– И таким образом окончание нашей беседы было несколько подпорчено этим… подарком, – резюмировал Митя, рассказывая коллегам о встрече с Аделаидой. – А ведь так хорошо все началось. Она поведала трагическую историю своей жизни, и я даже проникся к мадам искренним сочувствием – и тут это.

– Чертов везунчик! – восхитился Семен Горбунов. – Не пригнись ты вовремя…

– Полагаешь, это дело рук магессы? – спросил Лев Вишневский.

– Допускаю. Она, разумеется, отрицала причастность, ссылаясь на то, что попасть могли и в нее. Вполне может быть. Но, вероятно, мадам просто отвлекала мое внимание, а слуга тем временем сделал остальное. Он же японец. Я слышал, они до сих пор не признают огнестрельного оружия.

– А я читал, что японцы предпочитают мечи…

– Этого слугу взяли?

– Задержали в гостинице. Он уверяет, что не отлучался оттуда, но подтвердить это некому. Пока сидит в кутузке.

– Диковинная. – Мишка Афремов провел пальцем по красному оперению стрелы. – Арбалетная?

– Наши эксперты говорят, что да. Выстрел был где-то со ста метров. Они даже место определили. Там пригорок на опушке удобный, с него беседку хорошо видно. И дорога рядом. Подъехал, выстрелил и уехал незамеченным.

– Следы?

– Ничего конкретного. Собачники много натоптали, не разберешь.

– И все же – каков везунчик, а! – снова вклинился Горбунов. – Вот как тебе удается?

– Не думаю, что меня хотели убить, – возразил Митя. – Иначе на стреле была бы другая надпись.

– Alium reduc, – прочитал Вишневский выцарапанные на древке слова. – «Это предупреждение». Интересно, почему стрелок выбрал латынь?

– Универсальный язык, – пожал плечами Митя. – Им многие пользуются. Медики, юристы, похоронные агенты…

– Священники, – добавил Мишка.

– Магистры, – вставил Горбунов.

– И ученые, – завершил Вишневский.

– Ну вот. Полный набор. Считай, вся зубатовская семейка и Магистерий разом. Не думал, что придется так плотно с ними общаться… Но раз уж мы исключили из подозреваемых московскую шпану, остается искать среди близких убитой старушки.

– Странные они все…

– Такое чувство, что я сунул руку в осиное гнездо, и теперь его обитатели недовольно гудят и норовят куснуть то меня, то друг друга. Врут, хитрят, подозревают других в худших грехах, смешивают факты и сплетни. Кажется, я начинаю понимать Дарью Васильевну. Всю жизнь жалел, что рано остался без семьи, но, может, лучше никакой родни, чем такая?

– Ха, коли бы только у Зубатовых так было, – иронично заметил Горбунов. – Большая семья – это как… цирк. Гимнаст разжирел, у клоуна хандра, жонглер пропил реквизит, у акробатки внезапная беременность… А представление никто не отменял. И кто-то должен в этом шапито следить за порядком и объявлять нумера.

– Со знанием дела говоришь, – приподнял бровь Лев.

– А то! У меня четверо детей и пять внуков, шесть братьев-сестер и их многочисленные отпрыски. И это я еще не считаю всяких дядьев, кузенов, двоюродных и прочих.

В глазах Вишневского отразился ужас.

– Люблю их, родимых, – продолжал Семен. – Кого больше, кого меньше. Даже тех, у кого характер шибко поганый. А куда денешься? Семья. Ну, чего ты вытаращился так? Тебе не понять, у тебя вон только мама. Как ее здоровье, кстати?

– Не жалуется. То есть жалуется, конечно, но ее постоянные приступы ипохондрии никак не связаны с физическим состоянием. Здоровье у матушки, слава богу, отменное.

– Во-о-т… Она у тебя за всю родню отрабатывает. Сольно.

– Семен, я попросил бы так не выражаться в отношении моей матери.

– Ну пардонь, Лева. Оно ж в любой семье, видишь, не без заковырок.

– Хватит. – Митя понял, что назревающий спор пора прекращать. – Далеко ушли от сути дела. Семен, допрос японского слуги возьмешь на себя. У тебя вид грозный, глядишь, его это припугнет немного. Лев, на тебе оружейные эксперты. Выясни все что можно по стреле и арбалету. И запроси сведения по пожару пятилетней давности в доме Чуприяновых, там двое погибли. А Миша… Ты, Миша, поедешь со мной.

– Наконец-то! Сколько можно в присутствии торчать. А куда мы едем?

– В дом для умалишенных.

– Вот это шикарно!

* * *

– На Канатчикову дачу, значит, – хмыкнул шоффер служебного автомобиля и уверенно вырулил на Тверской бульвар. – И куда только служба не заносит.

– А почему больница называется «Канатчикова дача»? – спросил Мишка у сыщика.

– По местности. Там была усадьба, которой владел купец Козьма Канатчиков. Лет пятьдесят назад он продал эту землю городской думе.

– Под скотобойню, – вставил реплику шоффер.

– Именно, – кивнул Митя. – А в конце прошлого века было решено построить там новую больницу. Так что официально она – Алексеевская психиатрическая больница, а в народе по-прежнему – Канатчикова дача.

Будь на дворе лето, корпуса больницы сейчас бы утопали в зелени. Но не в середине апреля. Тем не менее Митя оценил масштаб огромного парка, окружавшего клинику, и даже не удивился отсутствию заборов. Сбежать отсюда было бы сложно.

На фоне черных древесных стволов краснокирпичные больничные постройки казались даже нарядными – в русском стиле, с зубчатыми вставками из белого камня и островерхими «кокошниками» наличников. А вот отсутствие решеток на окнах сыщика озадачило. Тут, видимо, много персонала? Или нет буйных пациентов?

Митины гипотезы развеял спустя десять минут главврач больницы Бруханский. Денис Денисович, грузный мужчина средних лет с аккуратной бородкой, принял полицейских в своем кабинете.

– Решетки? – удивился он. – Вашему ведомству они, конечно, привычнее, но здесь не тюрьма. Пациентов не стоит нервировать лишний раз. Так что мы нашли выход лучше – корабельные стекла. Позвольте, я продемонстрирую.

Доктор развернулся в кресле к окну, взял деревянный молоток и с размаха ударил по стеклу.

Оно даже не дрогнуло, а вот фикус на подоконнике нервно подпрыгнул.

– Видите! Три сантиметра толщины. Даже пуля не возьмет. Вы, разумеется, при табельном оружии, но проверять, пожалуй, не стоит.

– Впечатляет, – заметил Митя.

Дверь открылась, и в кабинет зашла пожилая санитарка, которую Бруханский несколькими минутами ранее попросил принести медицинскую карту умершего пациента и брата мадам Симы – Вадима Чуприянова.

– Спасибо, Ольга Семеновна, – кивнул доктор, подтягивая к себе пухлую папку и развязывая на ней тесемки.

– Вы не могли бы попросить Ольгу Семеновну проводить моего коллегу в палату, где лежал Вадим Юрьевич? – обратился к главврачу Митя. – Михаил сделает несколько снимков, поговорит с его… соседями. А мы пока тут с вами изучим документы.

– Отчего же нет, – согласился Денис Денисович. – Проводите юношу, будьте любезны.

Мишка с санитаркой ушли, а сыщик вместе с Бруханским погрузились в дело брата мадам Симы.

– Я хорошо его помню. – Доктор переворачивал листы и водил пальцами по строкам. – Сам вел Вадима Юрьевича как пациента. Несчастный человек. Трагичная судьба, трагичный конец.

– Как он оказался в вашем заведении?

– Переведен из клиники Боткина в феврале тысяча девятьсот шестнадцатого года, где проходил лечение от ожогов после пожара. Их врачи и обратили внимание на странное поведение молодого человека. Он бредил и твердил, что бесы заставили его играть с огнем. А учитывая, что следов умышленного поджога найдено не было, Чуприянова перевели к нам. Увы, опасения медиков оказались не напрасными.

– Каков был диагноз?

– Шизофрения. Зачатки симптоматики наблюдались и ранее, по рассказам родных. Но несчастный случай, видимо, послужил мощным катализатором, и болезнь обострилась.

– Он был буен? Опасен для окружающих?

– Поначалу да. Провел несколько недель в изоляторе. Но мы смогли подобрать неплохой комплекс препаратов в сочетании с электросудорожной терапией, и через год Чуприянов примирился со своей болезнью, даже нашел себе увлечение.

– Какое же?

– У нас есть несколько мастерских. Знаете, физический труд очень благотворно влияет на пациентов. Вадим Юрьевич увлекся переплетным делом. Видите ежедневник? – Бруханский кивнул на лежащий на столе толстый блокнот в синей кожаной обложке. – Подарок от Чуприянова на Рождество.

– Любопытно… Красавец и франт, богатый мот – и вдруг обычный переплетчик?

– О, вы не представляете, как причудливо меняются судьбы пациентов. Знаете, я ведь пишу монографию о тайных талантах. Большинство людей даже не догадываются о своей одаренности, пока их не поразит душевный недуг. Болезнь – это своего рода… спусковой крючок, клапан, который срабатывает и выпускает наружу все скрытые доселе способности. Это удивительное явление. Поразительное! У нас ведь тут живут музыканты, писатели, художники…

На последнем слове Митя скривился и даже не попытался скрыть этого.

– Простите, Денис Денисович, мне это совсем не кажется… потрясающим. Такой вид одаренности бывает крайне опасным.

Бруханский внимательно всмотрелся в сыщика, нахмурился и вдруг просиял:

– А я все ломал голову, откуда мне знакома ваша фамилия. Дело Визионера в прошлом году… Вы ведь как-то были к нему причастны?

– Как-то был, – вздохнул Митя.

– Точно! Боже мой, какой типаж, какое поле для исследований! Я ведь писал в газеты: такой уникальный талант не надо банально умерщвлять. Безусловно, природа его мании была немного губительна…

– Немного? Одиннадцать трупов!

– Ну да, ну да… Но, Диос милосердный, такой материал для изучения попадается нечасто. Так жаль, так жаль…

– Знаете, я с ним много общался и абсолютно убежден: каким бы сумасшедшим вам ни казался Визионер, он прекрасно осознавал, что делает и зачем.

– Именно поэтому я бы предпочел видеть его в этих стенах, а не в пеньковой петле. Дмитрий Александрович, человеческий мозг настолько сложное устройство, а мы в силах постичь лишь малую его часть. Игры ума подобных личностей – объект пристального изучения. Согласитесь, если мы просто будем казнить всех подобных «визионеров», медицина так и не научится распознавать их помыслы заранее и предотвращать пагубное воздействие.

Митя задумался.

– Пожалуй, вы правы. В тот момент мной двигало лишь желание возмездия. Я желал его смерти. И даже не думал о том, что подобные случаи могут повториться.

– О, я с бы с удовольствием расспросил вас о нем. Не сейчас, не в рамках нашей беседы, но когда-нибудь…

– Хорошо. Но теперь давайте вернемся к пациенту Чуприянову. Что послужило причиной смерти?

– Кровоизлияние в мозг. Аневризма. Патологическое расширение сосуда. Увы, наша аппаратура пока недостаточно совершенна, чтобы диагностировать такие девиации организма на ранних этапах. Как выяснил прозектор, аневризма давила прямо на центр удовольствия пациента, отчего он всю жизнь искал новых развлечений и не мог остановиться. Наше лечение приглушило симптомы, но сосуд продолжал разрастаться и в конце концов разорвался. Чуприянов был обречен с самого начала.

– Действительно трагичная судьба. Надеюсь, его пребывание тут в течение пяти лет было сносным? Его навещал кто-нибудь?

– Редко. – Бруханский перевернул еще несколько страниц. – Журнал посещений невелик. Раз в год, на день рождения, в августе, приезжала пожилая родственница – Зубатова Дарья Васильевна. Она же, кстати, вносила основные средства на содержание.

– Отлично. – Митя не переставая строчил в блокноте.

– Далее – молодая дама. Некая Литвинова Варвара Дмитриевна. Одно посещение, вскорости после поступления, в шестнадцатом году. Более не приходила. После… – Доктор спустился на несколько строк. – Священник. Отец Иларион. За два дня до смерти. На этом все. Была еще сестра, Аделаида Юрьевна, но она прибыла уже после того, как пациент скончался.

– Священник приходил лишь единожды?

– Да. У нас есть часовня, но Вадим Юрьевич ни разу не проявлял интереса к вере. Он попросил позвать именно этого священника незадолго до смерти.

– Вы знаете о сути их беседы?

– Тайна исповеди, – развел руками Бруханский. – Лишь им двоим известен предмет разговора.

– Я слышал, Чуприянов оставил для сестры какие-то бумаги?

– Верно. Письмо. Она забрала его.

– Вы ознакомились с содержанием?

– Нет. Конверт был запечатан. Не скрою, мы иногда просматриваем корреспонденцию, чтобы предотвратить недобрый умысел или организацию побега. Но если пациент мертв, это уже не имеет смысла.

– Что-то помимо письма?

– Полагаю, он предчувствовал, что ему осталось недолго. В последние дни был беспокоен, жаловался на головную боль. Он оставил просьбу для персонала: в случае смерти связаться с похоронным бюро «Тихий угол», которое возьмет на себя все хлопоты.

– Так и думал, – кивнул Митя. – Что ж, вы мне очень помогли. На этом, пожалуй, закончим.

– Рад был помочь. Но про Визионера не забудьте, прошу вас. Для меня это крайне важно – услышать рассказ живого свидетеля.

– Как-нибудь найду время.

В коридоре сыщик наткнулся на Мишку, вид у которого был шпионский и хитрый.

– Я такое увидел, – зашептал Афремов и потянул Митю за рукав. – Пойдем, покажу.

Они дошли до большой залы, которая, вероятно, служила местом отдыха или общественных занятий. Через стеклянные двери просматривалась вся комната, ярко освещенная солнцем. В ней находились около двадцати человек – кто-то играл в шахматы или лото, другие читали, слушали музыку на патефоне…

– Куда смотреть-то? – спросил Митя.

– Вон, у левого окна. Узнаешь?

Мужчина с окладистой бородой и длинными волосами стоял возле окна, обратив лицо к свету, и улыбался – тихо, безмятежно, благостно. И не переставая вертел в руках резиновый октаэдр.

– Это же… Павел Барышкин![19]

– Он самый, – подтвердил Мишка. – С начала года тут. Санитары говорят, на редкость добрый и обходительный пациент. Мухи не обидит.

– Барышкин-то?

– Я тоже сначала не поверил. Но это правда. Он совершенно изменился.

– Неужели надо сойти с ума, чтобы стать хорошим человеком?

– Ну, если…

– Это был риторический вопрос, Миша.

– Что это значит? – нахмурился Афремов.

– Значит – не требующий ответа.

– Чепуха какая. Если я покупаю пирожок, то отдаю деньги и взамен жду пирожок. Иначе сделка не закрыта. Риторика – на редкость нелепая наука. Так куда мы дальше?

– Ты можешь на службу возвращаться, а мне надо заехать к отцу Илариону.

– А можно мне с тобой? – мгновенно подскочил Мишка.

– Ну, твоя помощь там не требуется. Но если хочешь…

– Хочу!

– Ага. Кажется, я понял. Дочка священника, да? – усмехнулся сыщик.

– Это был риторический вопрос, – пробормотал Мишка и густо покраснел.