Девочка была такая трогательная и бледная, что у Мити невольно сжалось сердце.

Смерть сделала черты ее и так худенького лица еще острее. Навела голубоватые тени на веки, зачернила губы. Тонкие руки, сложенные на груди, держали букет ромашек. Белое платье вздымалось кружевной пеной.

Сколько ей было? Лет десять? Судя по худобе и вытянутому личику – одна из маленьких Хаудов. Остальные пятеро Хаудов-младших сгрудились вокруг гроба – сосредоточенные и хмурые.

Подъезжая к особнячку похоронного бюро «Тихий угол», Самарин здраво рассудил, что самое интересное в таких местах происходит не с парадного входа, где на витрине были выставлены аляповатые венки и каменные надгробья, а во дворе.

И не ошибся. Правда, не ожидал увидеть здесь столь мучительное зрелище.

Голубой гробик стоял на низких табуретках посреди большого двора. Возле забора деловито копошились куры. А пятеро разновозрастных детей Хаудов, собравшись вместе, прощались со своей сестрой.

Митя подошел и встал рядом, склонив голову и сложив пальцы пирамидкой.

– Что случилось? – шепотом спросил он у ближайшей девочки-подростка, такой же худенькой и бледной.

Та горько вздохнула:

– Случилось страшное. Матушка купила сливы…

– И сочла их, – со значением добавил упитанный мальчик слева.

– И сочла, – подтвердила девочка. – А Милка слив не ела никогда. Все ходила, нюхала. Да и съела одну. И подавилась косточкой. А матушка ведь предупреждала…

– Ах, она была так молода! – вдруг картинно воскликнула вторая девочка, чуть помладше. – Такая нелепая смерть! – и уткнулась лицом в плечо брата.

Тот похлопал ее по плечу, приговаривая: «Ну-ну, милая, крепись».

Выглядело это несколько театрально и наигранно, как будто дети копировали поведение взрослых на похоронах. Скорее всего, так и было. Если растешь при ритуальном доме, видишь этот скорбный обряд не единожды.

Горюют как умеют. Но почему одни? Где взрослые?

Самый маленький мальчик, едва достававший макушкой до кромки гроба, вдруг вытянул руку с зажатым в ней куриным перышком. Наверное, хотел положить сестре на память. Но старший брат с часами в руке, внимательно следивший за ходом стрелок, посмотрел на младшего укоризненно и покачал головой.

Малец бросил перо и оттопырил нижнюю губу.

– А где ваши родители? Почему вы тут одни? – тихо поинтересовался Митя.

– А им уже не интересно, – махнул рукой один из мальчишек. – У нас это постоянно. То один помрет, то другой…

– Как? Сколько? – обомлел Митя.

– Да так… По-разному. Милка-то вообще неудачная вышла. Жадность до добра не доводит. Ничего, мы другую заведем, да?

– Ага, – поддакнула девочка-подросток. – Я, пожалуй, ее желтую шляпку себе заберу. Ей она совсем не шла. Как на корове седло.

– Седло! На корове! А-ха-ха! – залился звонким смехом самый маленький Хауд.

Остальные посмотрели на него отнюдь не с осуждением, а с какой-то… надеждой, что ли.

Смех у мальчонки вправду был заразительный, и в иных обстоятельствах…

Бред какой-то.

Сцена все больше напоминала абсурдный спектакль. Так, надо срочно найти старших Хаудов и учинить допрос с пристрастием. Почему их отпрыски провожают сестру одни? И почему вообще в их семье такая высокая детская смертность?

Толстая муха, жужжа, опустилась на букет ромашек, переползла на руку усопшей. Дети напряглись, но не предприняли попытки ее согнать. Муха потерла лапки, взлетела и приземлилась девочке на щеку, переползла на нос…

Остальные подались чуть вперед с каким-то азартным предвкушением.

Диос всемогущий, да что здесь творится?

– А-а-а-пчхи! – Юная «покойница» звонко чихнула и села в гробу, рассыпав ромашки.

– Семь минут и тридцать три секунды, – резюмировал мальчик с часами. – Не рекорд.

А Митю чуть не хватил на месте инфаркт.

– Так нечестно! – возмутилась «мертвячка». – Муха не считается!

– Считается! Мы тебя не трогали, все по правилам.

– Ну и ладно. – Она все еще дулась. – Помоги вылезти.

Митя в некоторой прострации наблюдал, как девчонка вылезает из гроба, отряхивая платье.

– Это… что… сейчас… было? – в растерянности спросил он.

– Играем мы. Непонятно, что ли? – грубовато ответил один из мальчишек.

– В похороны?

– Ну да.

– А вы не пробовали что-нибудь… попроще? Прятки там, салки…

– Дядя. – Мальчик посмотрел на сыщика как на полного болвана. – Не нравится – не мешайте. Я следующий! – и полез в гроб.

«Сумасшедший дом», – вынес вердикт Митя, направляясь в сторону похоронного бюро.

Вслед ему неслось:

– И черничного варенья дайте мне! Тоже хочу синие губы, как у Милки!

* * *

Хауд-старший стоял в выставочной зале и рассматривал венки с тоскливой обреченностью. Венков было два: на взгляд Мити, одинаково уродливых и безвкусных. Один – с красной лентой и надписью серебром: «Спи спокойно, дорогой начальник». Другой – с лентой синей и золотым текстом: «От безмерно скорбящих сотрудников».

– Здравствуйте, Петр Алексеевич, – поприветствовал владельца похоронного дома Самарин.

Хауд, казалось, не обратил на это внимания.

– Синий или красный? Что же выбрать? – обернулся он к сыщику.

Скорбные складки на лбу придавали лицу Петра Алексеевича страдальческое выражение. Не иначе, выбор был мучительным и продолжался уже не один час.

Митя пожал плечами:

– На мой взгляд, оба… пристойны.

– К дубу лучше подходит синий. С другой стороны, красный часто символизирует власть. А покойный был важной шишкой. Значит, все-таки красный? Надо спросить у Клары.

– Она здесь?

– В кабинете. Разговаривает с клиенткой. А вы хотели с ней побеседовать?

– Не уверен, что хотел бы. Кажется, она была не очень рада тому, как Дарья Васильевна распорядилась кольцом.

– Холерический темперамент. – Хауд прищурился, поменял венки местами и снова принял задумчивую позу. – Клара не выносит внезапных перемен в привычном порядке вещей. Сначала чувствительно реагирует, а уже потом обдумывает.

– А вы как восприняли эту новость?

– Я был удивлен, – ответил Петр Алексеевич тоном, в котором не было ни капли удивления.

– Будете оспаривать?

– Бабушке, конечно, было виднее, но супруга настаивает. Дети… Знаете, это такая ответственность, такие расходы…

– Вы можете продать новый виноградник в Магараче и винную лавку.

Хауд посмотрел на сыщика взглядом побитого спаниеля.

– Каждому человеку надобно отдохновение от суеты. Особенно на склоне лет.

Петр Алексеевич горестно обвел глазами залу и задержался на одном из выставочных образцов – с пышным золотым декором, фигурными бронзовыми ручками и бордовой бархатной обивкой. Глубоко вздохнул.

«Модель “Последняя отрада”. Гвоздь сезона», – прочитал сыщик на табличке под гробом.

– Кстати, о детях, – заметил Митя. – Видел их во дворе. Они играют в погребение. Довольно странное занятие, на мой взгляд.

– Расти они при свадебном салоне, целыми днями изображали бы венчание, – меланхолично ответил Хауд. – Конечно, детей интересует тема смерти. Но, по крайней мере, они не испытывают перед ней ужаса.

Владелец похоронного бюро снова поменял венки и глубоко задумался.

Синий или красный? Кажется, этот насущный вопрос вытеснил из головы Хауда все остальные мысли.

– Как думаете, Петр Алексеевич, кто мог желать смерти вашей бабушке?

– Смерти никто не желает, – отстраненно ответил Хауд. – Она сама приходит в наиболее неподходящий момент. Этот убийца – не из наших. Не из семьи.

– Почему так думаете?

– Почему? – Хауд снова бросил тоскливый взгляд на «Последнюю отраду». – Почерк не тот. Мы же гипотетически рассуждаем, так ведь?

– Абсолютно.

– Вот взять, к примеру, мою супругу Клару. Она бы… – Петр Алексеевич поправил ленту на венке. – Она бы сделала это при скоплении народу, каким-нибудь крайне экспрессивным способом. И потом бежала бы по улицам, вопя и вырывая на себе волосы… Красочно, эмоционально. Убийство без толпы свидетелей – не ее способ.

– Хорошо, исключим вашу супругу. Как насчет мадам Симы? Или ее слуги?

– О, Восток – это империя ядов. Это было бы что-то изысканное. Аконит, например, грибы или ядовитая рыба фугу. Говорят, ее печень убивает на месте. Аделаида бы обставила смерть красиво, со вкусом.

– Отец Иларион? Как полагаете, способен? Гипотетически?

– Вполне, – кивнул Хауд. – Чисто умозрительно я бы представил его душащим жертву. Долго, мучительно, с некоторой страстью даже. И, разумеется, с гневной проповедью в процессе.

– Открываете мне вашу родню с неожиданных сторон, – приподнял бровь Митя.

– Я так вижу, – флегматично отозвался Хауд. – Кто еще остался? Лазарь Платонович?

– Будьте добры, просветите насчет него.

– Револьвер. Один выстрел точно в голову. Похоже на то, что вы обнаружили, но… Лазарь бы непременно закопал труп. Подальше, поглубже, чтобы никто никогда не нашел. Он мастер по прятанию концов в песок.

– Потрясающе. А как насчет людей посторонних? Члены Магистерия, например?

– Хороший вопрос. – Хауд задумался. – Я в магических делах не силен. Но, полагаю, это был бы надуманный закрытый процесс со смертной казнью в исходе. Что-нибудь пафосное и с длинной обвинительной речью.

– Отлично. Что ж, остались вы, Петр Алексеевич. Какой бы вы избрали способ?

– Я-то… – Хауд почесал жидкую щетину на подбородке. – Притопил бы. В бочке с вином.

– Крымским?

– Там неплохие бочки. Бордоские, баррик – двести двадцать пять литров. Знаете, «Шатонеф-дю-Пап» выдерживают в бочках деми-мюид. Шестьсот литров. Но это в Южной Роне, в Крым их не поставляют. Жаль.

– Какие у вас богатые знания. И широкая фантазия.

– Чем могу, – безучастно ответил Хауд и снова уставился на венки.

С выбором он так и не определился. А Митя понял, что разговор пора завершать.

– Кстати, ваш родственник Лазарь Зубатов сказал, что поселился у вас. Где я могу его найти?

– По коридору налево до конца, выйдете на улицу, напротив будет флигель. Там и ищите.

Мимо кабинета Клары Аркадьевны Митя прошел на цыпочках. Даже сквозь плотно закрытую дверь неслось звучное: «Милая моя, для человека такого ранга только султаевский гранит! Самая выразительная фактура, будет стоять вечно. Покойный супруг вам спасибо скажет! Да хоть бы и оттуда…»

Флигель был небольшой, одноэтажный и слегка облезлый. Видно, пользовались им нечасто. Митя аккуратно постучал и, не дождавшись ответа, постучал сильнее. Из-за двери донеслось: «Одну минуту!» А через некоторое время Лазарь Платонович распахнул дверь. Вид у археолога-некроманта был взлохмаченный и слегка беспокойный, как будто он только что встал с постели. Или в спешке прятал какие-нибудь улики.

– Я не вовремя? – осведомился Митя.

– Нет, что вы. Всегда рад. Проходите.

Сыщик зашел и оказался в большой гостиной-кабинете. Судя по царящему здесь беспорядку, Зубатов действительно пытался прибраться перед неожиданным визитом. Получилось у него не очень. По всей комнате лежали распахнутые чемоданы и саквояжи, демонстрируя содержимое. На диване вперемешку валялись предметы одежды, какие-то совки и лопатки и даже что-то похожее на угловой лук, стол был завален книгами и свитками. На подоконнике, небрежно прикрытый полотенцем, стоял небольшой скелет. Кажется, собачий.

– А я вот решил посмотреть, как вы устроились, – сказал сыщик, неторопливо прогуливаясь по комнате.

– Нормально… устроился. – Зубатов суетился, сгребая вещи и бросая их в чемодан, при этом ногой задвигая под диван какие-то мелочи. – Прощу прощения за этот кавардак. Когда я работаю, совершенно не обращаю внимания на чистоту.

– Над чем работаете? – невзначай осведомился Митя, разглядывая загроможденную грязной посудой тумбочку.

– Да так… научную статью пишу, – неопределенно махнул рукой Лазарь Платонович.

Что-то в комнате было не так. И Митя не мог понять, что именно. Какое-то свербящее ощущение в затылке. Как будто тебя пристально разглядывают. Сыщик лениво повертел в руках брошюру «Сокровища Нила: от пирамид до мумий» и повернулся. Зубатов деловито складывал в пробковый шлем какие-то глиняные обломки. Нет, не он наблюдает. Откуда же это зудящее чувство?

Самарин медленно пошел вдоль книжного шкафа. Вот, снова.

– О пирамидах? – мимоходом спросил Митя, сосредоточенно разглядывая корешки книг.

– О мумиях. Знаете, мне как-то пытались продать кричащую мумию.

– Она в самом деле кричала?

– Разумеется, нет. Это образное название. Просто ее похоронили в скрюченной позе – голова набок, рот открыт, а лицо искаже…

Зуд стал просто невыносимым.

– Сидеть! – вдруг гаркнул Митя, резко обернувшись.

Зубатов по-армейски, без вопросов, рухнул в кресло. С собачьего скелета упало полотенце, а он сам плюхнулся на задницу и завилял хвостом. Точнее, хвостовые позвонки звонко застучали о деревянный подоконник.

Митя от неожиданности тоже сел на диван.

– Какого лешего? Что это, бога ради?

– Это Стикс, – печально отозвался из кресла Зубатов. – Мой… питомец.

Пес, услышав свое имя, обрадовался – костяшки защелкали еще быстрее. Скелет припал на передние лапы и звонко залаял. Точнее, будь на его месте живая собака, она бы сейчас звонко лаяла. Скелет же просто закидывал голову и открывал пасть, из которой не доносилось ни звука.

Сумасшедший дом. Определенно.

– Лазарь Платонович, вы что же, притащили в Россию… нежить?

– Что ж вы так нелестно сразу. Это просто собака.

– Мертвая собака.

– Ну, немного неживая. Он безобидный, клянусь! Игривый очень. Стикс, апорт!

Зубатов отыскал среди вещей на столе маленький мячик и бросил. Скелет спрыгнул за игрушкой, догнал, громко цокая, и схватил зубами. Мяч сразу же провалился в дыру под челюстью. Пес пару секунд непонимающе крутился на месте, «увидел» мяч, радостно подпрыгнул и опять попытался схватить. Мяч снова провалился.

Сценка повторилась несколько раз.

Митя сидел молча, не в силах найти приличествующие ситуации выражения.

– И долго он так может? – наконец поинтересовался сыщик.

– Ну, он же не устает. Вообще, удобное животное. Кормить не надо. Блох нет.

– Где вы вообще ЭТО нашли?

– Сам создал, – не без гордости сообщил Зубатов. – Мы вели раскопки в Долине царей на западном берегу Нила. Там много подземных гробниц. И этот пес из местных прибился к нашей экспедиции. Однажды мы открывали очередное захоронение. Археологи знают, что в такие подземелья сразу спускаться нельзя – надо дать выйти скопившимся губительным газам. А Стикс по глупости рванул вниз… Я потом за ним спустился. Мне показалось, что еще не поздно вернуть его к жизни. Ну и попробовал. Там, знаете ли, очень сильное место – много древней мертвой энергии…

– Что-то пошло не так?

– Видимо. Физическое тело все-таки пострадало и начало истлевать. Пару месяцев он не очень хорошо выглядел. Но на костях процесс остановился. А вот ментальную оболочку мне удалось сохранить полностью. То есть он не осознает, что мертв, что у него нет тела, а по-прежнему считает себя обычной собакой.

«Обычная собака» к этому моменту уже бросила мячик и увлеченно чесала себя задней лапой за ухом. Точнее, за тем местом на черепе, которое считала ухом.

«Дурдом», – в третий раз за день подумал Митя.

– Знаете, Лазарь Платонович, меня ваши некромантские фокусы начинают беспокоить. За границей можете упражняться с мертвыми животными, как хотите, но сюда-то зачем мертвечину тащить?

– Как я его одного оставлю? Стикс ко мне привязан. Он совершенно безвредный. И если нужно, может прикинуться недвижным. Стикс, замри!

Скелет замер с задранной лапой.

– Вот видите! Ему просто скучно так долго сидеть. Я потому у Хаудов и поселился. В гостинице могла случиться неловкая ситуация, а здесь хорошо, кладбище рядом, ему нравится. Магический фон в России не очень, а тут благоприятные безжизненные эманации. Дети, опять же, его очень полюбили…

«Эманации, чтоб вас всех», – подумал Митя. К дурацкому слову упорно лезла рифма бранного толка, но высказывать ее вслух сыщик не стал.

Вместо этого поднялся, наклонился над сидящим в кресле Зубатовым и отчеканил:

– Будьте добры, любезный Лазарь Платонович, в течение трех дней наведайтесь в московский Магистерий Совета Восьми, зарегистрируйте нежить как положено, справку принесите мне. Там и поговорим.

И, не прощаясь, вышел.

Хруст костей за спиной просигналил о том, что Стиксу надоело сидеть с задранной лапой.

На обратном пути Митя, повинуясь внезапной догадке, прошел через выставочную залу (уже пустую) и остановился у модели «Последняя отрада». Без церемоний засунул руку под обивку.

Искомое нашлось под шелковой наволочкой. Шкалик «Смирновской». Наполовину пустой.

Митя аккуратно положил находку на место и прикрыл подушкой.