– Стой, сволочь полосатая!

В приоткрытую дверь кабинета Убойного отдела стрелой влетела серая пушистая молния и скрылась под столом, а вслед за ней створка с грохотом распахнулась, явив в проеме красное лицо сотрудника отдела по нарушениям в торговле прапорщика Пузырева.

– Вы! Смертники! – Он выставил вперед пухлый указательный палец. – А особенно он! Куда эта тварь спряталась?

– И вам долгих лет, Василий Кондратьевич, – спокойно отозвался Вишневский, не отрываясь от бумаг.

– Вася, ну чего ты блажишь так? – Горбунов наклонился под стол, оттуда сверкнули два зеленых глаза. – Хочешь чаю налью?

– Я хотел! – заорал Пузырев. – Я очень хотел чаю и как раз отошел к самовару, когда эта скотина у меня кусок ветчины с хлеба стянула! Пармской, между прочим! Четыре рубля с полтиной за килограмм!

– А ты, Вася, гурман, однако. – Семен хмыкнул и пригладил усы.

– Ты мне зубы не заговаривай! Я больше этого терпеть не буду. Вышвырну вашего жулика за шкирку из здания, чтобы духу его тут не было!

– Вы сейчас про сотрудника Убойного отдела сержанта Карася, Василий Кондратьевич? – Вишневский аккуратно проштамповал лист и положил его в ровную стопку к остальным.

– Я про этого паршивца, который уже третий раз мой обед ворует! Я ему лично усы повыдергиваю!

– Применение насилия в отношении представителя власти, – меланхолично заметил Лев и взял очередной лист. – Статья сто девятнадцать, часть первая. Штраф в размере дохода за восемь месяцев или исправительные работы до двух лет.

– Эта скотина-то – представитель власти?

– Вообще-то он в штат зачислен, – отозвался Горбунов. – И даже довольствие получает.

– Видать, мало получает, – фыркнул прапорщик. – Только у нас в отделе ведь ворует, тварь такая. Я серьезно, мужики. Если вы его не приструните – сам убью, своими руками.

– Угроза убийством должностному лицу, – опередил Льва Семен. – Статья триста восемнадцать. Штраф в размере дохода за полтора года и лишение свободы до пяти лет.

Вишневский признательно кивнул и проштамповал очередной лист.

– Да пошли вы на …! – выругался Пузырев. – Я свое слово сказал, имейте в виду.

– Ветчина-то, говорите, пармская была, Василий Кондратьевич? – рассеянно спросил Вишневский.

– Я так и сказал!

– Любопытно. Не вы ли на прошлой неделе докладывали об успешной поимке контрабандистов, которые в обход таможни везли деликатесы из Италии? Помнишь, Семен?

– А то как же, – ответил Горбунов. – Несколько тонн изъял в пользу государства. Колбас там всяких, сыров, паштетов…

Пузырев снова покраснел, надул щеки, вдохнул…

– Да в пекло весь ваш отдел! – и выскочил обратно в коридор, хлопнув дверью.

Семен заглянул под стол:

– Вкусная хоть была?

Карась сыто облизнулся и начал умывать морду лапой, загребая за ухом.

А через пару мгновений в кабинет вошел немного озадаченный Самарин.

– С Пузыревым в коридоре столкнулся, – сообщил он. – Злой как собака. Не знаете, что у него случилось?

– Он на вынужденной диете, – отозвался Вишневский. – Оттого пребывает в излишней ажитации. А тебе письмо пришло из Магистерия.

– Спасибо.

Митя забрал конверт с оттиснутым на сургуче знакомым силуэтом восьминога и прошел к себе в кабинет.

Ну наконец-то.

Может, удастся добыть хотя бы крупицу информации от членов Магистерия. От родственников, судя по всему, серьезной помощи ждать не придется.

Самарин с волнением достал бумагу и начал читать. Брови его с каждой строчкой поднимались все выше, и к концу чтения сыщик выругался и швырнул лист на стол.

Да они там совсем связь с реальностью потеряли?

Митя рванул в соседний кабинет.

– Вот, посмотри. Напрочь рассудка лишились! – Митя кинул бланк Вишневскому и нервно заметался по проходу между столами.

Горбунов прозорливо подтянул к себе чистую кружку и крутанул краник на самоваре.

– А что? А что там? – запрыгал Мишка, оторвавшись от разглядывания свежих фотоснимков.

– Цыц! – коротко бросил Семен и поставил возле Мити исходящую паром чашку.

Митя, казалось, этого вовсе не заметил и продолжал беспокойно ходить туда-сюда, пока Вишневский с бесстрастным лицом изучал документ. Даже к концу чтения эмоций на лице Льва не прибавилось.

– Ну, что там? – извелся Мишка. – Что случилось-то?

– Московский Магистерий Совета Восьми приглашает нашего начальника посетить их представительство…

– Приглашает? – возмущенно выкрикнул Митя. – Это ты называешь приглашением?

– «Незамедлительно предлагаем явиться по срочному делу». Девятого числа. Это сегодня, кстати. В семнадцать ноль три. Согласен, звучит несколько ультимативно, – примирительно отозвался Вишневский.

– Лев, не юли. Ты мастер этой канцелярской эквилибристики. Я один тут вижу однозначное требование?

– Разумеется, так и есть. Ты им срочно зачем-то понадобился. И они как мастера бюрократии облекли свое категоричное желание в официальный документ. С технической точки зрения придраться не к чему. Они же предлагают, а не требуют.

– Еще бы они потребовали! – Митя дотянулся до предложенной чашки и отхлебнул. – Я им что – мальчик-посыльный?

– Ты пойми, у них за столетия язык несколько закостенел. Заодно с мировоззрением. Были времена, когда сам государь по одному слову являлся.

– Это было две сотни лет назад!

– А для них как вчера.

– Я же сам у них был на прошлой неделе, и меня отправили ни с чем. И тебе отписку прислали. А теперь, погляди-ка, я им вдруг понадобился.

– Значит, теперь у них возник собственный интерес. Связан ли он с нашим делом или нет – вопрос открытый. Но ты можешь выяснить. У тебя в запасе еще… – Вишневский достал часы и откинул крышку. – …Сорок две минуты до назначенного времени. Успеваешь.

Митя неторопливо отпил еще. В нем боролись противоречивые желания. Конечно, встретиться с кем-нибудь из магистров было бы на руку и, возможно, прояснило бы подробности жизни и смерти старушки Зубатовой. Но сам тон письма Митю глубоко возмутил. То есть магистры, выходит, свистнули, а он должен примчаться по первому зову как послушный школяр?

В пекло!

На мгновение перед глазами возник отец, рассказывающий о том, как надо уважать и почитать одаренных, ибо в них живет божественная сила. В ком это она живет? В Лазаре Зубатове, который чревоугодничает и оживляет мертвых животных? Или в мадам Симе, которая принимает дорогие подарки от бесчисленных мужчин?

Самарин подхватил горячую кружку и направился к себе в кабинет.

– Я не успел, – вздохнул он. – Был сильно занят на службе.

– Ответ писать? – меланхолично спросил Лев.

– Обойдутся. Пусть данные пришлют по Зубатовой – тогда и наведаюсь к ним в гости.

– Как бы боком не вышло, – осторожно заметил Семен.

Митя лишь махнул рукой.

А зря.

Боком вышло через два дня, когда Мишка Афремов с виноватым лицом возник в проеме двери и сообщил:

– Митя, Ламарк вызывает.

Начальник Сыскной полиции Москвы Карл Иванович Ламарк стоял у окна, сцепив руки за спиной, и созерцал весенний пейзаж. Малый Гнездниковский переулок, где располагалось управление, и так не отличался архитектурными красотами и пышной флорой. А уж в начале апреля, когда с московских улиц сходят снег и грязь – и подавно. И тем не менее Ламарк внимательно вглядывался в пыльное стекло, как будто увидел за ним что-то занимательное.

На Митин приход лишь коротко обернулся, бросил «садись» и снова отвернулся.

Митя попытался было вытянуть шею, чтобы разглядеть, что так увлекло начальника, но ничего, кроме облупленного фасада здания напротив, не увидел.

Спустя пару томительных минут Ламарк все же повернулся:

– Ну и чем ты так разозлил Московский Магистерий?

– Я? – вскочил сыщик.

– Сиди! – выставил руку Ламарк. – Самарин – твоя фамилия? Значит, на тебя жалоба пришла. Уклоняешься, говорят, от плодотворного сотрудничества с уважаемыми магистрами.

Тон у Ламарка был серьезный, а вид – грозный и внушительный. Но Митя уже столько раз слышал эти интонации, что сразу понял – шеф не так сердит, каким хочет казаться.

– Виноват, – признался Митя. – Но Карл Иванович! Я ведь не от зловредности с ними не встретился, а только ради уважения мундира. Мы же полиция, органы власти, так сказать. А они как… прислуге приказали явиться.

– Мундира, говоришь. И где твой мундир?

– Я же образно, Карл Иванович! Уважение к представителям закона должно быть, даже от одаренных, кем бы они там ни были.

– Так-то ты прав… – Ламарк прошелся, медленно провел пальцем по контрабасу, стоявшему в углу. Рассмотрел палец и остался доволен. Потом опустился в необъятное кожаное кресло и пригладил пышные усы.

– Но? – деликатно уточнил Митя.

– То-то и оно. Уважения к себе, Дмитрий, требовать нельзя. Его заслужить надо. А одним фактом наличия у тебя удостоверения и револьвера уважения не добьешься. Страх можешь вызвать, если оружием начнешь махать, но не почтение.

– А они чем его заслужили, Карл Иванович? Это не маги, а бюрократы какие-то.

– Было чем. И пусть это дела лет минувших, но прежние заслуги уважать надо. Дед мой вон с Наполеоном воевал, звезду Георгия получил. Дожил до девяноста шести. С головой у него к старости, правда, совсем плохо стало. Такую ахинею нес, что пиво в стакане скисало. А все ж каждый раз на годовщину победы приезжали чиновники и с подобающим почтением эту чушь слушали. И благодарили.

– Ладно, ладно, я понял.

– Гонору у вас, молодых, много, – вздохнул Ламарк то ли с осуждением, то ли с завистью. – А наша служба во многом на компромиссах строится. Уступи им, а они, глядишь, тебе в чем-то уступят.

– Я так и хотел! Думал, если не явлюсь, они поймут и быстрее сведения по делу пришлют.

– А что за дело?

– Зубатовой.

– А, Дарья Васильевна… Да, необычная была женщина. – Ламарк откинулся в кресле и покачал головой.

– А вы ее знали, Карл Иванович? – осторожно спросил Митя.

– Знал, конечно. – Шеф сцепил руки на животе и поерзал, устраиваясь поудобнее. Кресло жалобно захрустело, но выдержало.

Такие жесты Митя тоже выучил хорошо. Сейчас Ламарк погрузится в воспоминания. Главное – не перебивать. Память у начальника была отменная, и рассказать он мог многое.

– Стало быть, когда у нас война с османами была? Да неважно, мне тогда только восемнадцать стукнуло. Четырнадцатая пехотная дивизия, под Шипкой мы в тот год стояли. Ох и лютая была зима, часовых в овраги ветром сносило… Arschkalt![10] Так о чем я?

– О Зубатовой.

– Точно. Государь требовал выбить турок с перевала как можно быстрее, а генерал Радецкий тянул – и по сугробам идти не с руки, и сил маловато. А мы сидим, мерзнем. И вот в один из дней объявили нам общее построение. Ну, думаем, сейчас приказ дадут. Но приезжает сам Радецкий, а с ним дама. Дарья Васильевна Зубатова.

– Она тогда, наверное, еще не очень старая была?

– Да бог знает, – нахмурил брови Ламарк. – Женщина и женщина. Я ж тогда зеленый был, мне все барышни больше двадцати старыми казались. Повел, значит, ее Федор Федорыч вдоль всего строя. Мы уже задубели все, а она идет, не дрогнет, и как будто не холодно ей вовсе. А возле некоторых останавливалась и что-то им говорила. И нам с товарищем тоже сказала, когда мимо шла.

– И что же?

– Прищурилась так хитро и молвила: «Далеко пойдете, солдатики». Мы с другом тогда долго голову ломали, что она имела в виду. А потом как поняли…

– А товарищ ваш – он кто?

Ламарк вместо ответа махнул головой наверх, где на стене висел портрет московского градоначальника Русланова.

– Ого, – восхищенно отозвался Митя.

– А вечером, стало быть, я разговор подслушал, когда на карауле у офицерской палатки стоял. Они цифры обсуждали. Как сейчас помню, Зубатова Радецкому говорит: «Тысяча семьсот тридцать два. Из семи тысяч. Большего не скажу, сам решай». Я думал, она про деньги. А полковник Соколов у нее все какие-то имена требовал, а она ни в какую. Спорили долго.

Ламарк задумался, и на лбу его прорезались глубокие складки.

– А что дальше было? – тихо спросил Самарин.

– А наутро наступление на турецкий лагерь началось. Основные части обходными пошли слева-справа, а мы в резерве стояли. Радецкий с горы наблюдал и в какой-то момент понял, что положение не ахти. И бросил нас во фронтальную атаку – прямо через снег и овраги.

– Я читал про это в учебниках, – вспомнил Митя. – Этот внезапный маневр Радецкого назвали самоубийственным и дерзким. Но он позволил отвлечь турок, и это сражение для нас закончилось победой. Только потери в той центральной дивизии были очень большие…

– Тысяча семьсот тридцать два человека. Из семи тысяч.

И тут до Мити дошло.

Оба помолчали, как будто поминая павших.

– Кстати, полковник Соколов и сам в том бою полег. Donnerwetter![11] Зубатова даже ему не сказала.

– Думаете, она знала?

– Уверен. Я ее потом спросил много лет спустя. Она сделала вид, что не помнит. Но я по глазам видел – еще как помнит.

– Но в этих смертях же нет ее вины? Она просто озвучила то, что чувствовала… или как там у них, магов, это работает. И генералу сказала: «Сам решай». Он и решил.

– На войне, Дмитрий, как говорят, все средства хороши… Да что там, дело былое.

– Карл Иванович, а тогда, когда вы ее первый раз видели, на ней перстень был?

– С красным камушком? Был, конечно. Я хорошо запомнил. У меня руки в варежках окоченели, а дама зимой без перчаток.

– Спасибо. Это очень поможет.

– Ладно, что-то разболтался я с тобой. Иди давай, работай. И гордость свою засунь… Ну ты понял куда. Если надо для дела – извернись, а добудь, что нужно.

– Есть, Карл Иванович!

– И еще, Дмитрий. – Ламарк вдруг стал совсем серьезным. – Инспекция к нам едет из Петербурга. Так что ты это… поаккуратней будь. Дела, хвосты, бумаги в порядок приведи. Эти придираться будут к любой мелочи. Не надо давать им повода.

– Выполню, Карл Иванович, – кивнул Митя.

Из кабинета начальника сыщик вышел в глубокой задумчивости. Хороший все-таки у него шеф. В меру строг, почти всегда справедлив. И столько интересного знает. Митя смутно помнил, что Ламарк участвовал в Османской войне, но даже не догадывался, что тот попал в самый эпицентр драматических событий. Собственно, как и сам Митя четыре года назад на исходе Великой войны.

Как интересно судьба поворачивается.

И каким невероятным образом там оказалась магесса Смерти Дарья Васильевна Зубатова? Да еще и в таком необычном качестве.

В Митином батальоне штатный некромант тоже имелся. Но там у него задача была простая, хоть и трагичная – помогать с опознанием. С каждого солдата был снят ментальный слепок, как называли это маги. Некромант помнил их все.

Самое мучительное занятие после боя – собирать убитых. И хорошо, если труп более-менее целый, у него не пострадало лицо или остался солдатский жетон. А если просто отдельно лежит рука? Или нога? Для таких случаев и звали некроманта, который безошибочно определял принадлежность.

Та еще работа. Но кто-то должен делать и такую.

Но использовать некроманта в качестве счетчика предполагаемых потерь? О таком Митя слышал впервые.

Любопытно.

И какую роль в этой смертной бухгалтерии сыграло кольцо?

На следующий день Вишневский молча пододвинул к сыщику новый конверт с восьминогом. На этот раз потолще предыдущего. Неужели бюрократы пошли на уступки?

Митя вытащил первый лист, бегло прочитал.

– Ну, что там? – снова подскочил от нетерпения Мишка.

– «Извещаем вас о встрече с господином Мортеном двенадцатого апреля в пять часов и пять минут пополудни в здании Московского Магистерия», – прочел вслух сыщик. – Что думаешь, Лев?

– Приемлемо, – отозвался Вишневский. – Сухо, официально, без подобострастия, но и не ультимативно.

– Ну вот, могут же, – усмехнулся Митя. – А вот и второй лист.

На этот раз Самарин читал дольше и больше хмурился.

Мишка чуть было не залез на стол, чтобы подсмотреть через плечо.

– Кхм, а это любопытно, – наконец резюмировал Митя. – Или они что-то напутали, или… я не знаю. Тут написано, что Зубатова Дарья Васильевна, магесса Смерти второго уровня, была зарегистрирована в Санкт-Петербурге седьмого мая тысяча семьсот восьмого года в качестве новоприбывшей одаренной.

– В смысле новорожденной? – вытаращил глаза Мишка, одновременно шевеля губами и пытаясь посчитать годы. С математикой у сотрудника Афремова всегда было не очень.

– В качестве «замужней дамы тридцати шести лет», как тут сказано.

– Может, это другая Зубатова? – подсказал Горбунов – Прабабушка ее?

– Нет, – покачал головой Митя. – Тут указано, что других одаренных с таким именем и фамилией не зарегистрировано. А еще указано «серебряное кольцо с рубином» в качестве родового артефакта. И есть небольшой портрет. Это, несомненно, она. Выходит, что на момент смерти ей было не сто два года, а…

– …как минимум двести сорок девять, – подсчитал Вишневский.

– Чтоб я так жил! – присвистнул Мишка.

Весь отдел погрузился в некоторую задумчивость.

– Кстати о возрасте, – прервал тишину Лев. – Твой археолог-некромант, вероятно, о нем тоже привирает. Первые водолазные костюмы, которые якобы испытывал Лазарь Платонович, Генри Флюсс изобрел в семидесятых годах прошлого века. Либо Зубатов испытывал их, находясь еще даже не в утробе, а в проекте, либо…

– …ему вообще ни в чем нельзя верить, – закончил Митя.

– Теперь понятно, – вдруг задумчиво протянул Горбунов.

– Что понятно?

– Почему фартовые так бабку боялись. Я ж почитай всю неделю по ломбардам и трактирам ходил, выспрашивал аккуратно, не всплывет ли колечко или вдруг проболтаются, кто из воров на покражу у старушки решился да пришиб ее ненароком…

– И?

– Они ее пужались до одури. И до сих пор пужаются. Даже самые отчаянные. К Русланову, говорят, хоть сейчас залезли бы в дом до хабару, но к Зубатовой – никогда. Ибо ведьма.

– Вот как?

– Ага. Они ее Чумой звали. Любила, говорят, пройтись вечером где-нибудь по Хитровке. Одна. И если вышла – бежать от нее надобно со всех ног, иначе если посмотрит в глаза, то скажет, когда смерть твоя. И не ошибалась ни разу… На кого посмотрела пристально – тот и помрет в три дня.

– Народная мифология бывает крайне занятной, – усмехнулся Вишневский.

– Ну, сказки сказками, а в особняк этот ни ворье, ни убивцы московские не сунулись бы никогда, – ответил Горбунов. – Они его за версту обходили, хоть и знали, что окно у Зубатовой всегда открыто. Так что…

– Либо заезжий домушник, либо кто-то из близких, с личными мотивами, – закончил Митя. – Спасибо. Я все это обдумаю.

Сыщик забрал письмо с собой и уселся в кресле, чтобы поразмышлять обо всех внезапно свалившихся новостях.

«Такие дела, кот», – сказал он Карасю, традиционно устроившемуся под лампой.

Но верно говорят, информация ходит волнами: то густо, то пусто. На столе зазвонил телефон, и в трубке раздался веселый Сонин голос:

– Митя, привет! Я очень соскучилась, но не буду долго отвлекать. Завтра вечером у Ангелины Фальц-Фейн будет прием. Спиритический сеанс с участием мадам Симы. Мы с тобой приглашены. Заедешь за мной и матушкой в семь?

– Привет. Я тоже скучаю. И конечно, заеду.

– Ну все, я побежала.

– Подожди, а мы разве не увидимся сегодня?

– Сегодня не получится, я опаздываю на дискуссионный кружок. Целую, пока!

Самарин положил трубку.

«Такие дела…» – повторил он, рассеянно поглаживая кота.