В здании Сыскной полиции было на удивление тихо. Нет, сотрудники-то были на местах и в коридорах появлялись, но перемещались как-то быстро, молча и сосредоточенно.

Ни тебе постоянного трезвона телефонов за дверями.

Ни забористых ругательств из допросной.

Ни возмущенных пьяных криков из арестантской.

Ни привычных клубов дыма и анекдотов из комнаты отдыха.

И повсюду какие-то неприметные люди в одинаковых серых костюмах, которые сновали туда-сюда с бумагами. Вид у них был такой деловитый, что и посетителями-то назвать язык не поворачивался. Шастали как у себя дома.

– А что у нас в Сыскном происходит? – спросил Митя у подчиненных, добравшись до Убойного отдела. – Какие-то все… притихшие.

Горбунов выразительно кашлянул и прикусил ореховый чубук трубки – почти до хруста. А Вишневский так же выразительно на начальника посмотрел и ответил:

– Инспекция у нас. Из столичного Особого отделения.

– Точно! – спохватился Митя. – Ламарк же говорил, я забыл совсем. И что инспектируют?

– Все.

– И к нам заходили?

– Наведались, – кивнул Лев. – Можешь не волноваться, документы в порядке. Отчет я им заблаговременно составил и отдал. У нас придраться не к чему.

– Вот и славно, – расслабился Митя. – Скорей бы закончили и уехали, а то не по себе как-то. А Мишка где?

– В лаборатории, фотокарточки проявляет.

– Прекрасно. Так, к делам. Семен, танцорку из клуба нашли?

– Отыскали дуреху. Вместе с кошельком инженера Федоськина. Спужалась так, что сама во всем призналась, как на духу.

– Обчистить собиралась?

– Ага. Он в клуб пришел гульнуть, про премию ей рассказал, вон она и решила поживиться.

– Что в вино добавила?

– Снотворное. Ей какой-то добрый человек подсунул – капни, мол, инженеру в стакан, он и уснет. А она, дура, полбутылька вылила. Для верности.

– Глупость человеческая не знает границ, – заметил Вишневский. – И жадность.

– Молодец, Семен. Но теперь бы этого «доброго человека» отыскать.

– Ищем.

– Так, а что по допросу японского слуги мадам Симы?

– «Моя твоя не понимай», – развел руками Горбунов. – А он ведь русский знает, хоть и лопочет так, что не разберешь. «Не сутэряру, не гуряру, отэру сидэру». Видимо, и правда непричастен. По крайней мере, пока улик на него нет. Никто не заметил, чтобы он выходил из «Метрополя» в день, когда в тебя стреляли.

«Ловкий как обезьяна», – вспомнил Митя слова швейцара гостиницы. Третий этаж, витые решетки балкона, мог и по ним спуститься. Ладно, оставим пока.

– Что по оружию, из которого в меня пытались попасть?

– Стрела старинная, – пространно сообщил Вишневский.

– Средневековая?

– Тринадцатого-четырнадцатого века. Судя по звездообразному четырехгранному наконечнику, немецкая. А надпись выцарапана недавно. И кстати, от стрелы идет четкий воздушный фон. В отделе магической проверки замерили.

– Не иначе, кто-то прапрадедушкин магический арсенал откопал, – усмехнулся Митя. – Что за архаичная метода вообще? Нет чтоб из револьвера пальнуть. Робин Гуд косоглазый.

– На косоглазого пока доказательств не собрано, – напомнил Семен.

– Ну, нам известны кое-какие личности, мыслящие довольно архаично, – протянул Лев.

– Ты про Магистерий?

Вишневский моргнул.

– Эти скорее погребут меня под ворохом предписаний и циркуляров, чем возьмутся что-то делать руками. Хотя фон, да… В пекло их. Кстати, о пекле. О пожаре в доме Чуприяновых разузнал?

– Выяснил подробности, – ответил Лев. – Следов поджога обнаружено не было. Причиной возгорания явилось неосторожное обращение с огнем. Точнее, с протекшей керосиновой лампой. Огорчительная неприятность. К сожалению, Чуприяновы-старшие оказались отрезаны огнем и погибли. Пожар начался на втором этаже. Прислуга была внизу и спаслась, а огнеборцы смогли вынести из дома лишь обгоревшего Чуприянова-младшего.

– Понятно. Ты, Лев, поищи, пожалуйста, еще одну даму, некую Литвинову Варвару Дмитриевну. Она навещала Чуприянова в больнице. Как я понял, дама не старая, а вполне молодая и привлекательная.

Вишневский кивнул, одновременно строча в блокноте.

Несколько минут спустя Мишка принес в Митин кабинет пачку свежих фотокарточек. Сотрудник Афремов все-таки молодец – умеет пристально смотреть через видоискатель аппарата. Большинство фотографов просто делают оттиск бытия – как есть. А Мишка… Мишка что-то видит, ловит момент, когда человек становится сам собой, снимая привычную маску.

Вот мадам Сима: стоит, опершись ладонью на стену и приложившись лбом к руке. В позе нет наигранности – лишь усталость и безысходность. Спина сгорблена, никакого показного изящества. Где ее Мишка так поймал? Митя буквально ощутил, как Аделаида, услышав звук затвора фотокамеры, выпрямилась, вздернула подбородок и прошла мимо, надменно глядя перед собой…

Петр Хауд. Обычно унылый владелец похоронного дома на Мишкиной фотокарточке получился мечтательным и вдохновленным. Взгляд вдаль, рука подпирает обвисший подбородок, а лицо такое… как будто Петр Алексеевич где-то совсем далеко от повседневных забот. В дивном, красивом мире, где порхают бабочки и цветут магнолии.

Дочка священника Вера. А ведь и вправду красивая. Как Мишка это разглядел? Глаза ясные, глубокие, улыбка такая милая. Наверное, человек должен тебе очень нравиться, чтобы ты сумел увидеть красоту за самой неказистой внешностью. Да и так ли важна эта внешность? Когда любишь кого-то – он кажется самым прекрасным человеком на земле, несмотря на мнимые несовершенства, которые как раз и есть – лучшие достоинства.

Отец Иларион. Священник на фотокарточке выглядел… яростным и раздраженным. Интересно, что его так разозлило? Этого самоуверенного и благоприличного человека? Если раньше Мите казалось, что главный скрытый грех отца Илариона – скорее, гордыня, то по фотокарточке, несомненно, выходило, что гнев.

Лазарь Зубатов. В глазах археолога-некроманта явственно читалась зависть. Не черная, не злая, а такая… немного тоскливая и ноющая. Как будто Зубатов вдруг увидел иную версию себя, которая была счастливее и свободнее. Хотя откуда взяться поводам для зависти? У него же и так все отлично.

Кларе Аркадьевне, которая выглядела на редкость умиротворенной и спокойной, Митя уже не удивился. Значит, так…

– Миша! – Сыщик крикнул, не вставая из-за стола, через приоткрытую дверь, и в проеме немедленно показалась лохматая рыжая голова. – Поедешь со мной на кладбище? Сегодня зубатовские именины, семья соберется.

И добавил уже тише:

– Если хотел еще раз поговорить с барышней…

– Поеду, – покраснел Мишка. – Я подарок купил.

* * *

– Диос милосердный, ты видишь нашу скорбь из-за того, что внезапная смерть унесла из жизни дражайшую родственницу. Прости ей грехи ее и вознагради за труды, а нам позволь лицезреть ее в блаженстве вечного света…

Отец Иларион тихо читал молитву. Человек пятнадцать родственников сгрудились вокруг – молчаливые и собранные.

Надо же, почти три недели прошли со дня смерти. Самарин стоял в отдалении, но все же заметил, что на свежей могиле уже начала пробиваться трава. На кладбище было очень тихо, лишь ветер шелестел верхушками сосен, и негромко пела где-то высоко птица.

Мишку сыщик попросил остаться неподалеку, но явно не показываться. Где-то среди деревьев он незаметно и затерялся. Перед церемонией пронырливый Афремов успел незаметно пристроиться к дочке священника, сунуть ей что-то в руку и шепнуть украдкой. Митя заметил, что барышня порозовела, улыбнулась и пару раз кивнула, а Мишка издалека показал начальнику большой палец. Что ж, на этот раз, видимо, все получилось.

Священник читал проникновенно, нараспев. Остальные в нужные моменты склоняли головы и складывали пальцы пирамидкой. Благостность момента нарушал лишь неуместно шустрый для мертвого пса Стикс, который бегал между могилами, деловито задирал заднюю лапу на низкие оградки и принюхивался.

Впрочем, собравшиеся почти не обращали на него внимания. А младшие Хауды, слава Диосу, на поминки не пришли. Иначе бы тут носились среди могил семеро монстров, а не один, одетый в приличный клетчатый костюмчик.

Петр Хауд сыщику признательно кивнул. А Клара Аркадьевна стрельнула в Митю маленькими глазками, но не прокомментировала его внезапное присутствие на семейном сборище. Дел у хозяйки похоронного дома и без этого хватало – она решила организовать легкие закуски а-ля фуршет прямо на полянке возле могилы и сейчас носилась вокруг, шепотом прикрикивая на подавальщиков.

Митя, стоя вдалеке, размышлял. Зубатовское дело, поначалу казавшееся довольно простым, запутывалось все больше. По всему выходило, что бойкую старушку не жаловали ни в низших, ни в высших московских кругах. Боялись? Похоже на то. Холера и Чума – прекрасные прозвища. Отражают в полной мере. Допустим, зная о ее… особенностях, напрямую напасть на Дарью Васильевну никто из местных бы не рискнул.

Значит, все-таки заезжий гастролер? Выполнил заказ, забрал кольцо и сделал ноги? Тогда дело плохо. Разматывать эту цепочку можно годами, прежде чем выйдешь на заказчика.

А если все-таки кто-то из своих? Например, кто-то из этих милых родственников, собравшихся здесь почтить память Дарьи Васильевны? Кто-нибудь затаивший на нее давнюю обиду?

Думай, Самарин, думай. Пора уже переходить к активным действиям.

«Официальная» часть завершилась довольно быстро, и родня, сгрудившись вокруг стола, негромко переговаривалась, изредка кидая настороженные взгляды на сыщика. Пускай. Интересно посмотреть на всех разом в кулуарной обстановке. Кто первым не выдержит и подойдет спросить что-нибудь? Задать вопрос, который, несомненно, их гложет с момента оглашения завещания?

– Вы, как я погляжу, прямо привязались к нашему семейству. – Подошедший Лазарь Зубатов держал в правой руке стакан, а в левой – деревянную шпажку, на которую вперемешку были наколоты кружки огурцов, кусочки сыра и ветчины.

– Ага. Прилип как горчичный пластырь, – кивнул Митя. – Не отклеюсь, пока кого-нибудь из вас не припечет.

– С интересом буду ждать. Кстати, на вас, говорят, покушались?

– Для серьезного покушения сработано слишком по-дилетантски. Стрелок промазал.

– Я бы не промазал, – заявил Лазарь Платонович и стянул зубами со шпажки все закуски разом, тщательно прожевал и довольно зажмурился. – Для обращения с метательным оружием нужна сноровка.

– А у вас она имеется?

– У меня есть древний египетский лук, – широко улыбнулся Зубатов и поковырял пустой шпажкой в зубах. – В гробнице нашел. Могу показать.

«Издевается?» – подумал Митя. Еще бы сюда этот лук притащил и начал демонстрировать, как он действует. Некромант продолжал лучезарно скалиться, подставив загорелое лицо прохладному ветру.

– Осмотрю ваш арсенал с большим интересом, – невозмутимо ответил сыщик. – Может быть, эта старинная стрела с четырехзвездным наконечником и красным оперением, не попавшая в меня, прекрасно к нему подойдет. А про покушение вам кузина Аделаида рассказала?

– Точно. Она, правда, уверена, что хотели убить ее. Я бы не удивился, если честно. Она многим доставила… хлопот.

– Ваш цинизм меня иногда поражает. На ее долю и так пришлось много невзгод. Смерть детей, затем мужа…

– О да. Ужасная трагедия, – согласился Зубатов и прикрыл глаза, рассматривая стройный силуэт мадам Симы невдалеке. – А она не рассказала вам, что после этого несчастья еще четыре раза выходила замуж? И четырежды становилась вдовой.

Лазарь Платонович отпил из стакана, наслаждаясь произведенным эффектом и давая сыщику время на обдумывание.

«Вот же провокатор копченый!» – обозлился про себя Митя. Но в ответ сдержанно улыбнулся и произнес как можно естественнее:

– Она поведала куда более интересные сведения. О том, что вы, например, практиковались не только на павших животных, но и на мертвых людях…

И замер, ожидая реакции.

– Так и есть. – Зубатов даже бровью не повел. – Было дело. Знаете, когда конкуренты замуровывают вас в подземелье, ради спасения поднимешь из мертвых не только фараона, но и всю его армию рабов. Все-таки удачно, что египтяне предпочитали упокаиваться в большой компании. Как думаете?

– И в каком веке это было? – парировал Митя.

Зубатов не ответил. Оба понимающе переглянулись. Археолог явно получал удовольствие от этой словесной пикировки, хотя большинство подначек с обеих сторон пролетели мимо, как неудачно пущенные стрелы.

– Лазарь Платонович, у вас такой… солнечный пес. – Возле них вдруг возникла дочка священника Вера. Тихо встала рядом и сложила руки под широкими рукавами черного платья. Точь-в-точь как ее отец.

Вера смотрела на бегающего по кладбищу Стикса с нескрываемым восторгом, а Зубатов покосился на девушку как-то недоуменно.

– А правда, что вы приехали из Африки? – продолжила она. – Там красиво?

– По-своему да, – задумчиво ответил Зубатов. – Пустыня на первый взгляд кажется мертвой и безжизненной, но это не так. Весной она ненадолго оживает. Нил, маленькие ручьи и вади[26] разливаются, и по берегам цветут полевички и ажрек. На водопой приходят мохнатые верблюды и рогатые антилопы. И даже мой любимый оазис Аубари немного разрастается. Представьте себе озеро сверкающей зелено-голубой воды посреди песка, пышные пальмы вокруг… Вода соленая настолько, что разъедает кожу, но она же способна давать жизнь растениям…

Митя и сам, вообразив себе эту картину, заслушался – не то что наивная Вера.

– Как бы я хотела побывать там когда-нибудь, – вздохнула девушка.

– Все в ваших руках.

В это время на дорожке между могил снова возник Стикс. Пес явно копался в земле: морда, лапы и даже манишка клетчатого костюма были основательно испачканы. Деловито помахивая хвостом, Стикс направился прямо к Мите, Вере и Зубатову. Вид у него был донельзя довольный. В зубах пес держал что-то маленькое и блестящее.

И когда он подбежал ближе, сыщик разглядел, что именно.

Серебряный перстень с рубином.

* * *

– Ты ж моя прелесть! – воскликнула зоркая Клара Аркадьевна.

И, судя по страстным интонациям в голосе, имела в виду совсем не собаку. Головы гостей начали поворачиваться, и в глазах некоторых тоже появилось понимание.

– Стикс? – недоуменно поднял бровь Зубатов. – Ты где это взял? Ну-ка…

Пес оживленно завилял хвостом и подбежал ближе. Гости продолжали поворачиваться, и Митя читал на их лицах весь спектр эмоций – от удивления до азарта. А один даже нагнулся и расставил руки, как будто собирался поймать собаку на бегу.

– Стикс, ко мне! – скомандовал Митя. Пес недоуменно завертелся между ним и Зубатовым. – Ко мне, я сказал! Дай! – Сыщик присел и протянул руку.

С собакой действует одно правило: жестко показать, кто здесь главный.

Стикс подошел и аккуратно положил перстень Самарину на ладонь, которая моментально захолодела. Рубин в кольце медленно вспыхнул и погас.

– Это он… – произнес Митя – не вопросительно, а утверждающе.

Зубатов задумчиво протянул:

– Если дадите мне в руки, я смогу сказать точно.

– Нет. – Сыщик убрал находку в карман.

– А что это? – шепотом спросила Вера, и археолог начал что-то ей объяснять на ухо.

– Михаил! – крикнул Самарин, и Афремов немедленно образовался рядом, как будто все это время стоял за спиной.

Теперь настала Митина очередь шептать сотруднику на ухо. Тот внимательно выслушал, кивнул и унесся в ту сторону, откуда прибежала собака.

– Что произошло? – громко спросила Клара Аркадьевна и подошла ближе. – Вы можете объясниться?

Собравшиеся тоже подались вперед с каким-то предвкушением.

– Произошла крайне любопытная сценка, – ответил Митя. – Судя по всему, кто-то из гостей нечаянно обронил бабушкин артефакт. А собака его нашла. Никто не хочет заявить о пропаже? Может, вы, Клара Аркадьевна?

– Я ничего не теряла! – возмутилась она.

– А вы, господа? – улыбнулся Митя.

Господа молчали. Кажется, двусмысленность ситуации дошла даже до самых недалеких.

– Или кто-то из вас, услышав эту новость, захотел вдруг досрочно покинуть мероприятие?

А теперь дошло до всех.

– Прошу вас, продолжайте, не обращайте на меня внимания. Я сам разберусь.

Клара Аркадьевна несколько раз открыла и закрыла рот, взмахнула подолом и удалилась обратно к столу. Гости столпились вокруг нее. Оттуда доносилось возмущенное разноголосое бормотание.

А Митя снова присел перед псом:

– Стикс, где ты это нашел? Покажешь?

Тот сидел с глупым видом, приоткрыв пасть и виляя хвостом.

– Лазарь Платонович? – обратился сыщик к некроманту.

– А что я? – пожал плечами тот. – Понятия не имею, куда он бегал и где это отыскал.

– Может, нашел по запаху то, что заранее прикопали вы?

– Я бы прикопал получше.

Подбежавший Мишка снова зашептал Мите на ухо и показал рукой куда-то вдаль. «Кто? Та самая?» – переспросил сыщик. Мишка сделал выразительное лицо и энергично закивал.

Самарин вкрадчиво подошел сзади к Аделаиде Юрьевне и наклонился к ее шее:

– Мадам Сима, давайте-ка прогуляемся.

– Куда? – озадаченно спросила она.

– Недалеко.

Гости проводили их задумчивыми взглядами. Еще один повод для пересудов. Что ж, тем лучше.

Нужная могила была метрах в тридцати. Судя по свежей разрытой земле и развороченному дерну – именно здесь Стикс и копал. Митя прочитал имя и даты на памятнике и почти не удивился. А вот Аделаида Юрьевна казалась слегка растерянной. Хотя что там разглядишь – за этой вуалеткой.

– Вы знали эту женщину, мадам Сима?

– Нет, – покачала та головой. – Никогда с ней не встречалась.

– Любопытно. Дама с таким же именем навещала в больнице вашего брата. Всего один раз, почти сразу после его поступления. А умерла, выходит… – Митя прикинул в уме цифры, – через семь месяцев после этого. Литвинова Варвара Дмитриевна. Ей было всего двадцать шесть.

– Мне жаль эту молодую даму, кем бы она ни была, – ответила Аделаида. – Но, повторюсь, мне ничего об этом не известно.

– И почему собака копала именно здесь, тоже не догадываетесь?

– Об этом вам лучше спросить собаку. Или ее хозяина, – мадам Сима развернулась и гордо прошествовала обратно к остальным гостям.

Следующим Митя так же деликатно отвел в сторону настоятеля храма.

– Отец Иларион, позвольте увести вас для беседы на несколько минут. Вместе с дочерью.

Девушка все еще болтала с Зубатовым, и священник окликнул ее:

– Вера!

Она даже не повернула головы, и Иларион крикнул громче:

– Вера, подойди!

Она, спохватившись, подбежала и поклонилась:

– Простите, батюшка.

Втроем они направились к зданию церкви под шепотки собравшихся. Гости еще не успели засыпать вопросами мадам Симу, а тут появился новый повод для пересудов.

– В чем дело? – хмуро спросил священник. – Я не позволю устраивать из памятной церемонии какое-то… шоу.

– Я тоже, – согласился Митя. – Но кто-то захотел именно зрелищ.

Они обогнули храм с южной стороны, где стояли песочные часы и вдовья скамейка. И красовалась клумба. Точнее, уже не красовалась – Стикс перекопал ее основательно, вырвав желто-фиолетовые фиалки с корнями и раскидав землю вокруг. Отец Иларион нахмурился еще больше.

– Проклятая тварь, – пробурчал он.

Дочка поглядела на него удивленно. Нечасто услышишь ругательство от служителя церкви.

Впрочем, реакция барышни озадачила Митю гораздо больше. Вера смотрела на клумбу с замешательством и легкой досадой. Нет, не так смотрят люди на старания рук своих, загубленные шерстяным вандалом. Особенно женщины. Даже прекрасно воспитанные.

Как-то раз сыщик застал в доме Загорских неприятную сценку. Сонин брат Лелик, заигравшись, смахнул со стола вышивку Анны Петровны и наступил на рукоделие, поломав пяльцы.

– Алексей! – прибежавшая на шум Загорская-старшая ахнула и горестно схватила вышивку. Но при посторонних позволила себе лишь немного повысить голос. – Это… это возмутительно.

Глаза ее при этом рвали и метали, а лихорадочно покрасневшие скулы выдавали кипящий внутри гнев. Лелика она тут же увела за руку, и там-то, за дверями, наверняка дала волю чувствам.

Но это дворянка.

А тут простая дочка священника смотрит на погибшие цветы, о которых так заботилась, с легким… сожалением.

– Вера, а напомните-ка мне, как назывались эти ваши цветочки? – Митя поддел ногой смятый росток и безжалостно раздавил его носком ботинка.

– Фиалки, – как-то неуверенно произнесла она.

– Нет-нет, вы назвали их как-то по-московски. Как же это… – Самарин сделал вид, что вспоминает.

А Вера растерянно захлопала ресницами и вопросительно посмотрела на отца. Тот молчал и сохранял невозмутимость.

«Двоецветка. Двуличный цветок, – подумал Самарин. – Двуличный. Может, дело в этом? Вот почему ее настроение столь переменчиво, а Мишка видит то, чего не вижу я. Так ли это?»

Он повернулся к священнику и отчеканил, вложив в слова всю убежденность, в которой и сам пока до конца не был уверен:

– Отец Иларион, а теперь я бы хотел поговорить со второй вашей дочерью.