Возле храма святого Орхуса, как всегда, было тихо и благостно. Сосны и плакучие кипарисы, окружавшие церковь и прилегающую территорию, отсекали уличный шум и создавали легкий сумрак даже в солнечный день.

Сыщик захватил с собой младшего сотрудника Афремова, чтобы сделать фотографии храма, кладбища и могилы Зубатовой без посторонних лиц. Так что Мишка сразу умчался с треногой к месту упокоения.

Митя же прошелся по краю кладбища, не заходя вглубь и огибая храм с южной стороны. Здесь территория, как и перед входом, была чистой и ухоженной. Возле огромных песочных часов стояла удобная скамья. Черный песок неслышно сыпался вниз. Рядом, стоя на коленях, пропалывала цветочную клумбу то ли прислужница, то ли одна из прихожанок.

– Здравствуйте, – поприветствовал ее Митя, подойдя поближе.

Женщина вздрогнула, обернулась и в испуге выронила садовый совок. Не женщина – девушка. Дочка священника. Теперь Митя ее узнал. Юная совсем, как Соня – лет восемнадцати. Просто одета так целомудренно и благопристойно, как будто в монашки собирается.

Девушка смотрела на сыщика из-под низко надвинутого на лоб темного платка. В серых глазах было смятение. Личико – худое, невыразительное. Блеклые брови, бледные губы. Пожалуй, она могла быть миловидной, если бы не этот монашеский наряд и испуганное выражение лица.

– Простите, я, кажется, вас нечаянно напугал. – Самарин не стал подходить ближе и поднял руки, давая понять, что не хочет мешать ее занятию.

– Вы пришли за мной? То есть ко мне? – растерянно спросила девушка.

– К вашему отцу. Просто решил осмотреть окрестности. Еще раз извините, что невольно ввел вас в замешательство. В этом уголке, наверное, редко бывают прихожане.

– Это вдовья скамейка. – Девушка опустила голову и вновь принялась за работу, приминая землю вокруг цветов. Пальцы ее слегка подрагивали. – Сюда приходят посидеть в тишине. Мне хочется, чтобы это место было красивым. Поэтому я сажаю двоецветки.

– Что, простите?

– В Москве так называют фиалки, или анютины глазки. Желто-пурпурные.

– Мне говорили, что это символ печали и разочарований.

– Не совсем. Это двуличный цветок. Пурпурный означает покорность к испытаниям, а желтый – ожидание новой жизни. Двоецветки нельзя держать дома. А в таких местах они… помогают людям справиться с горем.

– Это благое дело. Вам, наверное, тоже сейчас нелегко – из-за Дарьи Васильевны. Сочувствую вашей утрате.

– Это храм Смерти. Здесь постоянно говорят только о ней. Я привыкла.

– Понимаю. Я тоже как начальник Убойного отдела вижу ее каждый день. И все равно становится не по себе, особенно когда человек был тебе знаком.

– Вы знали прабабушку?

– Знал немного. У нее было отличное, хоть и своеобразное чувство юмора.

Девушка закусила губу и опустила голову еще ниже.

«Перегнул, – подумал Самарин. – У барышни горе, а ты про юмор рассуждаешь. Расплачется же сейчас, вон как лицо прячет».

– Простите, это было неуместно. – Он виновато улыбнулся. – Пойду поищу вашего отца.

– Он сейчас в храме.

– Благодарю за помощь. Меня, кстати, Дмитрием зовут. А вас?

– Вера, – едва слышно прошептала девушка. – Служба скоро начнется.

Митя понял намек и, еще раз извинившись, направился ко входу.

Милая у отца Илариона дочь. Но почему же такая боязливая?

Храмы Орхуса, как правило, бывают мрачны и тоскливы. Что поделать, если посещают их не по самым веселым поводам? То ли дело нарядные церкви святой Алдоны, покровительницы Любви, где принято играть свадьбы. Яркие, украшенные цветами и лентами в любой сезон, они одним своим видом вызывают прилив воодушевления.

Но этот храм, как ни странно, Мите даже понравился. Разумеется, внутреннее его убранство было строгим и печальным, в черных и серебристых тонах. Но без мрачности и тоски. Статуя Орхуса стояла на своем месте – у западной стены. Восьмой ученик Диоса (канонический – с одним глазом) держал в руках все те же песочные часы. У ног его были сложены засохшие цветы.

Митя потянул носом и не уловил привычного для таких мест запаха тлена и гниения. Считается, что они – беспрестанные спутники смерти, и вмешиваться в естественный процесс увядания кощунственно. Здесь же воздух, видимо, был сухим, и от мертвых цветов тянулся лишь слабый запах – отголосок былой пестрой красоты. Как со страниц старого гербария.

Прихожан внутри не наблюдалось. К Орхусу вообще стараются обращаться лишь по печальной надобности – во время похорон и поминок. Люди, потерявшие своих близких, заходят их помянуть в знаковые дни. В остальное время тут негусто. Хотя в прошлом году, помнится, было не протолкнуться.

В мае. Это было в мае. После статьи в «Московском листке» об убийстве пятой жертвы Визионера в парке «Сокольники». Репортер Чижов тогда написал полный бред о якобы божественной сущности убийцы, который ищет себе невесту. Митя вспомнил длинную очередь нарядных барышень к храму – с увядшими цветами и разбитой посудой. Орхусу жертвуют то, что мертво или не подлежит восстановлению.

Хорошо, что это сумасшествие продлилось недолго. И хорошо, что двести лет назад церковные власти запретили в качестве подношений приносить мертвых животных. Можно представить, какой тогда стоял в этих местах «приятный» аромат. А сейчас нормально. Легкий привкус затхлости от сухих цветов и старой утвари. И ничего более.

Отец Иларион стоял перед статуей и молился, но услышав шаги, обернулся.

Повседневная сутана без украшений, длинные черные волосы с серебряной паутиной обрамляют строгое худое лицо. Глаза – темные, взыскательные, изучающие. На похоронах сыщик со священником перемолвился парой слов. Но вряд ли храмовник запомнил даже имя.

– Доброго дня вам, святой отец. – Митя сложил руки пирамидкой и слегка поклонился.

– И тебе, сын мой Дмитрий.

Надо же, запомнил.

– Для вас мы все сыновья и дочери, но я здесь все же как сотрудник полиции. Найдется ли у вас время для беседы?

– Если богу было угодно послать тебя ко мне с вопросами, значит, в его милости направить меня с ответами. Давно ли ты последний раз был в храме?

– Давно, – признался Самарин. – Но я вырос при церкви, мой отец тоже был священником.

«Постараться не затевать споров о вере», – напомнил себе Митя.

Обращение на «ты» его несколько раздражало. Но собеседник – настоятель. Он и к старику так обратиться способен.

Свой язык. Свои правила. А отец Иларион еще и на своей территории. Хочет играть в священника и прихожанина – пусть попробует.

– В каком приходе?

– В маленьком селе в Ярославской губернии. Отец умер больше десяти лет назад, вы вряд ли слышали о нем.

– Теперь я о нем услышал и искренне помолюсь за вечную жизнь на небесах усопшего…

– Александра.

– …слуги божьего Александра. И за всех безвременно ушедших от нас.

Священник склонился перед статуей, шепча молитву, и Мите ничего не оставалось, как сделать то же самое. Пальцы у отца Илариона были узловатые и длинные, и в пирамидку сложились привычным, отточенным жестом. С некоторым изяществом даже.

Молодец пастырь. Хороший психолог. Ловко поймал. Теперь у священника есть время обдумать неожиданный визит полиции и то, что следует говорить. А чего – не следует.

Если ежедневно выслушиваешь скорбящих, знаешь, где их слабости и как повернуть беседу в нужное русло. Человек в горе вообще, как правило, растерян и беззащитен. Особенно если горе приходит внезапно.

Сам таким был. Митя невольно вспомнил себя в четырнадцать лет, когда поздно вечером в их дом без стука вошел настоятель Федор с суровым лицом и сообщил: «Крепись, Митрий. Отец твой только что отошел в мир иной, храни Диос его душу, отмучился. Собирайся на полуночную».

И положил руку Дмитрию на макушку. Рука была сухая и твердая, и как будто придавила Митю к земле в тот момент.

И это ощущение еще долго было с ним. Как будто сверху навалили тяжелую плиту, которая не дает вдохнуть полной грудью.

Хотя, как потом понял Самарин, таков был искренний, хоть и скупой жест ласки и участия со стороны обычно хмурого настоятеля.

Невольно погрузившись в воспоминания, сыщик прочел молитву за упокой отца и матери. И завершив ее, снова вернулся мыслями к отцу Илариону. Вот же… манипулятор все-таки.

– Благодарю вас, святой отец. Надеюсь, вы упомянули в молитве и вашу родственницу Дарью Васильевну?

– Разумеется, упокой Диос ее душу.

– Вас сильно опечалило известие о ее смерти?

– Печали человек подвержен не от прихода смерти, а от ее внезапности, от того, что предстанет перед Создателем неподготовленным. Диос в милости своей отмерил изрядную жизнь главе нашего семейства…

– И он же позволил насильственно забрать ее.

– Значит, таков был его замысел. Таково испытание, посланное ей и нам. – Отец Иларион переложил цветы у подножия статуи. – Бог не радуется от погибели живущих, не вымышляет способов к наказанию за согрешения.

– Никто не безгрешен, святой отец. Дарья Васильевна была замечательной женщиной, но при всем уважении, вряд ли ее можно было назвать святой.

Митя нарочно подкинул подстрекательский аргумент в надежде, что собеседник среагирует.

Мимо. Священник сложил руки под сутаной и уставился на статую.

– Создатель от щедрот наделил мою родственницу даром при рождении. Это великая благодать. Но даже одаренные, те, в ком живет искра божья, остаются при всех своих талантах людьми – со слабостями и причудами. Взять, к примеру, нашего покровителя Орхуса. Вы учились в церковной школе, значит, знаете, кем он был до встречи с Диосом?

– Преступником, насколько я помню.

– Верно. Он был вор и убийца. Но принял учение, покаялся и изменился. Теперь мы почитаем его как святого.

– Я все понимаю, отец Иларион, но времена были другие. Я нисколько не умаляю деяний Орхуса после обращения в веру, но в наше время, боюсь, покаянием не обошлось бы. Современное правосудие работает по-другому. Неужели вы будете готовы простить убийцу Дарьи Васильевны, если он искренне перед вами покается?

– Бог учит нас любви и всепрощению. – Иларион вздохнул. – В сердце моем кипят гнев и ярость, но я иссекаю их из души моей, ибо это есть чувства низменные и животные. Я бы выслушал душегуба со тщанием, а судить… Пусть судит высший суд. Ну или сначала казенный, коли ему дано на то разрешение.

Настольный теннис. Вот на что похожа эта беседа. Ты ему мячик о реальном, а он тебе – о божественном. И не цитатами из «Книги Жизни», как это делают молодые и неопытные духовные лица, а со своим истолкованием.

Следовало признать, что в этом поединке Митя совсем не вел. В лучшем случае это было похоже на ничью. С натяжкой.

– Скажите, отец Иларион, у вас были близкие отношения с покойной?

– А что вы полагаете близостью? Иного человека видишь раз в год, но рад каждой редкой встрече и не тяготишься долгой разлукой. Беседы наши всегда были глубоки и задушевны, несмотря на разность взглядов на предназначение одаренных.

– В чем она заключалась? Дарья Васильевна стеснялась своего дара? Говорят, она не пользовалась им уже много лет…

– Дар – не милостыня, чтобы испытывать от него смущение. Хотя и от милостыни тоже не стоит, ибо подаяние есть рукотворный порыв щедрости души. Дар – это редкое и ценное благо. Но не всем достает сил совладать с ним и поставить служение церкви или государству вперед собственных мирских радостей.

– Полагаете, что маги могли бы лучше послужить отечеству, несмотря на события последних лет? Великий Разлом их буквально подломил. Магический фон почти пуст…

– Неверие есть отрицание духа. – На этот раз отец Иларион был категоричен. – Неужели ты, сын мой, слушаешь эти мракобесные домыслы, призванные расшатать основы веры? Как можно измерить божественный замысел, каким прибором? Как можно утверждать, что сила Создателя, тысячи лет укрывающая наш мир, вдруг иссякла?

Слова священника были очень горячими и прочувствованными. Настолько, что упади в это мгновение солнечный луч в купольные витражи и отразись на статуе и церковной утвари – Митя бы уверовал заново в божественный замысел.

Луч не упал. Ничто ниоткуда не отразилось. Слова пастыря упали в пустоту.

– Об иссякании фона говорят сами маги, – пояснил сыщик. – Ваш родственник Лазарь Зубатов, например.

Угол рта у отца Илариона нервно дернулся, как будто от зубной боли.

– Мой одаренный дальний родич в силу возраста, увы, не способен пока осознать свое истинное предназначение. И растрачивает дар греховно, тревожа прах давно усопших.

– Это называется наукой, святой отец.

– Наука есть постижение законов, установленных богом. Пути познания переменчивы, и родич мой избрал не совсем праведную дорогу. Могу лишь молиться о том, что Диос в великодушии своем наставит его на верную тропу.

– Как полагаете, способен Лазарь Зубатов на… скверное деяние вроде душегубства?

Митя снова «бросил шар», почти не сомневаясь, что собеседник отобьет его столь же ловко.

– Не мне судить об этом, одному лишь Создателю дано разумение оценивать чад своих по их делам и мыслям.

– Что думаете о своем наследстве? Не станет для вас, человека набожного и благочестивого, тяжким бременем увеселительный клуб?

– Полагаю, бог через это решение испытывает мою веру на прочность. В моих силах лишь склониться перед его выбором и с достоинством принять заботу о грешных душах.

– Не считаете, что Дарья Васильевна поступила с вами несколько… бестактно?

– А вы не считаете, что в вашем отношении она была слишком щедра?

«Ага, показал зубы. Ну наконец-то», – отметил Митя.

– Давайте обсудим это решение. Для меня, признаться, ее подарок оказался неожиданностью. А вы тоже на него рассчитывали?

– Она всегда говорила, что о родовом артефакте следует позаботиться по справедливости.

– И какой вариант для вас был бы справедливым?

– Перстень – ценнейшая религиозная святыня. Его место там, где он может помочь людям приобщиться магических тайн, где к нему будут относиться с должным почтением.

– То есть в вашем храме?

– Здесь его место. И если вы, как говорите, выросли при церкви, и ваш отец был священником, то вы понимаете, насколько этот артефакт важен для веры, и сможете поступить по совести.

– Может, и хотел бы по совести, – развел руками Митя. – Да не могу распорядиться тем, чем не обладаю по факту. Моя задача – найти того, кто лишил жизни вашу… Кстати, кем она вам приходилась? Я слегка запутался в семейных связях.

– Мою почтенную родственницу и главу семьи.

Даже под рукавами сутаны было заметно, что отец Иларион не просто сцепил руки, а сжал кулаки.

– Как, кстати, поживает ваша семья? – Митя сердечно улыбнулся. – Видел во дворе вашу дочь Веру. Она мне показалась очень прилежной барышней.

– Все невзгоды возникают от праздности ума и тела. Мои дочь и жена знают, в чем их предназначение, и ведут подобающее семье священника житье.

– Что ж, я убедился, что вы тоже достойный слуга церкви и семьянин, – слегка поклонился сыщик. – Вижу, к вам собираются на проповедь прихожане. Не смею более мешать вашему служению.

– Иди с богом, сын мой. Легкой смерти тебе.

Митя слегка дернулся от традиционного напутствия. Нечасто такое услышишь. В храме Ашеры пожелали бы долгой жизни, а в церкви Святого Сивера – попутного ветра. Это гораздо приятнее, чем сказанное отцом Иларионом. И все же – пожелание по канону, всего лишь ритуал.

Сыщик двинулся к выходу между прихожанами, которые за время беседы успели образоваться в храме.

Тени. Больше всего эти женщины походили на тени. И почему всегда женщины? Почему сюда так редко заходят мужчины?

Старухи, давно схоронившие мужей. Матери, потерявшие сыновей. Невесты, оставшиеся без любимых. Митя проходил мимо них – как сквозь строй безмолвных теней. Черных, неслышных, безутешных.

Хотелось как можно быстрее вырваться наружу. И на последних шагах Самарин буквально рванул из этого склепа – туда, к солнцу, которое наконец-то изволило показаться.

И почти столкнулся в дверях с дочкой священника.

Увернулся в последний момент, чуть не задев хрупкую фигурку, замотанную в слои темной ткани.

– Прошу прощения, – пробормотал он и ринулся на улицу.

И даже немного успел удивиться тому, как преобразилась невзрачная барышня. Час назад была бледной молью, а теперь такая румяная, безмятежная и совсем не боится.

Девушка лишь немного отклонилась, чтобы не столкнуться в проходе, и робко улыбнулась:

– Хорошего дня вам.

Солнце.

Это просто луч солнца так упал, что показалось – есть в дочке священника румянец и улыбка.

Как показалось, что есть искренность в словах отца Илариона.

Мишка ожидал возле автомобиля, куда уже сложил фотокамеру. Выглядел он очень довольным.

– Ты чего улыбаешься? – спросил Митя.

– Так погода хорошая. Фотокарточки отличные будут. Я еще с дочкой священника немного поболтал.

– Ну тогда понятно.

– Красивая, – мечтательно вздохнул Мишка.

«Эта серая мышь?» – недоуменно подумал сыщик. Но озвучивать свои соображения не стал. О вкусах, как известно, не спорят.