешь? – Соня смяла фольгу и в упор уставилась на сыщика. – Теперь за тобой еще активнее будут охотиться. И за ним. Избавься от него, умоляю. Я волнуюсь за тебя.

– Как?

– Не знаю! – В Сонином голосе прорезалась паника. – Утопи в реке! Брось в кипящий вулкан! Там такой жар, что любой артефакт сгорит дотла.

– Эй… – Самарин обнял ее и притянул к себе. – Ну что ты. Все будет хорошо. Как только нам встретится подходящий вулкан, я сразу кину туда это проклятое кольцо.

– Не смешно, – пробурчала Соня в Митин пиджак. – И я все еще сержусь. Немного.

– Я больше тебя не подведу. Мне правда очень жаль. Я подумаю, что сделать с этим артефактом. Сейчас важнее узнать, кто прикопал его на клад-бище.

– Любой из этой странной семьи мог.

– Любой, – согласился Митя. – И по собственной глупости, и чтобы подставить другого. А может, вовсе по общему сговору.

– Мне очень тревожно, – призналась Соня. – А ты ведешь себя так, как будто это обычное дело и тебе ничего не угрожает. Сначала стрела, теперь это кольцо. Ты что – совсем не боишься?

Сыщик задумался на пару мгновений.

– Немного. Но я почему-то уверен, что мне ничего серьезного не грозит.

– Ты не бессмертный, Митя. – Соня покачала головой. – Тебе, видимо, кажется, что ты на короткой ноге с… сам знаешь кем, если несколько раз избежал смерти. Да, она помогла тебе с Визионером. Но она не друг. У божественных сущностей не бывает друзей.

– Может, я особенный?

– Особенный, – вздохнула Соня. – Для меня. Не для нее. Она потребует плату. Рано или поздно.

«Уже потребовала. В виде перевязанного ленточкой убийцы, который приговорил старушку Зубатову», – вспомнил Митя и тут же постарался затолкать эту мысль как можно дальше.

Душегуба еще найти надо. А там… придумаем что-нибудь.

– Я попробую поискать в библиотеке что-нибудь про энтропию. Кого там упоминал во сне твой пасечник? Философа Теодорика Тевтонского? – спросила Соня.

– Я бы не брал в расчет сновидение. Это всего лишь вымысел, игра воображения.

– А я уверена, что ты видел Орхуса, и он сказал правду. И потом: укус пчелы – это тоже игра воображения?

Митя почесал зудящую ладонь:

– Просто… совпадение. Укололся чем-нибудь. Ты, как и Лазарь Зубатов, считаешь, что Орхус до сих пор жив?

– Это звучит довольно логично, – убежденно ответила Соня. – Если бы я прожила две тысячи лет, тоже изучила бы много языков, путешествовала по миру и перепробовала множество занятий. Кроме казни приговоренных, пожалуй. С ума сойти – выходит, он отрубил голову самой Анне Болейн!

– Прости, не могу в это поверить при всем желании. Как-то слишком… невероятно.

Соня пожала плечами:

– Жаль, Орхус не рассказал подробнее про кольцо. Интересно, оно может указать на убийцу?

– Сомневаюсь. Насколько я понял, оно показывает картину жизни в общих чертах. Будь я одаренным, наверное, смог бы разобраться. Но для меня это лишь туча мошек. Чем их больше – тем ближе конец. Вот и все, что я вижу.

– Это и странно. Дарья Васильевна завещала тебе довольно ненужный предмет. Что-то она в тебе необычное увидела. Попади кольцо к Лазарю Зубатову или мадам Симе – принесло бы больше пользы.

– Теперь, боюсь, мы никогда не выясним истинного мотива.

– Это было очень безрассудно с ее стороны. Она поставила тебя в опасное положение.

– Соня, я давно выбрал опасную службу, ты же понимаешь это? И я, и сотни других полицейских каждый день попадают в коварные ситуации. Этот подарок не осложнит мне жизнь еще больше. Может, даже наоборот – с ним было бы сподручнее работать.

– Пообещай мне. – Соня вдруг отстранилась и посмотрела на сыщика очень требовательно. – Если ты не уничтожишь этот перстень или не отдашь его кому-нибудь… Пообещай, что никогда не попытаешься узнать, сколько лет я проживу. Я, мама и папа, и Полина, и другие близкие люди. Я не хочу знать и не хочу, чтобы ты знал.

– Даже если ты вдруг серьезно заболеешь?

– Даже так. Никогда.

– Я думал, тебе, наоборот, будет любопытно разобраться, как эта штука работает. Ты же любишь загадки.

– Мне любопытно. Мне страшно любопытно. И от этого просто страшно.

– Хорошо. Я обещаю. Ты больше не сердишься?

– Нет, – покачала головой Соня. – Но теперь я за тебя очень волнуюсь. Не знаю, что хуже.

– Я, честно говоря, думал, что ты вообще охладела к расследованию и к сыскной работе.

– Нет. То есть не совсем. Просто… у меня ведь есть и свои дела. Они тоже важны.

– И я рад, что ты нашла занятие по душе. По крайней мере, опусы Непейкова гораздо безобиднее древних артефактов.

Соня грустно улыбнулась:

– И безобиднее тетушки.

Разговор внезапно прервал чей-то окрик:

– Софья! Я жду!

В нескольких метрах, у Итальянского грота, выпрямившись как цапля, стояла тетушка Леокадия.

– Легка на помине, – вздохнула Соня. – Я пойду.

Самарин встал, кивнул тетушке издалека, рассеянно поцеловал Соню и ушел, не имея ни малейшего желания здороваться и общаться с мадам Томиловой.

У Сони же, увы, выбора не было.

– Софья, это крайне неприлично, – вместо приветствия поджала губы Леокадия Павловна. – Позволять мужчине распускать руки, а тем более целоваться на публике! Что подумают люди?

– Подумают, что я безмерно счастлива, – натянуто улыбнулась Соня. – Прекрасно выглядите, дорогая тетушка. Лечебные процедуры явно идут вам на пользу. Или это новая шляпка так вас освежает?

– Старая. Нынешняя мода совершенно непрактична. Как защищать лицо от солнца в шляпе, напоминающей маленький горшок? Почти без полей?

– Вы совершенно правы, мне этот фасон тоже кажется нескладным. Осторожно, тут яма, давайте обойдем по тротуару.

– Что за местная манера – постоянно что-то копать в самом центре и бесконечно перекладывать поребрики?

– Я слышала, что градоначальник Русланов ведет инженерные изыскания по прокладке метрополитена.

– О боже! Этот провинциальный шик неистребим. Метрополитен в Москве. Право, не стоило бы так откровенно пыжиться перед столицей. В Петербурге подземные поезда пока только в прожектах.

«Само собой, – подумала Соня. – Копать очень глубоко придется. Зато в таком подземелье можно так спрятать артефакт, что никто никогда не отыщет…»