На Ходынском аэродроме сегодня негде было бы упасть не только яблоку, но даже недозрелой сливе: толпа заполонила собой все небольшое пространство за пределами летного поля, оставив свободной лишь зону перед ангарами и взлетную полосу.

Последнюю от публики огородили цветными лентами, и все равно какой-нибудь любопытный так и порывался нырнуть под невесомую преграду и выбежать вперед, чтобы ближе посмотреть на невиданное чудо. Городовые, следящие за порядком, тихо свистели и одним движением бровей отправляли их обратно. И тут же снова разворачивались к самому большому ангару, двери которого были распахнуты, но внутри ничего не просматривалось.

Соня приехала сюда вместе со спортивным репортером Матвеем Волком прямо из редакции, и даже немного оробела поначалу. Такие огромные и шумные сборища она видела лишь на больших народных гуляньях пару раз в год. И всегда была там с семьей. А тут…

Толпа была разношерстная и оживленная. Сегодня здесь смешалась вся Москва: наряженная в шикарные костюмы и потертые рабочие блузы, в модные шляпки-колокольчики и цветастые платки, в хромовых сапогах и сафьяновых туфельках. Повсюду сновали вездесущие лоточники с пряниками и квасом, изредка где-то хлопали вылетающие из бутылок с шампанским пробки. Духовой оркестр играл что-то бравурное и веселое. И шныряли среди публики замурзанные мальчишки с наспех свернутыми из газет бумажными самолетиками.

У Сони захватило дух от восторга. С ума сойти: одна Полина Нечаева устроила такое представление, на которое съехался весь город! Где-то в глубине сознания свербел досадный вопрос: «А где же Митя?» Сыщик обещался непременно быть, но вдруг куда-то подевался. На службе его не оказалось, домашний телефон не отвечал, и Соня немного забеспокоилась. Правда, тут же отогнала эту мысль подальше. Раз обещал – значит приедет. Чуть позже. А у нее тут первое важное задание.

– Софья, держитесь за мной, не отставайте, будем пробираться в первые ряды, – скомандовал Матвей Волк.

И, перехватив поудобнее треногу с фотокамерой, двинулся вперед, негромко покрикивая: «Расступись! Пресса!» Идти за ним было очень удобно: внушительная фигура Матвея Михайловича раздвигала толпу как ледокол, и Соне оставалось лишь держаться в этом самодельном кильватере и не терять темпа.

Так они добрались до ограждения и пересекли его, дойдя до пятачка, где собрались такие же репортеры с фотоаппаратами и даже один с кинокамерой. Матвей поздоровался со всеми за руку, установил треногу, деловито закурил и направился к ближайшему караульному. Небрежно указал папиросой на Соню и что-то сказал. Страж порядка достал из-за пазухи бумагу, пробежал глазами и кивнул. Матвей Михайлович жестом подозвал Софью и шепнул напоследок:

– Удачи. Вы уж не подведите.

Репортеры провожали ее завистливыми взглядами, и Соня вдруг поняла, что она среди них – единственная барышня. И внутри ангара – тоже. Повсюду суетились какие-то люди в неприметных песочных комбинезонах. Один из них вдруг повернулся и… эти яркие синие глаза не могли принадлежать никому другому.

– Лина! – Соня бросилась вперед и крепко обняла подругу.

От Полины Нечаевой пахло совсем не по-девичьи – бензином, машинным маслом и каучуком. И стиснула она Софью очень крепко – так, что затрещали швы на платье, а Сонину щеку что-то царапнуло.

– Наконец-то! – Полина слегка отстранилась, глянула куда-то Соне за плечо и вдруг рявкнула: – А ну положил отвертку на место! Я уже сама все болты как надо затянула!

И добавила уже тише:

– Сборище криворуких механиков. С утра все идет через… выхлопную трубу.

– Так полет все-таки состоится или нет? – настороженно спросила Соня.

– Конечно, состоится! Я не позволю этим неумелым дятлам испортить мой день. Ты одна? Где сыщик? Я и для него пропуск сделала.

– Не знаю, – нахмурилась Соня, – Наверное, занят, будет позже.

– У тебя все в порядке? – Полина вопросительно изогнула бровь под очками-гоглами, поднятыми на лоб.

– Я…

Соню так и подмывало поделиться своими мыслями по поводу Мити, который обещал быть и не пришел, но она вдруг осознала, что ее мнимые проблемы сейчас совсем неуместны. Сегодня – Полинин день. И поводов нервничать у подруги гораздо больше.

– Неважно, – качнула головой Соня. – Ну, расскажи мне про свой аэроплан! Его же до сих пор никто не видел.

– Ага. Включила журналистку, – рассмеялась Полина и хлопнула по корпусу машины под брезентом. – А ну-ка снимайте «шубу»!

Рабочие забегали, развязывая узлы и растягивая полотно. Брезент упал, продемонстрировав летательную машину во всей красе блестящей стали и алюминия. Соня ахнула и повернулась к подруге с круглыми от изумления глазами:

– Лина, он такой… крохотный!

– Ну, не настолько. – Полина погладила серебристую обшивку. – Это одномоторный моноплан. Длина – восемь с половиной метров, размах крыльев – почти пятнадцать…

– Подожди, мне же надо записать, – спохватилась Соня и вытащила блокнот.

– Пришлось кое-чем пожертвовать ради снижения веса, – продолжала Полина, пока они обходили аэроплан с хвоста. Фюзеляж – алюминиевый, на стальных фермах, а крыло деревянное, обшитое полотном. Внутри крыла – три дополнительных топливных бака. Кабина пилота…

Авиатриса Нечаева распахнула маленькую дверцу справа, и Сониному взгляду открылось тесное пространство… с одним жестким креслом.

– Он… одноместный? – с ужасом спросила Софья.

– Именно. Мы прикидывали так и сяк, чем еще можно пожертвовать ради экономии веса. И поняли, что можно обойтись без штурмана, а значит, и без его оборудования, включая секстант, топливомер и радиостанцию.

Карандаш замер у Сони в руке.

– Лина, это же… безрассудно.

– Ага, – кивнула та. – Зато расчетная тысяча семьсот литров топлива влезла.

Соня приподнялась на цыпочках, заглянула в кабину. Обстановка внутри была совершенно спартанская. Ничего лишнего, не говоря уже об удобстве. И в этой жестяной банке подруга собирается лететь через океан больше суток? Потом Соня бросила взгляд на носовую часть аэроплана и пришла в полное смятение:

– А где окна? Или как они у вас называются? Где передние стекла?

– А, это… – махнула рукой Полина. – Ими тоже пришлось пренебречь, потому что главный топливный бак вынесли на фюзеляж, прямо за двигателем. Поэтому переднего обзора нет. Зато есть боковой иллюминатор и перископ.

Соня закрыла лицо руками:

– Ты полетишь вслепую. Это полное безумие.

– Ну что ты, – похлопала ее по плечу Полина. – Глаза для летчика – это не главное. Зато у меня есть электромагнитный компас. Я не заблужусь.

Соне хотелось кричать от безысходности, а веселый тон подруги лишь подливал масла в огонь разгорающейся паники. Лететь одной, без приборов, по наитию, через океан – это просто самоубийство. И еще Соня с ужасом понимала, что отговаривать Полину бесполезно. Она все давно решила и не отступится. Не сейчас, когда на улице в радостном предвкушении собрался весь город.

– Ты не переживай так, – продолжала авиатриса. – Технически я ведь стартую из Парижа. До него почти три тысячи километров. Долечу туда, посмотрю, как себя ведет эта птичка. И если что, успею подправить недоделки. Но, полагаю, мы все рассчитали верно.

– За сколько… – севшим голосом спросила Соня, – …ты планируешь долететь из Парижа до Нью-Йорка?

– Часов тридцать – тридцать пять. Думаю лететь на малой высоте, чтобы сильно не тратить топливо, постепенно подняться до трех тысяч. Говорят, там сильная облачность. Я так высоко еще не поднималась. Вот и проверю.

– Там, наверное, холодно. У тебя же есть что-то теплое?

– Соня, у меня каждый грамм на счету. Не замерзну. Вот, посмотри лучше, как Володя красиво разрисовал.

Соня отрешенно рассматривала нарисованные на обшивке крылья и воздушные магические символы и ей нестерпимо хотелось разрыдаться. Но она старательно себя сдерживала. Может быть, в Париже Полина поймет, что этот аэроплан совсем не подходит для долгого перелета, и решит построить новый? И пусть это займет… еще год, например?

Толпа снаружи вдруг зашумела, а в дверях ангара появился Владимир Ильм (он же Язвицкий) – лысый и беззаботный, как всегда. Соня так и не перестала удивляться тому, что подруга выбрала себе в спутники этого дебошира, скандалиста и нарушителя порядка. Но, судя по всему, все недостатки художника Полина как раз почитала за достоинства.

– Полечка, Соня… – Он картинно отсалютовал обеим барышням. – Я подогнал экипаж.

Одет Владимир был в пурпурную римскую тогу с золотым кантом, а в ангар задом вползала позолоченная квадрига. И где он только ее раздобыл?

Полина вздернула бровь:

– Володя, а это не чересчур… пафосно?

– Радость моя, это пародия на пафос! Прицельно разящий символизм! Прошлое тащит за собой грядущее! Будущее взлетает ввысь, а минувшее остается на стылой земле. Четыре лошадиные силы против двухсот! И ты правишь этим крылатым табуном.

– Позер, – усмехнулась Полина.

– За это ты меня и любишь. – Владимир обхватил авиатрису за талию и впился в ее губы с таким пылом, что Соне стало неловко. – Ну что, ты готова?

– Готова. – Она тряхнула головой. – Соня, мне пора. Спасибо, что пришла и поддержала.

Соня бросилась ее обнимать – так же крепко, до хруста – и все-таки не выдержала и разрыдалась, чувствуя, как из глаз текут обжигающие слезы. А щеку снова что-то оцарапало.

– Лина, что это?

На шее у подруги висел шнурок с подвеской в виде железного сокола.

– Талисман, – ответила Полина. – От старушки Зубатовой. Ее поверенный вчера принес. Сказал, что она просила надеть в полет – на удачу.

Соня снова всхлипнула:

– Лина, прошу, будь осторожна и береги себя.

– Все будет хорошо, не плачь. – Та вытерла мокрую Сонину щеку. – Ну что ты, в самом деле? Через три дня дам телеграмму из Нью-Йорка. А потом вернусь – и мы все выпьем шампанского. Так ведь?

– Я заказал ящик «Вдовы Клико»! – отозвался Язвицкий. – Прошу вас, моя небесная королева.

Он подал Полине руку, и она взошла на колесницу, к которой уже привязали аэроплан. Соня выскользнула сбоку, обошла четверку запряженных коней – черного, белого, рыжего и непонятной серо-зеленой масти – и направилась в сторону ожидающих неподалеку репортеров.

За ее спиной взревела толпа: квадрига выехала на аэродром. Матвей Волк вопросительно посмотрел на Соню, и она кивнула. Защелкали затворы фотокамер, едко запахло жженым магнием. Под радостные крики публики и звуки оркестра Владимир отцепил аэроплан от повозки и дал почетный круг вокруг летного поля. Полина стояла в квадриге и махала рукой, приветствуя толпу, которая кидала ей под ноги цветы и пускала бумажные самолетики.

Потом авиатриса несколько минут позировала для фотографов возле моноплана. Соня наблюдала за этим, невольно подслушивая разговоры других репортеров за спиной:

– А что назвали машину не по-русски как-то?

– А вот и по-русски, – возразил другой журналист. – Видишь, написано: «Финист». Ясный Сокол значит. А буквы латинские, чтобы за границей поняли. Она же в Америку летит.

– А-а-а… Вон оно как.

На борту алюминиевой птицы красовалось слово «Finest» – лучший. И Соня не стала поправлять коллег, потому что объяснение с «Финистом» ей понравилось. Надо будет обыграть это в репортаже.

Она смотрела, как подруга улыбается в объективы фотокамер – искренне, обаятельно, неотразимо, – и не могла отделаться от мысли, что это выглядит как… прощание навсегда. Что улыбка эта при всей ее искренности очень… тревожная. Нет, нет, нет. Даже думать о таком нельзя. Все будет хорошо. Она долетит. Она сможет.

Кто-то рядом тихо кашлянул. Соня покосилась и увидела Владимира Ильма. Тот уже избавился от колесницы и стоял рядом, наблюдая за тем, как Полина машет рукой, забирается в кабину, надевает очки и посылает издалека воздушный поцелуй в его сторону. Он тоже приложил руку к губам и сдул воздух в направлении аэроплана.

– Володя… – шепотом спросила Соня. – Ты за нее не боишься?

– Я горжусь, – ответил тот. – И восхищаюсь. А еще я поставил пятьсот рублей в тотализаторе старушки Зубатовой на успешный финиш. Было бы жаль потерять столько денег.

– Она же умерла, – машинально возразила Соня.

– Но передала управление фондом ставок поверенному. Он проследит за выплатой выигрышей.

Оркестр грянул бравурный и веселый марш. Какую-то совсем новую мелодию, которую, как говорят, написали специально для этого события. Моноплан взмыл в воздух и, слегка покачиваясь, через несколько минут растворился в ярко-голубом апрельском небе.

Матвей Волк, закончив свою работу, проводил Соню сквозь толпу до автомобиля.

А Митя по-прежнему на Ходынке не появился. Не было его на службе. Не было дома. И на звонки он не отвечал. Ни днем, ни поздно вечером, когда Соня уже написала свою часть репортажа и отдала довольному Матвею Михайловичу.

Не отвечал рано утром, когда она собиралась на учебу в университет.

Дмитрий Самарин бесследно пропал.