В лавку на Пятницкой сыщик вернулся рано утром, прихватив из трактира напротив горшочек с кислыми щами и банку соленых огурцов, и ожидал встретить Хауда все еще мертвецки спящим. Но к Митиному удивлению, Петр Алексеевич сидел на топчане, завернувшись в покрывало, и при проявлении сыщика испуганно вздрогнул и распахнул страдающие глаза. Выглядел Хауд не лучше, чем вчера, а к обвисшему лицу добавились мешки под глазами. Но по крайней мере, похоронщик был в относительном здравии.

– Это вы? – хрипло произнес он.

– А вас это удивляет? Мы же вчера виделись.

– Не припомню, – помотал головой Хауд, и это простое движение, видимо, вызвало мучительную боль, потому что Петр Алексеевич застонал и схватился рукой за лоб.

– А что помните?

– Ангела, – драматически прошептал Хауд и поплотнее завернулся в плед. В глазах Петра Алексеевича блеснул безумный огонек.

– Понятно, – ответил Митя. – Значит так… Я вам лекарство принес. Примите, а потом поговорим.

Сыщик подтянул к топчану табурет, водрузил на него горшок с супом, открыл банку с огурцами и поставил рядом.

– О боже… – Хауд вцепился в банку двумя руками и стал жадно глотать, пока не выпил весь рассол. Потом схватил ложку дрожащей рукой и принялся громко хлебать суп. Бросил ее и приложился прямо к горшку, звучно чмокая. – Простите…

Митя махнул рукой, прохаживаясь по комнате. Через пару минут обернулся на протяжный вздох. Петр Алексеевич откинулся на стену. По его обвисшим щекам текли слезы.

– Спасибо вам. Вас не иначе ангел послал.

– Тот, которого вы якобы видели? – Митя убрал посуду на пол и сам уселся на табурет.

– Видел! Диосом клянусь, видел! Кудрявый такой, золотоволосый. Он мне нектар в горло лил и приговаривал: «Пей нектар, а то огонь сожжет».

«М-да, ангелом Глеба еще никто не называл», – усмехнулся про себя Митя.

– А потом он мне ночью явился, – продолжил трагическим голосом Хауд. – Огненной палицей своей на стене послание оставил.

– На этой? – показал рукой Самарин.

– На ней, – медленно и осторожно кивнул Петр Алексеевич. – Предупреждение. О последствиях пития.

– Послание – это хорошо, – одобрил Митя и закинул ногу на ногу. – Божественным посланиям надо доверять. Я ведь вас вчера спрашивал, хоть вы этого и не помните. Я спросил, зачем вы столько пьете, а вы мне ответили: «Потому что совестно». Так почему вам совестно, Петр Алексеевич? Ответьте не таясь, раз уж вас сам ангел предупредил.

Хауд глубоко вздохнул, закрыл глаза, утер слезу краем покрывала и ответил очень тихо:

– Совестно пить.

«Так, круг замкнулся, – подумал Самарин. – Рекурсия. Змея, пожирающая собственный хвост».

– Но все-таки должна быть какая-то более… глобальная причина? Вы что-то натворили? Что-то плохое?

– Ничего, – снова тяжко вздохнул Хауд. – В том-то и дело. Я ничего не натворил. Вообще ничего.

– Не поясните?

– Мне сорок три года. А я ничего в жизни не добился. Ничего из себя не представляю. Клара… Она прекрасная женщина и, наверное, по-своему меня любит. Но с делами в похоронном бюро справляется лучше. Я там не нужен, от моего слова ничего не зависит. Да она и с моей жизнью справляется лучше. Вот костюм, например. – Хауд распахнул покрывало, открыв изрядно помятую одежду. – Как вам?

– Нормальный костюм, – пожал плечами Митя. – Мериносовый, английский.

– А я льняной хотел. С искрой, – поник Хауд. – Она сказала, что это непрактично, и вообще, владельцу ритуального дома негоже выглядеть модным и счастливым. Вы не думайте, я не жалуюсь на супругу. Она замечательная жена и мать…

– Вот именно! У вас… необыкновенные дети. Можно заняться их воспитанием, раз уж на службе вы не к месту.

– Дети… Хотел бы я быть для них авторитетом, но они растут такими самостоятельными. Им не нужны мои советы. Я… я не знаю, кто я, понимаете?

– Не очень. А друзья, родственники, коллеги?

– Да какое там… – сгорбился Хауд. – Петя безотказный, Петя всегда всем поможет, у Пети можно занять и не вернуть… Нет у меня никого. Надо мной все посмеиваются. Даже бабушка подшучивала. Она ведь специально это сделала. Подарила мне эту лавку. Знала, что не удержусь.

– А вы не пробовали другое увлечение найти? Не столь опасное для здоровья?

– Вы никому не расскажете? – Хауд наклонился вперед и перешел на вкрадчивый шепот.

– Никому, – подыграл Митя.

– Я стихи пишу.

– Правда? Хорошие стихи?

– Почитать вам?

– Пожалуй не стоит. Я весьма далек от поэзии.

– Думаю, мои стихи не хуже остальных. Только их нигде не печатают.

– А это неважно. Вы, главное, пишите больше. Когда-нибудь и напечатают.

– Полагаете?

– Уверен. Это лучше, чем пить. А то вы себя совсем в могилу сведете.

– Я ночью тоже так подумал. Когда ангельское послание узрел. Ангел сообщил, что все видит. Знаете, я, наверное, пить брошу.

– Наверное?

– Точно брошу. Очень страшно было. Эти огненные буквы у меня до сих пор перед глазами горят.

– Всецело поддерживаю. А теперь собирайтесь, доставлю вас домой.

– Домой? – Петр Алексеевич снова уныло скрючился на диване.

– Именно. Я обещал вашей супруге вас отыскать. Она очень волнуется. И дети, кстати, тоже, – немного приврал Митя.

Хауд поднялся, покачнулся, скинул покрывало и вдруг застыл в растерянности:

– Что же я им скажу? Меня много дней не было дома.

– Я бы рассказал правду, – предложил сыщик. – Раз уж вы решили начать новую жизнь, почему бы не признаться начистоту? Уверен, вам и вашим родным станет легче.

– Мне страшно, – признался Петр Алексеевич.

В этот момент он как никогда напоминал безутешного бассет-хаунда, и Митя почувствовал себя крайне неловко – как будто был обязан сейчас погладить похоронщика по голове и жалостливо почесать за ухом. Взрослый человек же, а страдает на пустом месте.

– Разумеется, вам страшно. Откровенное признание всегда сделать непросто. Но я верю, что вы справитесь.

– Спасибо. – Петр Алексеевич подошел ближе и протянул руку. – Вы хороший человек. А Клара на вас в суд подала. Я с ней поговорю. Ей не нужно это кольцо, она просто действует из…

– …собственных корыстных интересов, – Митя пожал вялую ладонь. – Не надо. Пусть все идет своим чередом. Мне необходимо найти убийцу, артефакт меня не интересует.

– Хотел бы я помочь. Но я правда ничего об этом не знаю. Для меня эта смерть была потрясением.

– Я вам верю.

– Знаете… Приходите в среду на кладбище, в полдень. Будет бабушкин день рождения. Мы решили там собраться по-семейному, почтить, так сказать.

– Я не член семьи.

– Но вы были чем-то дороги Дарье Васильевне. Иначе зачем бы она включила вас в завещание?

– Клара Аркадьевна будет не рада…

– Ну и пусть. Я теперь новый человек и имею право на свое мнение.

Хауд отряхнул костюм, расправил худые плечи и попытался выпрямить сутулую спину:

– Теперь можно и домой ехать.

* * *

«Хинкали, – думала Соня. – Просто представляй в голове хинкали, а на звуки внимания не обращай. Вареное тесто не разговаривает».

Может, тесто и не разговаривало, а тетушка Леокадия Павловна Томилова уже с порога успела наговорить столько, что хотелось метнуться вверх по лестнице и закрыться у себя в комнате. Желательно до самого тетушкиного отъезда.

Перед каждым замечанием тетушка складывала губы «гузкой», отчего вокруг узкого рта собирались морщинки, и это до крайности напоминало Соне те самые хинкали, которые она однажды пробовала в Грузии.

И теперь Софья Загорская изо всех сил пыталась представить себе мясистые кавказские пельмени, мысленно отключив у тетушки звук.

Внутренний попугай замер с вытаращенными глазами, зажав в лапе горбушку хлеба и не в силах пошевелиться.

Брат Лелик застыл за столом в похожей позе. Анна Петровна пыталась непринужденно улыбаться. Пока у нее выходило неплохо, но, судя по нервным движениям пальцев, ломающих гренку, резерв самообладания непоправимо иссякал.

За три года «тетя Кадди» ни капли не изменилась. Напротив – стала еще более несгибаемой и бескомпромиссной.

А всего-то прошло двадцать минут. Двадцать!

О, как же повезло папе, которого с раннего утра вызвали на службу! И как не повезло Соне, Лелику и Анне Петровне, которые встретили гостью и теперь вместе завтракали.

Это надо уметь – похвалить что-нибудь так замысловато, что за этой мишурой не сразу разглядишь истинное послание:

«…М-да, боюсь, Москва так и останется милой пародией на столицу, несмотря на истинно деревенское тщание…

…Анечка, какое симпатичное на тебе платье. Я похожее младшей горничной недавно презентовала…

…С ума сойти, у вас на центральных проспектах до сих пор сохранились трактиры? Как занятно встретить пережиток времени прямо у стен древнего Кремля…

…Извозчик был остолоп, даже не спрашивай. Он не знает, что такое парадное. Кажется, в этом городе никто не знает…

…Да, я видела из окна ваш новый храм Диоса-Покровителя. Дивно! Прелестный образец среднерусского мещанства…

…Гурьевская каша на завтрак? Вы, однако, отважные люди, если совсем не обращаете внимание на соотношение сахара и жира с утра…»

Кухарка Варя слушала все это молча – бегая туда-сюда и озадаченно хлопая белесыми ресницами. Каждое новое блюдо водружалось на стол со все более громким стуком.

Видимо, Соня в какой-то момент все же дернулась, намереваясь сбежать из столовой, но вдруг поймала умоляющий взгляд матери.

В кои-то веки Загорская-младшая была солидарна со старшей. Поэтому опустилась обратно и обреченно откинулась на спинку кресла.

– Не сутулься, – тут же раздалось с места Леокадии Павловны. – И грудь так выпячивать тоже не следует, это неприлично.

«Что мне – разорваться, что ли?» – сердито подумала Соня.

«Думай о хинкали», – напомнил ей попугай.

– Итак, Софья… – Леокадия Павловна наконец отодвинула пустую чашку и уставилась на Соню выцветшими голубыми глазами.

Волосы у мадам Томиловой – фирменного медного цвета – были обильно разбавлены сединой и гладко зачесаны назад. Темно-синее платье намертво скреплено у высокого ворота желтой камеей. Осанка у тетушки была не в пример Сониной – как будто Леокадия Павловна когда-то давно проглотила черенок от лопаты, и он так и застрял в теле.

– Анечка сказала мне, что ты учишься, – продолжила она. – Это хорошо. Но я бы хотела ознакомиться со списком дисциплин. Чудно́, конечно, что Московский университет по недоразумению носит звание императорского. Впрочем, Елизавета Петровна была своенравной правительницей. И все же я сомневаюсь, что в бывшей аптеке[22] могут преподавать что-то полезное.

Соня поймала еще один умоляющий взгляд от матери и тоже начала ломать гренку на тарелке. Потом улыбнулась как можно вежливее и ответила как можно спокойнее:

– Конечно, тетушка. Как пожелаете.

– Сейчас мне, пожалуй, стоит отдохнуть. – Леокадия Павловна аккуратно промокнула салфеткой абсолютно сухие губы. – Дорога ужасно утомила. Как можно жить так далеко? Аня, ты распорядилась, чтобы постелили мои египетские простыни? Я надеюсь, комнату хорошо проветрили, не выношу пыли. С вашей прислугой, конечно, стоит провести беседу. Эти приборы не подходят к тарелкам, хотя завтрак с натяжкой можно назвать пристойным.

Варя при этих словах возмущенно надула щеки, грохнула на стол тяжелую тарелку с оладьями и нарочито громко извинилась:

– Сердечно прощения прошу! Деревенщина я криворукая, не взыщите, бога ради.

Леокадия Павловна приподняла брови на миллиметр и продолжила:

– Софья, в три часа мы с тобой поедем в Алексеевскую больницу. Их главный врач, как мне говорили, неплох по части нервных расстройств. Заглянешь ко мне в два пополудни, выберем подходящий наряд. Этот слишком… банален. Провожать наверх не надо, я сама найду дорогу. Спасибо за этот невзыскательный, но калорийный прием пищи.

Тетушка поднялась, не вынимая черенок лопаты из позвоночника, и вышла из столовой.

Соня тяжко вздохнула и в упор посмотрела на маму. Та механически потянулась к вазе со сладостями, достала трюфель и, порывисто сняв фантик, целиком отправила конфету в рот. Десерты Загорская-старшая позволяла себе лишь в исключительных обстоятельствах.

«Надо сказать Варе купить побольше сладкого», – подумала Соня.

Внутренний попугай сидел, подперев крылом щеку и трагически закатывая глаза.