Сценку с барышней и хулиганом в темном переулке разыграли на последнем заседании дискуссионного кружка. Без имен и подробностей, как и обещал преподаватель Озеров. И вышло очень весело, а совсем не страшно.

Вначале барышню изобразила Лиза, а хулигана – граф Кобахидзе. Первая попытка оказалась неудачной. Лиза при виде «незнакомца» картинно упала в обморок. Граф не растерялся: ловко поймал обмякшее тело, уложил на софу. А потом так же невозмутимо забрал дамскую сумочку и ушел, насвистывая.

– Как вы можете! Вы же дворянин! – возмутилась Елизавета.

– Я хулиган! – ответил вошедший в роль Кобахидзе. – Вы, Лизонька, еще легко отделались.

Но сумочку вернул.

Следующим на нее вызвался «напасть» тихоня Фролкин. Лиза смерила «хулигана» снисходительным взглядом и вдруг пронзительно завизжала.

Так, что задребезжали чашки на столе, а Фролкин в ужасе закрыл уши.

– Браво! – захлопал в ладоши Озеров. – Так и быть, я засчитаю этот невербальный прием. Но учтите, в следующий раз вам могут закрыть рот прежде, чем вы закричите. Мадемуазель Загорская, не хотите попробовать? С господином Ильинским, например?

– Почему бы нет? – ответила Соня.

Гребец Ильинский подошел к ней со спины – вразвалочку, с ухмылкой на лице:

– Барышня… Постойте-ка…

Соня немедленно повернулась к нему, сложив руки на груди, и горячо произнесла:

– Слава богу! Как хорошо, что я вас встретила!

– Правда? Так это…

– Вы не представляете, какие опасные тут ходят люди! А вы хороший человек, я сразу поняла. С вами точно не будет страшно. Проводите меня, пожалуйста, до дороги, тут недалеко.

– Да я… Чего не проводить-то. – Ильинский подставил локоть, за который Соня немедленно ухватилась.

– Ну как? Задание выполнено? – спросила она.

– Удовлетворительно, – резюмировал Озеров. – Но сработает не со всяким типажом. Кто может объяснить, к какому методу прибегла мадемуазель Загорская?

– К методу диссонанса восприятия, полагаю, – ответил отличник Наум Сорин. – Она изначально исключила себя из амплуа жертвы, а Ильинскому навязала образ не нападающего, а защитника. Так что ему невольно пришлось войти в роль.

– Прекрасно, – отозвался Могислав Юрьевич. – Вы правы, у всех так или иначе внешний образ диссонирует с внутренним содержанием. Иногда это может быть вам на руку, поскольку ставит оппонента в тупик. Но и он может преподнести вам такую же каверзу. У каждого есть такие скрытые точки, воздействуя на которые можно заставить собеседника вести себя не по задуманному им сценарию. А точки у всех разные.

– Со мной бы такой метод не сработал, – надменно заявил Сорин.

– Разумеется. Ваше слабое место – не доброта, а ум и некоторая самоуверенность. Не спорю, вы очень начитанны. И потому вас легко подловить именно на этом.

Наум иронично дернул углом рта.

– Желаете-с заказать еще что-нибудь? – спросил подошедший официант.

– Мне, пожалуйста… пе… титс… фурс, – прочитала по слогам Лиза.

– Прошу прощения? – склонился официант.

– Не петитсфурс, а птифур, – нервно изогнув бровь, подсказал Сорин. – Последняя «т» не читается и «е» тоже.

– Французский мне всегда плохо давался, – вздохнула Лиза. – Как вы все эти правила запоминаете?

– Да там же все просто! Восемь пишем – четыре в уме…

– А-а… Значит, мне птифур де-лис…

– О боже, лучше я сам. Принеси барышне assortiment de petits fours – délice, praliné et truffe. Etvite[23], – снисходительно протараторил Наум.

– С ума сойти! – восторженно ахнула Лиза. – У вас произношение как у истинного парижанина.

– Я знаю, – важно кивнул Сорин. – Учитесь, Лиза. Это полезно. Так и быть, пирожные сегодня за мой счет.

– Вот об этом я и говорил, – рассмеялся Озеров.

– Вы, Могислав Юрьевич, сказали про скрытые точки, – вдруг тихо произнес Фролкин. – Что они разные. Я вдруг подумал… Это, наверное, глупая мысль…

– Мы здесь не ставим оценок и не выносим приговоров. Любое мнение важно.

– Нас тут восемь, и все разные. И стихий тоже восемь. И мне думается… Это как-то символично.

– А, я понял. Вам кажется, что каждый из нас воплощает одну из стихий, так? Это забавно. Конечно, такое сравнение сильно притянуто за уши, но тем не менее… Мне нравится ваша аналогия. Вы уже мысленно распределили роли?

Фролкин покраснел и схватил чашку с чаем, попытавшись спрятать туда лицо.

– Понятно. Ваше красноречие еще требует доработки. Тогда я сам. Следуя вашей логике, господин Ильинский – безусловно, Земля. Надежный, крепкий, спокойный.

– Ну, я такой, в общем-то…

– Вы, граф Кобахидзе, конечно, Огонь.

– О да! Говорят, в предках у нас были пламенные маги.

– У нас тоже! Воздушные! – вклинился княжич Щепин-Ростовский.

– Не сомневаюсь. Вы же вечные соперники, хотя друг без друга не можете существовать.

– Да ладно!

– Не очень-то и хотелось!

– Господин Фролкин, бесспорно, представитель самой безжизненной стихии. Не расстраивайтесь.

– Так и думал… – едва слышно ответил Фролкин.

– А мадемуазель Загорская, напротив, воплощение Жизни. Как и наша очаровательная Елизавета – олицетворение стихии Любви.

Лиза повела плечами и прикусила пухлую губу. Несколько дней назад они с Соней выяснили, что преподаватель Озеров все-таки женат, но Елизавету это нисколько не смутило: «Выкинь это из головы. Я просто безобидно флиртую, не о чем волноваться. И кстати, граф Кобахидзе пригласил меня в театр».

– Насчет господина Сорина как представителя стихии Мудрости, полагаю, возражений не будет. Ну а я… – развел руками преподаватель. – Озерову сам Диос велел быть Водой.

Соня, угощаясь птифурами, вдруг подумала, что заседания кружка начинают ей нравиться. Это было интересно, местами смешно, а иногда немного претенциозно, как сейчас. С другой стороны, в этих встречах чудилось что-то конспирологическое – как будто они стали членами тайного общества. Что ж, стоит признать: дополнительные занятия оказались не такими скучными, как она ожидала.

Однако при такой насыщенной жизни времени на расследование смерти старушки Зубатовой не осталось совершенно.

– Ну, пофантазировали – и хватит, – перешел на серьезный тон Могислав Юрьевич. – Вернемся на реальную почву. Впрочем, тема будет близкой к тому, что мы уже затронули. Слабые места и методы словесного воздействия на них. Это своего рода манипулирование. Кукловод дергает за ниточки марионеток, и они послушно выполняют нужные движения. То же самое можно делать и словами.

– О, так вы научите нас дергать за нитки? – оживился Кобахидзе.

– Я расскажу вам, как работают эти привязки и как их научиться их распознавать. А какая роль вам по душе – кукловода, марионетки, режиссера или зрителя, – выбирать вам. Все зависит лишь от ваших нравственных установок и мотивов.

– У меня самые бескорыстные намерения, – широко улыбнулся граф Кобахидзе и покосился в сторону Щепина-Ростовского.

– А у меня вопрос, Могислав Юрьевич, – решилась Соня. – Скажите, пожалуйста, а эти манипуляции могут быть неочевидными? Как бы не напрямую… Человек вроде как тебя хвалит, а на самом деле словно одновременно обесценивает. И считает, что все обо всем знает лучше. Конечно, он в солидном возрасте, но…

– То есть демонстрирует не агрессию и доминирование в чистом выражении, а в виде высокомерной иронии, так?

– Именно.

– Поздравляю, Софья, вам попался крепкий орешек – улучшенный образец перфекциониста нарциссического толка. У вас есть возможность избежать общения с ним?

– Боюсь, что нет.

– Что ж… Кто-то еще, может быть, сталкивался с похожим типажом? – Озеров обвел глазами группу.

– У меня бабушка похоже говорит, – отозвался гребец Ильинский. – Что-то вроде: «Один ты у меня, Дениска, хороший внук, даже в университет попал, хоть и звезд с неба не хватаешь». Сдается мне теперь, это тоже подвох был?

– А мой отец говорит, что в жизни главное не диплом, а чтобы на фамилию дверь открывали, – заявил Кобахидзе.

Преподаватель на последних словах едва заметно усмехнулся:

– Я понял. Проблема не единична. Господин Сорин, я уверен, вы уже определили общий знаменатель для всех трех случаев ваших одногруппников. Каков он, по-вашему?

Наум Сорин задумался на пару секунд:

– Возраст. Такое поведение более типично для людей старшего поколения.

– Верно. Хотя бывают и юные манипуляторы, но реже. С возрастом скверные привычки лишь усугубляются. Такие манеры встречаются у людей, облеченных властью и влиянием, а также у одиночек, перфекционистов, критиков, педагогов…

Соня покраснела и поспешила отхлебнуть горячий чай – как будто она от пара так зарумянилась.

– Бороться-то с этим можно? – спросил Ильинский.

– Можно. Но действуя методами оппонента: не напрямую и не напролом. Нельзя вступать в прямой конфликт – собеседник просто задавит вас авторитетом. Но нельзя также пассивно соглашаться, оправдываться или обижаться – это еще больше раззадорит противника. Ваша задача – вывести его на мягкий бой. Нужно аккуратно принять удар, «прокрутить» его и вернуть обратно, задев по касательной. Не выходить за рамки приличий, но дать понять, что в обиду вы себя не дадите.

– Да я никогда себя в обиду не дам! – Ильинский сжал кулаки, похрустев суставами. – Но бабушку бить…

– Бить не надо, – улыбнулся Озеров. – Следует словесно отзеркалить. Вежливо, со сдержанным юмором, с теплой иронией…

– О, я придумал! – оживился всезнайка Сорин. – Можно сказать: спасибо, бабуля, у тебя талант – похвалить так, чтобы сразу захотелось извиниться.

– Неплохо, но можно тоньше, – заметил Могислав Юрьевич.

– А где тут ирония? – озадачился Денис.

– Если с иронией не очень, попробуйте обезвредить человека через перевод в действие, в помощь. Например, сказать: «Ну не все же могут хватать звезды. А ты сегодня таблетки вовремя пила? Где они лежат?» Так вы перехватите инициативу, одновременно проявив заботу.

– Так… – нахмурился вдруг Кобахидзе. – Что-то я отвлекся. А меня почему включили в список? Мой отец так-то прав. Наверное…

– Наверное, – кивнул Озеров. – Если не считывать подтекст его заявления: «Все твои усилия – ничто без моей фамилии».

– Я сам поступил! Он не знал даже!

– Верю. Тогда не позволяйте обесценить ваши успехи. Играйте на его поле, но по своим правилам.

– У него с иронией тоже не очень…

– Тогда копируйте его вежливый и жесткий стиль, но не перегибая. Что-то вроде: «Если когда-нибудь мне откроют дверь просто по имени, без фамилии, – я буду знать, что не зря учился».

Сонин внутренний попугай, достав блокнотик и карандаш, строчил не переставая…

* * *

– А отдыхал он, стало быть, не один… – заключил Митя, осматривая кухню-столовую, в которой за столом, упав лицом на скрещенные руки, сидел мертвый мужчина.

Издалека его можно было принять за спящего. Прислуга, пришедшая утром, поначалу и приняла. Пока не потормошила нанимателя за плечо. И не огласила весь дом истошным воплем.

– Тарелка одна, стакан тоже, – с сомнением возразил Семен Горбунов. – Бутылка полная почти. Устал, видать, сморило его, вот и окочурился во сне.

– От усталости?

– Ну да. Кухарка говорит, что он часто допоздна задерживался. Инженер. Тяжелая, видать, служба у инженеров.

Служащему Преображенской водоподъемной станции Илье Федоськину было тридцать восемь. И нелегкая инженерная служба ему больше не грозила.

– Странно, что усердный служащий выбрал столь… игривое вино, – заметил Митя. – Шампанское из Нового Света. Я бы сказал, что это дамский напиток.

– Кухарка говорит, он большую премию ждал. Видать, дождался. И отметил на радостях.

– И где та премия?

Карманы мертвеца они уже осторожно обхлопали. Там было пусто. Двигать тело до приезда доктора Шталя не стали. Так что внутренний карман пиджака пока был не исследован.

Самарин аккуратно, за уголок, приоткрыл дверь буфета над раковиной.

– Ага.

– Что там?

– Сверху тарелка мокрая. И наспех сполоснутый стакан. Кстати, стакан инженера тоже помыли – под ним влажное пятно. И снова плеснули туда вина.

– Думаешь, кто-то хотел замыть следы?

– Не исключаю. И сдается мне, этот кто-то – женщина.

Митя внимательно осмотрел пустой стул возле трупа и вдруг потянул с сиденья что-то блестящее, зацепившееся сбоку за трещину.

– Для инженера слишком нарядно, не думаешь? – И сыщик показал Горбунову серебристую пайетку, похожую на рыбью чешую.

Инженера Федоськина погрузили в труповозку через полчаса. На воротничке его рубашки был смазанный след губной помады. Портмоне за пазухой пиджака не нашлось. Зато там обнаружилась визитная карточка увеселительного клуба «Четыре коня». Совсем новая.

– Давно хотел наведаться, – сообщил Митя, пряча находку в карман.

Покойная старушка Зубатова, как оказалось, не только была при жизни завсегдатаем клуба, но и владела в нем солидной долей, которая теперь перешла по наследству отцу Илариону Воронову. Вот уж действительно злая ирония.

Фасад клуба в Брюсовском переулке вызывающе пародировал знаменитый облик Большого театра. Те же монументальные колонны на входе – только расписанные немыслимыми яркими узорами. И та же вздыбленная упряжка лошадей на фронтоне – но без Аполлона и квадриги.

Коней, как и полагается, было четыре – белый, черный, рыжий и непонятной серо-зеленой масти.

Швейцар в ярко-желтой ливрее впустил сыщика внутрь и ушел в поисках администратора. Митя огляделся. Сейчас, в разгар дня, клуб был закрыт для публики. Внутри было пустынно и тихо, лишь где-то вдалеке тонкий женский голос выводил: «Купалинка, купалинка, темная ночка…» В ожидании сыщик начал рассматривать афиши предстоящих шоу.

Афиш было много. С огромными буквами и восклицательными знаками.

«Впервые! “Вятка”[24] против “Маяка”! Жесточайший стихотворный BATTLE[25] за главное место на Парнасе!» – гласила первая афиша.

На ней были изображены двое мужчин на площадке, напоминающей боксерский ринг. Один – светлый и кудрявый, второй – почти лысый. Противники скрестили пишущие перья наподобие шпаг и смотрели друг на друга с вызовом и азартом.

«Я бы поставил на лысого, – решил Митя. – Комплекция у него помощнее и мускулатура покрепче».

Сыщик задумчиво переместился к следующему плакату: «Джаз-банда Леонида Утесова представляет “Весеннюю феерию»”! Лучшие американские шлягеры и старые песни на новый лад!» На афише румяный парень плясал с дамой в розовом цилиндре, а за их спинами залихватски наигрывал оркестр.

На очередной афише была изображена грациозная танцовщица в греческом хитоне. Текст плаката извещал: «Школа пластического танца знаменитой Айседоры Дункан. Объявлен набор желающих. Девочки от четырех лет любого сословия».

А с четвертого плаката на сыщика смотрел… отец Иларион. Смотрел испытующе, будто прожигая взглядом. Лицо священника было нарисовано крупно, анфас и как бы выползало из окружающей его темноты. «НАДЕЖДА – ПОСЛЕДНЕЕ, ЧТО У НАС ЕСТЬ» – гласили гигантские буквы. И под ними шла надпись поменьше: «Не веришь? Приходи».

«Интригующе», – подумал Митя. Надо признаться, послание вкупе с проникновенным взором производило эффект.

– Здравствуйте. Это вы из полиции?

Сыщик обернулся и увидел нервного мужчину в серой тройке.

– Оттуда, – ответил Митя и достал из кармана захваченную из квартиры Федоськина фотокарточку. – Есть несколько вопросов. Не заходил ли в ваше заведение вчера вечером этот господин?

Администратор нахмурился.

– Прохор, подойди-ка! – крикнул швейцару и пояснил сыщику: – У него глаз наметанный, он всех помнит.

Прохор степенно подошел и посмотрел на фотокарточку:

– Был такой вчера. Новенький. Раньше его не видал. Не наша публика. Пришел незадолго до полуночи. А ушел рано, около часу ночи. На чай рупь оставил.

– Щедро дал, – прищурился Митя. – Выпимши был?

– Никак нет, вашбродь. Просто в благодушном расположении. И с барышней.

– Что за барышня?

– Так танцорка, из наших.

– Имя?

– Тут, вашбродь, я вам не помогу. Они ж все на одно лицо, крашеные шибко. И в париках.

Митя повернулся к администратору:

– И где сейчас ваши… танцорки?

– Так репетируют.

Как по заказу, дальняя дверь распахнулась, и в холл выбежала стайка девушек в коротких серебристых платьях. Самарин мысленно приложил найденную блестящую «чешуйку» к этим нарядам…

– А позовите-ка барышень к нам, – попросил он администратора.

Танцовщицы окружили их – веселые, озорные, щебечущие. Различить их и вправду было бы непросто – все примерно одного роста и сложения, густо загримированные и в одинаковых черных париках а-ля гарсон. Барышни перешептывались, хихикали и бросали искоса на сыщика взгляды из-под длинных ресниц. И сверкали коленками в блестящих чулках. Митя почувствовал, что еще немного – и начнет краснеть.

– Милые девушки, – начал он, и танцовщицы заулыбались еще сильнее. – Как я понимаю, у вас должна начаться репетиция. Все ли в сборе или, может, вы кого-то недосчитались?

По группе пролетел невнятный шепоток, и потом кто-то из задних рядов подал голос:

– Новенькая еще не пришла, Оксана.

– Почему мне не сообщили? – вдруг недовольно вклинился администратор.

– Мы думали, она позже появится. Просто опаздывает.

– И где живет эта Оксана? – спросил Митя.

Барышни объяснили. Сыщик записал. И через минуту серебристая стайка унеслась вдаль, цокая каблучками.

– А что, простите, произошло? – зашептал администратор.

– Не могу сообщить. Ведется расследование.

– Вы поймите, я волнуюсь. Вечернее шоу не отменят?

– Не думаю, – ответил Митя. – Можете открываться как обычно.

– Слава Диосу, – облегченно выдохнул мужчина.

– Кстати, хотел заодно узнать. – Сыщик кивнул на плакат с отцом Иларионом. – Довольно необычная реклама для вашего заведения. И как? Пользуется спросом?

– Необычайно! Знаете, мы поначалу тоже сомневались. Это ведь ему долю в клубе завещала Дарья Васильевна Зубатова. Она-то была дама современная, хоть и в возрасте. А тут священник. Другие владельцы ему сразу предложили выкупить долю. Хорошие деньги сулили…

– Отказался?

– Представьте себе – да. Сказал, что в репертуар вмешиваться не будет, но хотел бы два раза в неделю выступать со своим… номером. Я думал, будет провал, а оно вдруг так взлетело! Отец Иларион показал весьма незаурядный шарм и магнетизм. О да, магнетизм! Вы знаете, сейчас в моде все мистическое и таинственное. Спиритуалисты уже как-то приелись, а тут что-то совершенно новое. Загадочное, проникновенное и немного пугающее шоу. Барышни плачут и в обморок падают. Приходите посмотреть.

– Я… постараюсь. Как-нибудь, – пробормотал озадаченный сыщик.

– Обязательно приходите! Мы к нему вскоре добавим световые эффекты и музыкальное сопровождение. Будет сногсшибательный эффект!

«Диос Всемогущий, помыслы твои удивительны», – думал Самарин, покидая клуб.

Четыре вздыбленных коня на фронтоне мчались вперед и молотили копытами воздух – как будто немилосердно топтали прошлое.