Телефон в прихожей разрывался от звонков, но сыщик прошел мимо – прямиком на кухню, где уселся за стол, обхватив голову руками.

Снова попытался снять проклятый перстень, и он в этот раз с легкостью соскользнул с пальца, прокатился по столешнице и замер. Обычное кольцо с большим камнем.

«Тварь», – мысленно сказал ему Митя.

Перстень ожидаемо ничего не ответил.

Выбросить. Утопить в реке, бросить в колодец. Избавиться от чертовой штуки. И пришло же в голову сумасшедшей старухе Зубатовой одарить его таким наследством.

«Зачем?» – спросил Митя, подняв голову к потолку, где тускло светила одинокая лампочка.

Та ожидаемо ничего не ответила. И бесплотный дух старушки, будь он здесь, тоже молчал.

Чертов перстень. Видеть его сил нет. Митя открыл кухонный буфет в поисках какой-нибудь подходящей емкости. Под руку попадались и летели на пол какие-то свертки и коробки. Вот! Пустая жестянка из-под кофия. Прислуга к нему близко не подходит, считает бесовским напитком.

Самарин бросил перстень в жестянку, засыпав сверху пшеном из подвернувшейся пачки и щедро усеяв зернами пол. Плотно закрыл банку и задвинул в дальний угол буфета. Оттуда вдруг призывно блеснула золотая этикетка. Что это? Ах да, подчиненные же дарили на Новый год. Какой-то коньяк. Конечно, не Clos du Griffier начала девятнадцатого века, но вроде неплохой. Вот и повод открыть появился.

Никогда Митя не пил после душевных потрясений (разве что на войне), но сейчас мысль показалась верной. Под руку подвернулась чашка, куда он щедро плеснул из бутылки и сделал большой глоток. Закусил хрустким сухарем, закашлялся и запил все тем же коньяком.

А что? Кажется, стало полегче. По крайней мере, спазм, стеснявший мышцы лица и грудь, ослаб. Зудящая головная боль и дурнота отступили. Митя отхлебнул еще и прислонился затылком к стене, прикрыл глаза.

Виноват. Как есть виноват. Довел человека до смерти. Ушел с места происшествия. Трусливый заяц, а не представитель закона. Наверное, стоит сейчас же поехать в Сыскное и во всем признаться.

Митя уже почти было поднялся, но тут в голове какой-то другой, более трезвый Самарин резонно возразил. Прийти на службу среди ночи, с запахом коньяка – не лучшая идея. «Не лучшая», – согласился Митя и налил еще.

В коридоре снова зазвонил телефон. Наверное, подчиненные ищут. Или Соня. При мысли о Соне сыщика накрыла новая волна стыда. Как о таком ей рассказать? Да она потеряет к нему всякое уважение, когда узнает. А утаить такой бесславный поступок – еще хуже. Все варианты плохи, как ни крути.

Митя снова отхлебнул из чашки. Напиток, поначалу казавшийся резким и крепким, сейчас воспринимался почти как остывший чай.

Решено. С утра идти сдаваться. И все-таки зачем старушка Зубатова подсунула ему этого троянского коня? Из вредности? Хотела пошутить? Хорошие шутки. Со смертельным исходом. И скольким людям она сама так… помогла?

В голове у Мити внезапно возникла Дарья Васильевна, которая крадется темными переулками Хитровки, ведомая перстнем, указывающим на очередную жертву. И так год за годом… Чума. Она же Холера. Митя схватился за голову и отхлебнул прямо из горлышка. Картина выходила ужасающая. Вот она, серийная душегубица высшего порядка, не пойманная и ни разу не уличенная. Теперь понятно, почему Лазарь Зубатов назвал перстень мощным оружием, почему обитатели московских трущоб так боялись старушку, а работники приюта для животных – ненавидели. Из такого оружия, получается, можно убить любого и обставить как несчастный случай?

Мысли в сознании сыщика крутились все более одержимые и мрачные. И каждый глоток коньяка лишь усугублял бред. Раз уж старушка оставила такой убийственный подарок, могла бы и регламент к нему написать. А теперь с кого спросишь? С Лазаря Зубатова? С мадам Симы? Со священника? С Магистерия? Ясно, им всем нужен этот артефакт. Никто не скажет правды.

Но кто-то же должен знать, что это за смертельный перстень и как он действует? Очевидный ответ тут же пришел в голову, и Митя удивился, как не додумался до него раньше. Ну конечно! Тьма его наняла на это дело, так пусть тьма и ответит. Какого, собственно, черта!

Сыщик поднялся, недоумевая, почему пол и стены покачиваются, но решимость его не уменьшилась. Напротив – внутри окрепло стойкое убеждение, что он поступает правильно. А еще появилась какая-то задорная злость.

Сейчас он вытянет всю правду. А то играют, понимаешь, как с ребенком. Сволочи. Самарин, сжав бутылку, на нетвердых ногах дошел до кладовой, плотно закрыл дверь изнутри, уселся на ящик с картошкой и заорал в темноту:

– Эй! Слышишь меня! Я требую объяснений!

Несколько мгновений ничего не происходило. А потом морозный порыв ветра налетел стремительно и зло, так что перехватило дыхание и окоченели пальцы, все еще сжимавшие бутылку.

– Я тебе кто, девочка на побегушках?

Свистящий шепот на предельно высоких нотах буквально взрезал уши. Митя похолодел во всех смыслах и, кажется, даже немного протрезвел. Такой ледяной ярости в голосе он не слышал никогда.

– П-прости… те, – прохрипел Самарин, уже раскаиваясь в бесшабашной выходке. – Я просто хотел понять.

– Что понять?

– Все. Я сегодня толкнул человека к смерти. Этот перстень… Он собирает жертв, да? А я послужил посредником? Почему умер именно тот человек? В чем он был виноват? Зачем я вам понадобился?

Тьма молчала так долго, что Мите показалось – уже не ответит. Но она снова заговорила – уже без прежней ярости, но с явным раздражением.

– Зачем тебя наняли, надеюсь, ты помнишь. Перстень неважен. Он – не оружие, всего лишь инструмент. Не опаснее микроскопа, в который можно увидеть то, что скрыто от глаз. Ты увидел чуть больше, чем положено смертному. Но не настолько много, как дозволяется одаренным моей силой, что к лучшему. Тебя и эти-то незначительные мелочи почти свели с ума.

– Мелочи? Я человека убил!

– Самомнение. Немыслимое самомнение вкупе с немощной психикой. Извечная беда вашего рода. Кто ты такой, чтобы распоряжаться чужими жизнями? Твое присутствие ничего не изменило. Он бы умер сегодня в любом случае.

– Но мошки…

– Слышал бы тебя Создатель. Назвать необратимый процесс энтропии мошками… Я начинаю думать, что наняла не того человека. Забудь про кольцо. Ищи убийцу.

– Они связаны, – возразил Митя. – Я просто хочу понять мотив. Без знания о том, как работает артефакт, это будет трудно. Почему Дарья Васильевна оставила кольцо мне?

Тьма снова замолчала надолго. И начала говорить совсем о другом.

– Каждой роженице в момент появления дитя на свет является сама Матушка, чтобы благословить новую жизнь. Ваши народы называют ее по-разному – Жива, Деметра, Бона Деа, Мокошь, Исида… Имя неважно, суть одна. К твоей матери, так уж вышло, явились двое. И второй гостье она была не рада. Мне вообще, как ни странно, редко бывают рады…

В голосе тьмы Мите почудился отзвук едкой обиды.

– Твоя мать поняла сразу, почувствовала. Роды – это большой всплеск силы, и каждая женщина в такие минуты как никогда близка к первичным стихиям. Она взмолилась. Даже не попросила, а потребовала обменять одну жизнь на другую. Свою на твою. Срок твоего существования был определен – семьдесят три удара сердца. Но Создатель молитву слышал. И исполнил.

– Она отдала свою жизнь ради меня?

– Да. И этим изменила твою судьбу. И кое-что еще.

– Что именно?

– Ты ведь смотрел на себя в зеркало сегодня.

– Смотрел. И? Я все равно не понимаю. – Голова у Мити шла кругом. Он еще не осознал до конца, на какую жертву добровольно пошла его мать, а размышлять о том, к чему это привело, сил не было вообще.

Выходит, она сейчас могла быть жива? Жить долго, родить других детей, может быть, состариться вместе с отцом… Но тогда не было бы его, Мити? Семьдесят три удара. Минута жизни. Это понимание билось изнутри в грудную клетку как чугунный шар – тяжело и гулко.

– Хреновый из тебя сыщик, – вздохнула тьма. – А у меня кончается терпение.

– Подожди, прошу! У меня еще столько вопросов.

– Хватит. Иди спать. Если повезет, во сне найдешь того, кто ответит. При условии, что у него будет желание с тобой говорить.

В кладовой снова потеплело, и Митя машинально поднял бутылку, стремясь запить неприятный разговор.

Очередной порыв холода прицельно ударил в руку, и пальцы снова занемели.

– Вылей эту гадость, – просвистел голос из темноты. – Хороший напиток не должен пахнуть клопами.

Митя, шатаясь, добрел до ванной комнаты, где опрокинул бутылку над ватерклозетом. В воздухе запахло горечью, от которой тут же взбунтовался желудок, выплеснув заодно в фаянсовое нутро все выпитое ранее.

Самарин кое-как умылся, рухнул в постель, не раздеваясь, и мгновенно уснул.

* * *

День был знойный и солнечный. Такие случаются в разгар лета. А здесь, судя по всему, был жаркий июль. Поляна? Луг? Большое поле, усеянное травами. Густой аромат цветов, разморенных солнцем. Клевер, васильки, тысячелистник, колокольчики, мышиный горошек… Митя шел по лугу, проводя ладонью по пушистым верхушкам овсяницы и невольно вспоминая полузабытые названия трав из деревенского детства.

Идти было так приятно и хорошо, что Самарин скинул ботинки и носки и дальше шел уже босиком, с наслаждением ощущая ступнями мягкую траву и утоптанную землю.

Местность вокруг была незнакомая, но казалась родной, русской. Вдалеке за полем виднелся лес и какая-то постройка. Туда он и направился.

Первый улей встретился через несколько шагов. Ярко-желтый ухоженный домик, перед летком которого кружились пчелы. Второй – светло-голубой – стоял чуть вдалеке. А у третьего – белого – Митя увидел пчеловода. Мужчина в просторной рубахе и холщовых штанах, в широкой шляпе с густой сеткой, закрывающей лицо, рассматривал рамку с сотами. Рядом едва курился дымарь.

– Доброго дня, – поздоровался сыщик, подойдя ближе.

– Доброго, – кивнул пасечник, аккуратно сметая пчел с рамки мягкой щеткой.

Митя навскидку оценил «урожай» – рамка запечатана почти наполовину. Можно снимать. Пасечник, вероятно, пришел к тому же выводу, потому что, отряхнув рамку, отложил ее в сторону и накрыл тканью.

– А я тут… сплю, – сообщил Митя. Более умной фразы в голову не пришло.

То, что он находится во сне, Самарин понимал прекрасно. А во сне многое кажется абсурдным и странным.

Вот и пасечник нелепому заявлению ничуть не изумился, а лишь пожал плечами – бывает, мол.

Одна особо любопытная пчела вдруг прожужжала возле лица, и Митя инстинктивно махнул рукой. Слишком резко. Ладонь обожгла жгучая боль, и сыщик зашипел, сжав запястье второй рукой. Черт, как же больно для сновидения! Пчела шлепнулась на землю.

Пасечник глубоко вздохнул, бережно поднял мертвое насекомое и ловко выдернул жало из Митиной руки. Сложил все в горсть и что-то зашептал в кулак. Через пару секунд оттуда раздалось жужжание, и невредимая пчела вылетела обратно, посмотрев на Митю, как ему показалось, с полным презрением.

– Извините, я не хотел, – смутился сыщик.

– Зачем вы здесь?

– Ищу ответы на вопросы.

– Все ищут, – спокойно отозвался пасечник, закрывая улей крышкой. – Но не все умеют спрашивать. Так в чем вопрос?

– Вы случайно не знаете, что такое необратимый процесс энтропии?

Митя брякнул первое, что пришло в голову, но пасечник, казалось, опять не удивился.

– Случайно знаю. Пойдемте.

И они зашагали к виднеющемуся невдалеке дому.

– Вас какая энтропия интересует – физическая или математическая?

– Та, которая про жизнь. И про смерть.

– Ах, эта… Хотя, в сущности, разница невелика. Принцип один. Говоря простым языком, энтропия – это мера хаоса. И главный генератор этого хаоса – человек. Точнее, его поступки и действия. Его решения. Вы не задумывались, сколько решений принимаете за день?

– Как-то не считал даже.

– Никто не считает. А их сотни. От самых незначительных – вроде выбора цвета галстука по утрам – до серьезных и судьбоносных. Смена работы, переезд, женитьба, имя для ребенка… Каждое из этих решений, даже самое маленькое, запускает цепочку вероятностей. Различных вариантов того, как сложится ваша жизнь.

– А галстук здесь при чем? Согласен, женитьба меняет многое, но мелочи-то?

Собеседник под сеткой усмехнулся. Или показалось?

– Одна девочка как-то раз надела любимую красную накидку, взяла корзинку с пирожками и пошла в поле, где встретила черного быка… Дальше помните? Сказки, знаете ли, на пустом месте не рождаются.

– Ну хорошо. Допустим, что появляется много вероятностей. Как выбрать правильную? Наиболее удачную?

– Вопрос, над которым люди бьются не одну тысячу лет. Отвечу коротко. Никак. Множественность вариаций и создает хаос, беспорядок. Чем больше решений – тем сильнее энтропия. И вся эта система – а жизнь человеческая, безусловно, есть система – постепенно движется к своему наиболее вероятному состоянию. Отсекаются как сухие ветви невозможные варианты, прорастают и множатся подходящие. Их становится все больше.

– Погодите, – возразил Самарин. – Если какие-то ветви отсекаются, оставшихся будет меньше, а значит – сокращается и число вариантов. Разве не так?

– Известное заблуждение, – кивнул пасечник. – Вы знакомы с подвигами Геракла?

– Разумеется.

– Лернейская гидра. Самая простая и понятная аналогия. Рубишь одну голову – на ее месте вырастают несколько новых. С энтропией так же. Дерево ветвится. Движение убыстряется, беспорядок растет. И когда подавляющая часть векторов развития в итоге сходится в одной точке, энтропия достигает наивысшего пика и наступает…

– Конец. Смерть.

– Именно.

– Как это проявляется? Этот хаос можно разглядеть?

– Вы когда-нибудь видели мысль? Одаренные из менталистов раньше умели. Это не четкое видение в прямом понимании, как наблюдаемые нами сейчас дом и деревья. Скорее, образ, набор символов и знаков. Но магам по силам было это прочесть. А хаос… Знаете, Теодорик Тевтонский, был такой средневековый философ, как-то наблюдал этот процесс не без помощи… кх-м… одного артефакта. Теодорик был обычным смертным, не одаренным. В своих трудах он сравнил энтропию с безумным роем мух. Забавное определение, но весьма точное, как мне представляется.

– Я их тоже видел, – сглотнул Митя. – Выходит, я наблюдал пляску смерти? В ее финальной точке?

– Если она завершилась гибелью – так и есть. Для непосвященного зрелище, наверное, было не самым приятным. Камиль Сен-Санс, как мне помнится, посвятил этому пьесу, которую так и назвал – Dance macabre[28].

– Я запаниковал. Посчитал, что по моей вине…

– Вы никак не могли на это повлиять. Линии вероятностей уже сошлись в одной точке. Ваше присутствие ничего не изменило.

Митя облегченно выдохнул. Объяснение про хаос и векторы все равно оставалось малопонятным, но мысль о том, что не он стал причиной гибели неизвестного человека, принесла успокоение.

– Скажите, а этот процесс энтропии нельзя остановить? Или хотя бы замедлить?

– По большому счету это так же невозможно, как остановить течение времени. Впрочем, я немного лукавлю. Одаренные из числа магов Жизни и Смерти обладают некоторым умением контролировать распространение хаоса, оттого отличаются завидным долголетием. Однако и они в конечном итоге прекращают свой жизненный цикл.

– А люди? Обычные смертные? Им это не дано?

– Знаете, я как-то путешествовал по Индии…

Митя удивленно покосился на собеседника. Простой крестьянин – и путешествовал так далеко? Ах да, это же сон…

– …и там в горах встретил группу монахов. Они называли себя сиддхами и практиковали так называемый путь Бодхи – просветления. Вкратце это процесс освобождения от земных, обыденных эмоций и желаний и обретение свободы, высшего состояния. Это сложный путь, включающий долгие молитвы, отказ от привычной пищи, очищение… Монахи показали мне бодхисатву – человека, достигшего этой высшей стадии. Он сидел в каменном гроте, поджав ноги, – старый и высохший как мумия, но несомненно, живой. Мне сообщили, что он сидит так, не двигаясь, уже сто лет. Полвека назад он перестал принимать пищу, а вскоре и воду. Он бесконечно погружен в молитву, и монахи считают его практически божеством. И знаете, что самое интересное?

– Что? – шепотом спросил Митя.

– Он действительно не создавал вокруг себя хаос. Он практически остановил процесс энтропии. И теперь, когда вы знаете, откуда она проистекает, как полагаете, почему ему это удалось?

Митя задумался на пару секунд и вдруг догадался:

– Он не принимал решений. Совсем никаких!

– Вижу, мои объяснения не прошли даром. Хотели бы жить так же, как он?

– Ни в коем случае!

– И это тоже ваше решение. Прошу.

Мужчина открыл входную дверь, и Митя опомнился, что за беседой не заметил, как они дошли до дома. С другой стороны – это же сон. Кто во сне досконально помнит, как он шел и куда?

Внутри пасечник снял с головы шляпу с сеткой, повесил на гвоздь, выставил на стол большой таз и положил в него рамку с медом.

– Можете пока осмотреться, – предложил хозяин. – Я закончу кое-какие дела и провожу вас… к выходу в вашу явь.

– Благодарю, – обернулся Митя и наконец рассмотрел лицо собеседника.

Ему могло быть и тридцать пять, и шестьдесят. Худощавый и жилистый, невысокий. Загорелое лицо в мелких шрамах, на лбу морщины. Некрупный нос свернут чуть вбок, как будто когда-то был сломан. Левый глаз мужчины – вишнево-карий – смотрел на сыщика цепко и внимательно. На месте правого чернела плотная повязка.