Отец Иларион рубил дрова на задворках дома причта[20].

Рукава простой рубахи закатаны по локоть, длинные волосы стянуты на затылке ситцевой лентой, лоб покрыт испариной.

Хрусть!

Березовое полено разлетелось на две половинки с одного удара. Священник поставил на колоду новое и таким же четким замахом разрубил и его. Большая гора чурбаков вокруг извещала о том, что колкой дров отец Иларион занимается уже не менее часа.

– Диос в помощь, – подойдя ближе, вместо приветствия сказал Митя.

Священник молча кивнул и рассек очередное полено. Потом с размаха вонзил топор в колоду и выпрямился, утирая пот со лба.

– Впечатляет, – заметил сыщик. – Нечасто встретишь человека вашего статуса, который бы не гнушался простого физического труда.

– Любой труд во благо, – ответил отец Иларион. – Тяжелая работа дана нам для усмирения гордыни, дабы не возноситься тщеславием над прочими. Чем могу помочь?

– Заглянул уточнить кое-какие сведения. В марте вы навещали своего недавно умершего родственника Вадима Юрьевича Чуприянова в Алексеевской больнице. Это так?

– Истинно, – кивнул священник, неторопливо собирая и складывая чурбаки.

– У вас были близкие отношения с покойным?

– Не сказал бы. Это была единственная встреча за много лет.

– Для чего он хотел встретиться?

– Ради последнего причастия. Он сообщил, что предчувствует близкую кончину, и захотел исповедоваться. Никакой служитель церкви не откажет в такой просьбе.

– О чем он вам сообщил, вы, конечно, не расскажете?

– Тайна исповеди нерушима. Вы как сын священника знаете об этом не хуже меня.

– Просто хотел удостовериться. Знаете, в редких случаях конфиденциальные сведения могут быть разглашены, если они содействуют правосудию или способны предотвратить готовящееся злодеяние. Церковь оговаривает такие допущения.

– Не в этом случае, – сурово отрезал отец Иларион. – Наша последняя беседа с родственником Чуприяновым не содержала признаний подобного рода.

– Для меня этого достаточно. Еще вопрос: Вадим Юрьевич похоронен здесь, на храмовом кладбище?

– Да. Недалеко от Дарьи Васильевны. Там большой семейный участок.

– Благодарю за помощь. Хорошего дня.

Хрясть!

Очередное полено разлетелось на две половины.

Выходя из церкви, Митя увидел невдалеке знакомую фигуру в темном широком одеянии. Вера бросила на сыщика быстрый взгляд, отвернулась и перешла на бег, скрывшись среди храмовых построек.

Младший сотрудник Афремов уже поджидал возле автомобиля, беспокойно наматывая круги.

– Ну что, удалось пообщаться с барышней? – спросил сыщик.

– Нет, – буркнул Мишка. – Ничего не понимаю. В прошлый раз мы так приятно поболтали, сговорились увидеться еще. А теперь она сделала вид, что вообще меня не знает. Ну как так?

– Добро пожаловать во взрослый мир отношений, – сочувственно вздохнул Митя.

– У тебя, что ли, так же?

– Слава Диосу, нет. Но барышни, понимаешь, существа капризные. Непредсказуемые.

– Так посмотрела, как будто я ее обидел!

– Тогда извинись.

– За что? – возмутился Мишка. – Я ничего плохого не сделал!

– Неважно. Просто извинись и подари что-нибудь. Может, у нее день сегодня плохо сложился. Попытай удачи завтра.

– Чокнуться можно, – почесал Мишка рыжую голову. – И это называется взрослым миром…

* * *

– Помогите, Диоса ради! Пропал супруг! Пропал Петенька, кормилец! Извели мужа! Мошенники-проходимцы убили, обокрали, умучили, в темной подворотне бросили! Увезли в леса-болота!

Завывания Клары Аркадьевны Хауд были такими громкими, что Митя отодвинул телефонную трубку как можно дальше от лица. Причитания и крики неслись оттуда нескончаемым потоком. Даже Карась на столе сел очень прямо, вытаращил глаза и навострил уши. Сыщик выждал немного и гаркнул в ответ:

– Что случилось? Вы можете коротко и внятно объяснить?

– Все случилось! Сгинул Петенька, испарился, потерялся! Ох, разбойники его, наверное, в реке утопили! В новом костюме! Или в колодце! Или он в яму упал и разбился. Или…

– Стоп! Вы сейчас где?

– Дома я, одна-одинешенька с детьми-сиротами! Пошто Петеньку изверги уморили?

– Я скоро приеду, ждите, – перебил ее Митя и бросил трубку.

Ехать в «Тихий угол» сыщику не хотелось совершенно, но делать нечего. Если пропал один из ближайших родственников старушки Зубатовой – значит, дело принимает новый оборот. Что-то здесь нечисто.

В похоронном доме на Самарина обрушилась новая лавина слез и невнятных всхлипов от Клары Аркадьевны. Спустя пятнадцать минут Мите удалось выстроить более-менее ясную картину случившегося. Петр Алексеевич уже пару дней как не появлялся дома и на работе. А может, и три дня. А может, и не-делю.

«Да не помню я, он же такой тихий и незаметный! А у меня столько дел, столько дел! За всеми разве уследишь?»

Обнаружив внезапное исчезновение безгласного супруга, Клара Аркадьевна с присущей ей экспрессией нарисовала в голове самые ужасные и трагичные сцены произошедшего. В ее представлении Петр Алексеевич был похищен, ограблен, утоплен, раздет, увезен в лес, разобран на органы, съеден медведями, продан в рабство, заперт в темнице, в подвале, в притоне, в трюме корабля…

– В больницы и морги звонили? – оборвал полет ее фантазии Самарин.

– В морги? Я? Они ж обычно сами нам звонят. Вот с утра телефонировали из Таганского – очень хороший клиент образовался, чахоточник. Мы уже с родственниками обговорили все. Гроб кленовый, модель «Желанный покой»…

Митя вздохнул и невежливо ее перебил:

– Клара Аркадьевна, оставайтесь, пожалуйста, здесь и будьте на связи. Я займусь поисками вашего супруга.

– Вот и славно, вот и хорошо, – моментально успокоилась она и приняла обычный хозяйственный вид. – Вы уж постарайтесь, господин сыщик. И с бабушкой, кстати, тоже. А то нехорошо как-то выходит. Бегаете много, а все без толку. Кстати, я на вас в суд подала. Колечко буду оспаривать. Вам оно точно ни к чему, а я многодетная мать. Возможно, мать детей-сирот. Хотя лучше бы вы, конечно, Петеньку живым нашли. Надеюсь, костюм ему не порвали ироды. Новый совсем, месяц как куплен. Сукно английское, шерсть мериносовая, пуговицы медные. Вы за слушания не переживайте, вам наверняка компенсацию присудят…

Угроза судом Митю совершенно не взволновала. Возможно, потому что была виртуозно вбита Кларой Аркадьевной как гвоздь в крышку гроба – где-то между зыбучими болотами Подмосковья и овцами-мериносами. Не проблема. А вот пропавший Хауд – это проблема.

Самарин вышел на улицу, пытаясь выветрить свежим весенним воздухом весь словесный мусор, которым его щедро осыпала владелица похоронного бюро.

– Никак папеньку будете искать?

Сыщик обернулся и увидел одного из мальчишек-Хаудов – лет девяти. Потенциальный сирота стоял, деловито засунув руки в карманы слишком больших штанов и тем самым, видимо, удерживал их от позорного сползания вниз.

– Собираюсь, – ответил Митя. – А тебе что-то известно?

Мальчик смерил его оценивающим взглядом из-под лохматой челки и, не разжимая кулаков, подтянул штаны повыше:

– Может, и известно. Рупь дадите?

– А карманы не треснут?

– Ну не хотите – так не надо.

Митя порылся за пазухой и выудил оттуда гривенник и леденец в помятом фантике.

– Пойдет. – Ребенок деловито забрал и то и другое. – Винная лавка на Пятницкой. Папка там уже четыре дня обретается.

– Что ж ты матери не сказал, если знаешь?

Мальчишка пожал плечами:

– Нам любопытно было, когда она обнаружит. Мы ставки делали. Я продул.

«На редкость любящая семейка», – подумал сыщик, покидая похоронное бюро.

Винная лавка на Пятницкой с изящной вывеской «Лучшия крымския вина» была закрыта и выглядела заброшенной. Через пыльные витрины ничего внутри не просматривалось. Митя безуспешно постучал, осмотрел солидный висячий замок и обогнул здание в поисках черного хода. Таковой нашелся. Замок здесь оказался куда более простой и открылся с помощью отмычки.

Самарин прошел через служебные помещения, заставленные ящиками, и оказался в торговой зале. Петр Алексеевич обнаружился за длинным дубовым прилавком, где спал на полу в окружении армии бутылок – пустых и полных.

Выглядел Хауд рыхлым и дряблым, как забытый на столе скисший холодец, и вонял соответствующе. Судя по всему, в течение последних дней компанию ему составляли исключительно мускаты, рислинги, шардоне, совиньоны, мерло, кокуры и прочие дары южных полей, которыми так славится плодородный край Империи.

Митя присел рядом и осторожно потряс Хауда за плечо:

– Петр Алексеевич…

Тот выпустил изо рта большой слюнявый пузырь и громко захрапел.

– Петр Алексеевич! Проснитесь!

Хауд приоткрыл один глаз, посмотрел на сыщика мутным взором, повернулся на другой бок и захрапел еще сильнее.

Нет, без поддержки тут не справиться. Митя поднялся, окинул взглядом длинный прилавок и обнаружил на его краю телефон.

– Барышня! Номер 07—317, будьте любезны!

– У аппарата! – раздался через минуту в трубке неизменно бодрый голос доктора Шталя.

– Глеб, привет! Это Самарин. Ты мне нужен.

– Где труп? Куда ехать?

– Тут… как бы это сказать… Скорее, наполовину труп.

– Так мне его окончательно упокоить или вернуть к жизни?

– Рассчитываю на второй сценарий. Ты же все-таки медик.

– Прозектор. Ты это помнишь, надеюсь?

– Вас всех учили оказывать первую помощь. А мне сейчас больше не к кому обратиться.

– Адрес диктуй.

Шталь появился минут через десять – румяный, веселый и с маленьким чемоданчиком в руке.

– Ну, что у нас тут? О, какой прелестный образец дипсомании![21]

– Можешь что-то сделать? – хмуро спросил сыщик.

– Могу вызвать скорых медиков, и его отвезут в «Приют для опьяневших».

– Не вариант.

– Тогда сбегай через дорогу, в кабак, и возьми у них горячей воды.

Через несколько минут сыщик вернулся с чайником и застал Глеба возле похоронщика со шприцем в руке.

– Отлично. Кружку найди, – сказал Шталь, медленно нажимая на плунжер. Потом вытащил иглу из сгиба локтя и размотал резиновый жгут на предплечье Петра Алексеевича.

В принесенную кружку Глеб ссыпал какие-то травы и белый порошок, тщательно размешал, затем достал из чемоданчика большую резиновую клизму.

– Не паникуй, вливать будем перорально, – пояснил он, глядя на вытянувшееся Митино лицо. – Клизма новая. Вроде бы. Давай-ка эту жертву Бахуса у стены прислоним.

В четыре руки Петра Алексеевича подняли и усадили на пол.

– Фонарем посвети, не видно ни черта. Надеюсь, хоть в вену попал, – попросил Шталь, а потом звонко похлопал Хауда по щекам. – Просыпайся! Пей давай! – Сунул конец клизмы похоронщику в угол рта и сжал грушу.

Митя включил американский фонарик, отчего светлые кудрявые волосы Глеба вспыхнули на свету, а унылое лицо Хауда стало синюшно-бледным.

– Пей, пей, не филонь!

Петр Алексеевич приоткрыл глаза, в которых отразились легкий ужас и паника, а после покорно сглотнул. И еще. И еще. До тех пор, пока не выпил всю большую кружку отвара. Откинул голову назад, стукнувшись затылком о стену, затем длинно и протяжно выдохнул.

– Ну вот, молодец, – кивнул Шталь. – Дегидратация, знаешь ли, никого не красит.

– Что ты ему дал? – спросил Митя.

– Классический коктейль – аспирин и настой ромашки. Ну и глюкозу внутривенно. Сколько он тут?

– Думаю, дня четыре.

– Вовремя успели. Еще пара дней – и проспиртовался бы насквозь, даже бальзамировать не пришлось бы.

– И что теперь?

– Теперь ему надо проспаться и не пить ничего, кроме воды. Есть тут отдельный кабинет или каморка?

– Кажется, видел возле выхода.

– Ну, понесли тогда.

Вдвоем они подхватили Хауда за руки-ноги и перетащили в небольшую подсобку, где уложили на продавленный топчан.

Глеб окинул взглядом тесное полуподвальное помещение с одинокой тусклой лампочкой в центре потолка и небольшим оконцем у самого верха стены:

– Сойдет. Чайник ему оставь и пустое ведро. Разберется. Огня не надо, спалит еще к чертям весь магазин. С утра ему бы рассолу или кислого супа. Оклемается. О! Есть идея! Я сейчас!

Шталь метнулся обратно в лавку и принес чемоданчик, из которого достал пузырек с красноватой жидкостью и ватку.

– Что это? – удивился Митя.

– Так, перепало по случаю из довоенных запасов. Огневичка. Медсестры ею обморожения иногда смазывают. Но мы пойдем другим путем.

Глеб щедро намочил вату и начал размашисто выводить ею на стене какие-то буквы. Жидкость тут же высыхала, не оставляя следов.

– Не понимаю, – нахмурился сыщик.

– Сейчас поймешь. – Шталь вывел последнюю вертикальную черту и завершил жирной точкой. – Свет выключи.

Митя повернул тумблер, и в темноте на стене вспыхнули гигантские огненные буквы: «НЕ ПЕЙ ВИНА! Я ВСЕ ВИЖУ!»

– Не слишком ли… драматично? – поднял бровь Митя.

– Авось проймет. Пьяницу попугать полезно.

Самарин взял со стула пыльное покрывало и накрыл Хауда. Тот сразу же повернулся набок и сложил ладони, пристроив на них сверху обвисшую щеку.

– Что ж вы так пьете, Петр Алексеевич… – тихо проворчал Митя, нечаянно озвучив свои мысли.

– Чтобы забыть, – внезапно ответил Хауд, не открывая глаз.

– О чем забыть?

– О том, что мне совестно.

– Совестно… что?

Но Петр Алексеевич не ответил, а снова засопел.

Какой интересный поворот. Еще минуту назад сыщик намеревался позвонить Кларе Аркадьевне и вернуть несостоявшейся вдове почти живого супруга. Но теперь задумался. Нет уж. Подождет еще день. А с Хаудом стоит наутро еще раз поговорить. Так что Митя запер подсобку, положил ключ в карман и вернулся в лавку. Глеб еще был здесь и с видом азартного знатока осматривал винные стеллажи.

– Надеюсь, мне за спасение утопающего положена какая-никакая награда?

– Я бы не стал распоряжаться чужим имуществом… – засомневался было Митя. – Но Хауд уже столько выпил, что пропажи еще одной бутылки никто не заметит.

– Вот и я так думаю. – Глеб схватил с полки шампанское в золотой фольге с бесстыдно-розовой этикеткой. – У меня свидание вечером. Думаю, дама оценит. И тебя бы позвал с барышней для компании, но ты с тех пор, как влюбился, стал неимоверно скучен. Ну, бывай.

Запирая замок на двери черного хода в винную лавку, Самарин не переставал размышлять. Человек может уйти в такой долгий запой по двум причинам: от великой радости или от чрезмерного огорчения. На веселье этот загул не походил никак. Значит, причина иная? И почему же Петру Алексеевичу так стыдно?