Утром, не дожидаясь, когда мать скажет принести воды для умывания, Ынсо набрала воды и вылила в тазик, стоящий перед Ису. По его заплывшим глазам, по помятой от вчерашней выпивки физиономии было видно, что он до сих пор еще не отошел от похмелья.

– Я вчера ночью плакал? – спросил Ису у Ынсо.

– А что, не помнишь?

– Совсем ничего не помню. Но вроде немного всплакнул, не больше…

– А помнишь, как ты мне читал?

– Я?! Я тебе читал?! – удивился Ису, не веря словам Ынсо. – Что ж это так голова-то болит?! – пробормотал он и окунул голову в тазик.

В воде бритая голова еще сильнее посинела и напоминала чем-то сегодняшнее небо, затянутое снежными тучами над крышей дома. Его вены на голове за ухом от напряжения вздулись.

– Ты раньше никогда так не приезжала…

Подержав лицо в воде, Ису, видимо, вспомнил, как прошлой ночью читал книгу. Приняв от Ынсо полотенце, как-то глуповато улыбнулся. Темная тень от гор набежала на улыбающегося парня, отчего его бритая голова посинела еще сильнее, словно от холодного ветра.

– Зачем ты обрился наголо? Я видела, что другие подстриглись только сзади и с боков, а челку оставили.

– Я это специально – еду же на перевоспитание, на закалку души и тела.

Ису было не до смеха, он шутил через силу – рот искривился. Ынсо поняла все: ″Дурачок″, – и, делая вид, что хочет вытереть его полотенцем, погладила по бритой голове. На самом деле так хотелось не просто прикоснуться к его голове, а крепко-крепко обнять своего широкоплечего брата. Для Ынсо он все еще был маленьким четырехлетним ребенком. Так будет продолжаться всегда – даже если Ису женится на девушке по имени Чонхе, которую так страстно звал ночью во сне, даже если и его сын получит повестку в армию, – для Ынсо он по-прежнему будет оставаться четырехлетним ребенком.

Ису был первым человеком, благодаря которому в Ынсо зародилось чувство собственности. В детстве она всегда носила его на спине, отчего там высыпала потница. Когда кто-нибудь хотел снять мальчишку с ее спины и взять к себе на руки, быстро убегала, говоря: «Он мой, мой брат!» – и он все время был за спиной Ынсо, исключая время, когда мать кормила его грудью.

Кто знает, может быть, уже тогда она хотела бы дать маленькому Ису свою грудь, когда брала его на коленки и играла с ним. Может быть, уже тогда, от горькой зависти, что в ее плоской груди не было молока, как у матери, в ней и зародилось это чувство неполноценности.

Завтрак был на славу. Все время, пока мама готовила миёк-гук[23], жарила рыбу, доставала любимые Ису листья кунжута в соевой пасте и варила кимчхи-ччиге[24], глаза у матери были опухшими от слез. День ото дня она теряла свою былую красоту. От усталости глаза провалились, удлиняя линию двойного века, веки распухли от слез, глаз почти не было видно.

– Из-за снега дорога будет сложной. Вдруг снег пойдет еще сильнее, поэтому быстро ешьте да собирайтесь.

Хотя мать и поторапливала их, сама же свою ложку, которую держала в тарелке, поднесла ко рту только спустя некоторое время. Ису тоже только почерпнул немного риса, но тут же положил его обратно в тарелку и продолжал сидеть не двигаясь. За завтраком было тихо и безрадостно: каждый думал о чем-то своем, казалось, только колени под столом объединяли их вместе. Мать какое-то время погоняла в супе кусочки говядины, потом вынула их и переложила в тарелку Ису:

– Поешь плотно, про запас… Погода еще такая холодная выдалась…

Ынсо рассмеялась, вспомнив теплые воспоминания из детства, еще при жизни отца. Вечером на огне печи, шумно бурля, варился соевый суп двенджан-гук. Тут же готовился стол для отца, который после игры с соседями в карты «хвату», со ставкой на свежий тофу, предостаточно пьяным появлялся из густой, словно грязь, ночной темноты. Заслышав, как перед домом отец отряхивает обувь от снега и поднимается на мару, Ынсо и Ису быстро вскакивали со своих мест и, как только суп снимался с печи и ставился на стол, быстренько занимали место в изголовье отцовского стола. А все из-за того, что в это время мама поджаривала на разведенном на соломе огне на металлической сетке ким[25], предварительно смазав его кунжутным маслом и посыпав мелкой солью, – в те далекие времена ким подавался на стол исключительно для отца.

– Дети уже ели, – говорила мать, намекая, чтобы он ел ким.

Отец то ли догадывался, то ли нет, что имела в виду мать, заворачивал в ким горячий, только что приготовленный рис и по очереди вкладывал его в рот Ису и Ынсо. Стоило только несколько раз по кругу раздать рис, отцовская тарелка быстро пустела. Не съев и ложки, отец выходил из-за стола со словами: «Как было все вкусно!»

Если хорошенько подумать, то вряд ли за игрой в карты отцу ничего не удавалось перекусить, а дома он специально усаживался за стол, чтобы в такие холодные зимние вечера угостить сына и дочку рисом, завернутым в жареный ким.

– Это суннюн[26], – мама налила напиток в большую глубокую тарелку и поставила на стол.

Ису, словно поклявшись себе выпить все до дна, взял обеими руками тарелку с суннюн и большими глотками осушил ее, потом поднялся и вышел из-за этого мрачного утреннего стола.

Ису попросил, чтобы мама села около печи, встал на колени и поклонился ей до пола. Заметив навернувшиеся на глазах матери слезы, Ынсо сделала шаг назад и наступила на хвост собаки.

«А Хваён, как там моя Хваён? Хорошо ли кормит ее Сэ?» Хотя собаке было и больно, она даже не заскулила, просто встала с места и потянулась, затем сделала несколько шагов, свернулась калачиком и глубоко проникающим в душу взглядом посмотрела на Ису.

Никто не знает, а эта собака знает, как не раз ночами Ису приходилось бегать в районную больницу, неся на спине потерявшую сознание мать. Одна из причин, по которой брат переехал из города в деревню, были ночные обмороки матери. Сначала начинало учащаться дыхание, и в какой-то момент она теряла сознание. Каждый раз, когда ему приходилось переживать это, он ощущал, насколько далеко находился город от их деревни.

Донеся мать до больничной койки, Ису удобно укладывал ее, сложив руки на груди, и каждый раз после этого звонил Ынсо, а та только односложно мычала ему в ответ. По телефону между братом и сестрой возникала непреодолимая пропасть, а между Ынсо и матерью до сих пор царила никуда не исчезающая неловкость. Прекрасно понимая это, Ису оставался один на один со своей печалью.

На улице их ослепил солнечный свет. Незадолго до этого затянутое снежными тучами утреннее солнце теперь, отражаясь в белизне сугробов, слепило холодным блеском. Слышался смех детворы, весело катавшей снег для снежной бабы. Иногда дети останавливались, лепили снежки и бросали друг в друга, а снег, хрустя и ярко сверкая, разлетался во все стороны, еще больше дразня ребятню. Какое-то время Ису наблюдал за этой озорной игрой детворы, а потом, как бы шутя, подтолкнул мать в спину:

– Идите домой. Я скоро вернусь.

От этих слов Ынсо грустно улыбнулась: он говорил так, словно собирался ненадолго съездить в район.

– Я только посмотрю, как ты сядешь в автобус и поедешь.

Ису понимал, что нет смысла возражать, и взял ее руки:

– Да у вас руки как ледышки!

«Ух ты!» – сестра посмотрела, как брат согревает руки матери, и ей на память пришел один морозный зимний день, когда порывистая снежная буря закрывала единственное светлое пятно катившегося за горизонт солнца.

Казалось, что дороге от проезжей части до дома не будет конца. Дул беспощадный, пронизывающий до костей снежный ветер. Щеки заледенели. Переулок, ограда, двор – все завалено сугробами. На лежащий снег падал новый и разносился ветром. Было так холодно, что, как только Ынсо вошла в дом, сразу же бросилась к печке, у которой мать, недавно вернувшаяся после длительного отсутствия, теперь разводила огонь. Мать сжала замерзшие ручки дочери и протянула их к печке со словами: «Ойгу, совсем как ледышки!»

Они долго стояли на остановке, но автобус так и не приходил. Только тогда Ынсо поняла, что из-за сегодняшнего снегопада автобусы не могут проехать к их станции, которая находилась в самом конце маршрута.

– Видимо, нам придется ехать на моей машине.

Сначала Ису запротестовал: снежная дорога очень опасна для легкового автомобиля, но согласился, убедившись, что автобус все-таки может и не прийти, но тут же окликнул ее, идущую к дому. Она оглянулась и посмотрела туда, куда указывал Ису: там, вдали, за мостом, по дороге в деревню, среди снежных волн пурги мелькало желтое такси. Если бы оно ехало не по припорошенной дороге, то проехать это расстояние не заняло бы и минуты, а тут пришлось немного подождать.

Садясь в машину, им вдвоем показалось, что не они, а оставшаяся одна мать уезжает от них в далекую дорогу. Чтобы в последний раз, еще хотя бы раз, увидеть одиноко стоящую на заснеженной улице мать, Ису оглянулся в заднее окно такси и вытер рукой запотевшее стекло:

– Мама!

Мать неподвижно смотрела вслед буксующему такси. Наконец машина сдвинулась с места, мать стала удаляться, уменьшаться в размерах и таять, как снеговик, и скоро совсем исчезла.

– Железнодорожный вокзал, пожалуйста.

Водитель был в полной боевой готовности: в меховой шапке, а поверх нее – наушники из кроличьего меха; колеса машины были обмотаны цепями, но все равно она ползла черепашьим шагом.

– Вокзал? Вам в сторону Сеула?

– Нет, нам в обратную сторону – в Кванджу.

– В Кванджу?! Поезда не идут в Кванджу. Все стоит от Чонвона до Джансонга.

– Это поезда-то встали?!

– Да и не говорите. Никогда еще такого не было.

– А как было раньше, когда выпадало столько снега?

– Раньше полдня ничего не ходило. Но хотя автобусы и стояли, поезда ходили всегда, и было еще ничего. А сегодня… о-хо-хо… что будет!

Такси кое-как въехало по крутому горному склону. Раньше, в школьные годы, в такую погоду тот, кто первым, крепко обмотав галоши на меху веревкой, доходил до школы и узнавал, что объявлен выходной, возвращался и сообщал об этом всем. Даже сосны и могилы в горах стояли белые от снега.

– Что же делать? – забеспокоилась Ынсо.

– Кто не на своем месте, тот и мучится.

Молчание.

– Никуда не хочется ехать. Залезть бы сейчас в горячую ванну.

Ынсо искоса посмотрела на Ису: «И откуда у него взялось это желание?»

Брат скривил физиономию и через некоторое время снова заговорил.

– Ынсо?

– Что?

– Неужели тебе так трудно быть в ладах с матерью?

Молчание.

– С другими людьми ты ладишь, а что с мамой-то?

«Что я такого сделала, что ты так набросился на меня?! – хотелось ответить Ынсо, но она промолчала. – Наверное, если бы я по-другому вела себя с матерью, Ису бы так не говорил».

Молчание.

– Когда я вижу, как ты обращаешься с мамой, ты пугаешь меня… И почему ты так? Это же наша мать? Мать! Все осталось в прошлом, отец умер, мать постарела. Когда был жив отец, она и так здорово от него натерпелась, а теперь ты начинаешь…

Молчание.

– Однажды мне все стало понятно. Когда думаю, смогу ли я хотя бы еще раз увидеть ее, все, что было недоступно моему пониманию, сразу разъясняется.

Ису откинул голову на спинку кресла.

«Говоришь, что можешь ее больше не увидеть?» – внезапно Ынсо почувствовала такую тяжесть, как будто увязла в жидкой глине. Молча взяла руку брата и положила к себе на колени: ногти на пальцах парня были прямо подстрижены, в соответствии с формой пальца.

– А вы можете нас довезти до Кванджу?

– Ойгу! Нет, не могу. Я сюда-то не хотел ехать, но столько нуждающихся людей, что пришлось. Вот и сейчас застряли… Нет, на сегодня хватит. Поеду в центр и буду только там.

– Я вам сполна заплачу. Что нам делать, если ни поездов, ни автобусов нет? Мы же не просто так едем. Брата в армию забирают. К трем часам объявлены сборы… Мы и так заранее вышли, а толку-то? Прямо и не знаем, что делать. Если куда в другое место ехать надо было, мы б вовсе не поехали.

Молчание.

– Пожалуйста, довезите! В тридцать первую часть. А?

– Да хватит вам!

– Я с вами еще и обратно поеду, потому что мне обязательно надо вернуться. А?

– В армию, говорите? Если бы по другому случаю – не поехал бы. Только хорошенько подумайте об оплате.

Ынсо договорилась на восемьдесят тысяч – это было в два раза больше обычной платы туда и обратно до Кванджу. Все это время Ису сидел молча, не двигаясь, и выглядел совсем одиноко.

Такси доехало до района. Снег падал и падал. Накрепко запертые жалюзи магазинов делали улицу безлюдной и совсем заброшенной. Но около кинотеатра горел свет в одной кофейне. Оттуда, со второго этажа, на улицу спустилась официантка, на вид ей было лет тридцать. Ее маленькое лицо было таким уставшим. Она спустилась до последней ступеньки, остановилась, оглядела заснеженную улицу и замешкалась. Потом все-таки шагнула вперед и пошла, шаркая шлепками, прижав к груди обвязанный платком кофейник.

Такси, проехав через платные кассы, выехало на трассу скоростного шоссе. Внезапно все вокруг потемнело. Солнце закрыли тучи. Тьма сгустилась, вмиг, завывая, налетела снежная метель, все вокруг заволокло непроглядным мраком.

– А кто такая эта Чонхе? – все еще держа руку брата на своих коленях, неожиданно спросила Ынсо.

Ису сидел с закрытыми глазами, плотно вжавшись в спинку сиденья, словно толкая такси назад. Казалось, что он не собирался отвечать ни на один ее вопрос. Но как только прозвучало имя Чонхе, он открыл глаза и подался вперед.

– Откуда ты знаешь ее имя?

– А что? Разве мне лучше не знать?

– Вчера ночью я, видимо, много наболтал… Ну, что я про нее наговорил?

– Да нет, ничего. Только имя… Ты все время звал ее.

Ису рассмеялся. Хотя и рассмеялся, но в наклоне головы ощущалась горечь.

«Неужели он грустит, потому что не смог выполнить обещание? Или потому что приходится сдерживать горячее чувство?» Видимо, его душа стремится приблизиться к ней даже во сне. Среди заснеженных гор в ушах Ынсо все еще звучал низкий голос Ису, зовущий Чонхе.

«Для Вана…» – Ынсо наклонила голову. Было время, когда она была для Вана как Чонхе для брата. Тогда у Вана были длинные пальцы и красноватый нос. Из-за этого носа его с детства дразнили Рудольфом. Тогда еще Ван не знал, был ли Рудольф оленем Санта-Клауса или фазаном, и всякий раз сильно сердился, когда его так называли.

Когда Ынсо и Ван встречались, его нос всегда был красным, даже когда они смотрели на звезды. Ощущая дуновение свежего ветра и шелест мягкой молодой травы, Вана беспокоила мысль, что Ынсо может запомнить из всего этого только его красный нос.

Она очень ждала простых слов от Вана на его проводах в армию, пока обедали напротив сборного пункта вместе с друзьями, ждала что-то вроде: «Давай останемся прежними». Но Ван так и не произнес их и все переживал из-за своего красного носа, даже тогда говорил, что обязательно, когда придет из армии и заработает много денег, в первую очередь сделает пластическую операцию. Можно было подумать, что из-за своего красного носа он ничего не мог обещать Ынсо.

Возвращаясь на заказном автобусе с проводов Вана, на котором ехали все его друзья, Ынсо попросила высадить ее раньше всех и одна пошла домой. Идя пешком, не смогла совладеть с пустотой, образовавшейся в душе, как до этого краснел перед ней Ван, покраснела от долгого рыдания.

Она ждала парня из армии, хотя он не оставил ей на это и малейшей надежды. Когда Ван вернулся, его нос, неизвестно отчего, уже больше не был красным.

Ису подался всем телом вперед, к окну, и стал соскребать иней со стекол машины. Казалось, что они едут не по скоростному шоссе, а по бескрайней снежной долине. Низкие горы и рисовые поля у подножия – все было белым-бело. Таксист был максимально напряжен: он смотрел только вперед и ни разу так и не обернулся на пассажиров, сидящих на заднем сидении. И без слов было понятно: он сожалел о том, что согласился везти их.

– А та девушка похожа на тебя, – сказал Ису.

– Кто?

– Чонхе.

– Ну и что, что она на меня похожа? – рассмеялась Ынсо.

– Она красивая. Часто смеется. Одно время я частенько заходил в один книжный магазин, там мы и познакомились, а потом и подружились. Прошлым летом она взяла выходной и не пошла на работу в свой книжный магазин, одна пошла в горы. Поднимаясь по берегу горного ручья, увидела жуткую сцену: какие-то мужики, их было трое или четверо, видимо, сговорившись, они даже притащили с собой огромный чан, подвесили живую собаку вниз головой на сосну и по очереди со всего маху били ее палкой. Били так, что вспотели. Моментально голова собаки превратилась в комок крови.

Чонхе, задыхаясь от бессилия и ничего не видя от застилающих глаза слез, спряталась за скалу. А знаешь, что потом произошло? Непонятно как, но веревка, на которой висела собака, развязалась. Собака шлепнулась на землю, но встала и, истекая кровью, побежала.

Среди тех мужиков был и хозяин. Он своими руками вырастил ее, и за что ее так! Есть что-то ужасно мерзкое в человеке. И вот этот так называемый хозяин стал звать ее к себе: «Мэри! Мэри!» А собака, нет чтоб бежать без оглядки, услышав голос хозяина, развернулась и побежала к нему! Вплоть до того, что даже виляла хвостом! Представляешь! Она бросилась к нему, оставляя за собой кровавый след…

Молчание.

– Чонхе получила сильнейший удар. Бледнее высохшей безжизненной травинки, она долго сидела на земле. Не стала дальше подниматься в горы, а спустилась к горному ручью, тут ее всю и вывернуло… В тот день она рассталась со мной, и знаешь, что она мне тогда сказала?

Молчание.

– Даже сейчас, когда я вспоминаю ее слова, мне становится дурно.

– Что же она сказала?

– Она сказала: «Я очень похожа на ту собаку». Как я был поражен! Передо мной все время стояли эти мужики, так часто, что я не мог набраться смелости и позвонить ей. Так мы и расстались. А вчера впервые после того случая встретились. Она стала как скелет и все плакала.

Могло показаться, что водитель их не слушает – не сводил напряженного взгляда с дороги, но, видимо, не остался равнодушным к истории Чонхе и достаточно доброжелательно спросил:

– Ого! Поэтому ты сказал, что будешь писать ей?

– Нет, я даже не сказал ей, что меня забирают в армию. – Ису горестно усмехнулся.

Когда они приехали в Кванджу, то увидели, что на крышу одного из магазинчиков залезли хозяева, чтобы скидывать с нее снег. Это была молодая парочка. Похоже, их не очень-то беспокоила неочищенная крыша, вместо этого они устроили настоящую снежную баталию: то и дело подбегали друг к другу и бросались снежками. А внизу, на улице, играли дети. Они резвились, запихивали под одежду друг другу снег и осыпали, визжали, выкрикивая имена. Попадали ли снежки в цель или пролетали мимо, стоял громкий хохот и царило озорное веселье.

Чтобы добраться до тридцать первой военной части, водителю не раз пришлось спрашивать дорогу то у хозяина магазина мужских костюмов, то у торговца фруктами, то у школьницы. Наконец добрались.

Хотя они приехали за час до назначенного времени, перед воротами уже шумела толпа народа. Люди кучками – по четыре, по пять человек – стояли на заснеженной площади, и снег под их ногами уже был притоптан до блеска. Большинство провожающих были друзьями призывников, отчего, за исключением стоявших на карауле военных полицейских, казалось, что все они купили билеты на какой-то праздник и только ожидают открытия дверей.

– Поверните на ту же дорогу, по которой мы только что приехали. Надо будет пообедать, – обратилась Ынсо к таксисту.

– Я ничего не хочу.

– А я тебя и не заставляю. Это я хочу есть… И водитель тоже.

Ису хмыкнул, но звук тут же заглох, словно унесенный снежным вихрем.

Приехав в ресторан, они застали толпу провожающих: то тут, то там вокруг бритоголового призывника кучками сидела молодежь, потирая замерзшие руки.

У обритых призывников затылки и подбородки сияли синевой – чувствовалось, что здесь только что поработала бритва. Откинувшись назад на спинку стула и постукивая ногой по ножке стула, один из провожающих сочувствующе смотрел на синеву бритых голов.

Недалеко от них сидели парень с коротко остриженными волосами и девушка с густыми черными прямыми волосами. Склонившись над тарелкой, они молча ели горячий хэджан-гук[27] – от него поднимался густой пар. Ису бросил вкрадчивый взгляд на ту девушку и о чем-то задумался, но, опомнившись, заказал три порции гальби-тана[28].

Водитель такси, лица которого нельзя было разглядеть в машине, только иногда они встречались с ним взглядом в зеркале заднего вида, оказавшись за одним столом с Ынсо и Ису, словно член их семьи, чувствовал себя явно не в своей тарелке.

– А ты взял с собой катушки с нитками?

– Зачем?

– Было бы хорошо, если бы ты взял и нитки, и иголку. Наверняка тебе придется пришивать к форме именную табличку.

– А разве она уже не пришита к форме?

– Что ты! Не путай армию с каким-нибудь другим учебным заведением.

Ынсо поднялась с места. Ису одним взглядом молча спросил ее: «Куда ты?» – до этого он, думая о чем-то своем, не слышал разговора сестры с таксистом.

– Ешьте, не ждите меня. Я схожу в магазинчик купить ниток.

Прежде чем Ису успел возразить, сидевшая неподалеку девушка разрыдалась. Мгновенно все взгляды в ресторане устремились на нее. Она плакала, наклонившись на стол, закрыв лицо обеими руками. Ее лица не было видно, только черные прямые волосы, вздрагивая, переливались на свету.

Пройдя сквозь толпу народа, Ынсо вышла на улицу, купила в ближайшем магазинчике походный набор ниток с иголкой и поспешила вновь в ресторан, но тут увидела телефонную будку, а в ней Ису.

– Это книжный магазин? – голос брата уже не звучал так низко, как некоторое время назад. Его лицо раскраснелось от возбуждения, голос дрожал.

Пока он обеими руками держал трубку, из ресторана с шумом вывалилась толпа народа, а за ней в объятиях бритоголового парня, прижавшись к его груди, следовала та самая девушка с прямыми волосами, все еще со слезами на глазах. Парень, казалось, хотел сказать: «Не плачь!» – но, видимо, язык не слушался, он только сжимал ее руки и смотрел высоко в небо.

– Чонхе? Это Чонхе? – Ису прижал к себе телефонную трубку.

Стриженый парень и девушка стали переходить дорогу. Вдруг, еще не перейдя улицы, девушка, как будто поскользнувшись, присела. Полы ее черного пальто покрыли белую снежную дорогу. Парень, все это время казавшийся человеком, который любит эту девушку, видимо, больше не в состоянии был терпеть всхлипываний и рыданий, замешкался, наблюдая за ней, сидевшей посреди дороги.

– Снег! Снег идет! – прокричал какой-то ребенок, катая снежный ком.

Снежная пурга взметнулась до самого неба. Плачущая девушка подняла голову и посмотрела в небо. Снег был таким пушистым, что не сразу падал на землю, а еще долго кружился в воздухе, как опадающие лепестки цветов сакуры весенним безветренным днем. Сквозь летящие снежинки Ынсо посмотрела в сторону телефонной будки: «Что Ису мог сказать Чонхе?» Он уже положил трубку и стоял с сигаретой во рту.

– А-а! – раздался неожиданный вопль.

Брат с сестрой одновременно повернулись в сторону дороги, где сидела девушка. И откуда взялся этот грузовик? Девушка, которая только что сидела на дороге и плакала, переживая расставание с парнем, смотрящая высоко в небо, теперь лежала под грузовиком.

– Нет! – парень успел чудом увернуться. Дрожа от ужаса, он полез под грузовик, под которым на белом снегу растекалась лужа крови. Толпа с шумом окружила машину.

Из рук Ису выпала сигарета. В ужасе Ынсо подскочила к брату, уронив на землю коробку с нитками, руками закрыла его глаза, прошептала на ухо:

– Не смотри!

Сначала ресницы Ису, прикасавшиеся к ладошке Ынсо, часто моргали, а потом она ощутила, как по ее ладоням покатились слезы.

Все из-за снегопада. Только из-за него.

Проводив Ису в армию, на следующий день из-за непрекращающегося снегопада Ынсо застряла по дороге домой в Сеул около какой-то неизвестной деревни. Хотя мать и старалась воспрепятствовать ехать ей в такую погоду, девушка все-таки выехала из Исырочжи.

Ее словно что-то тянуло в дорогу. Может, то, что у нее не было написано ни одного сценария к передаче и запасного варианта, – скорее всего, подталкивало поведение Сэ: он бросил трубку, когда она позвонила домой. Перестали ездить даже автобусы, и она не смогла дальше следовать по своему маршруту: снега выпало больше двух метров. На полпути к Сеулу, в той горной деревушке, где она застряла, снега выпало столько, что обрушились загоны для скота, и коровы погибали под напором стихии.

Не было и телефонной связи – от снега повалились столбы электропередач и прекратилась подача электричества. Перестал работать водопровод, и люди сидели без воды. Они топили снег в больших чанах и использовали его для приготовления пищи. Эта незнакомая деревушка, занесенная снегом, оказалась полностью изолированной от мира.

Ынсо пришлось ночевать в комнате на заднем дворе при каком-то ветхом магазинчике. При свете свечи она поела рис, сварив его на походном баллончике бутана. А поскольку с внешним миром связь прервалась, ей пришлось провести еще и день в этой же деревне.

Когда она вернулась домой, ее встретил страшно осунувшийся муж. Ынсо только открыла дверь и не успела еще перевести дыхания, как он огорошил ее:

– Говори честно! Куда ездила?

Молчание.

– Говори, откуда ты?

– А ты что, не смотрел ни газет, ни новостей? Все парализовало из-за снега.

– Что?! Снег?!

– Прошу тебя, не надо! Мне надо срочно позвонить на работу. У меня только позавчерашний сценарий. Я и так чуть с ума не сошла от пережитого.

Ынсо прошла и взяла трубку, чтобы позвонить на работу, как Сэ вырвал телефонный шнур из розетки.

Сначала Ынсо старалась все ему объяснить: что опоздала из-за снегопада, что снегопад был таким сильным, что даже перестали ходить автобусы, но все же ей удалось выехать.

На полпути автобус, кое-как ехавший по заваленной снегом дороге, забуксовал. Всем пассажирам ничего не оставалось, как провести ночь в ближайших домах, в которых не было ни света, ни воды, где нельзя было даже нормально приготовить рис. Ынсо говорила, что пыталась дозвониться, но не работали даже телефонные линии.

Она подробно все рассказала, а потом замолчала.

«Не может быть, чтобы в газетах не было информации о том, что рухнули загоны и погибали стада домашних животных. Не может быть, чтобы этого не было и в телевизионных новостях!» Без сомнения, Сэ был в курсе, что пришлось добираться такой ужасной дорогой, но его гнев не утихал. Ынсо перестала объяснять и молча смотрела на Сэ.

– Говори только правду!

Ынсо была слишком слаба.

– Ты что, не хочешь мне ничего говорить?

– Но это правда… – Ынсо снова хотела повторить всю историю, что из-за снега она очутилась в изолированной от мира неизвестной деревушке, но прикусила язык. Она почувствовала головокружение. Казалось, что весь тот снег в деревне, который нельзя было забыть, теперь закружился в ее голове.

– Если не веришь, позвони своей маме… Они тогда уехали в баню на источники, но из-за снега так и не смогли вернуться домой. Я не смогла с ними повидаться, не дождавшись их приезда, уехала в Сеул, к тебе… Позвони, тебе говорю… Они тебе скажут, как много снега там выпало. У мамы даже планы все изменились…

Сэ все это знал. Знал, что там выпал неимоверный снег, что было парализовано все движение на дорогах, из-за чего маме пришлось провести какое-то время в деревне по пути домой и только потом она добралась. И все равно он не верил, что это могло произойти и с Ынсо. Ему казалось, это могло произойти с кем угодно, но только не с ней, казалось, что она была с кем-то другим в совершенно другом месте и теперь, после всего, предстала перед ним дома. Стоило ему только один раз так подумать, и он больше не смог освободиться от этого наваждения.

– Ну хватит! – заплакала Ынсо.

– Не реви… Не хочу даже видеть твоих слез!

«Но мне ничего не остается, как только плакать. – Девушка старалась не реветь, но слезы ручьем катились по ее щекам. – Что я сделала не так? Что так сильно повлияло на Сэ?»

– Тебя невозможно понять! – кричал он. – Кто для тебя Ису?! Кто для тебя та женщина по имени Хваён?!

Молчание.

– А? Я тебя спрашиваю!

Ынсо перестала плакать и вновь посмотрела на Сэ.

– Скажи честно!

Молчание.

– Кто вы друг для друга с Ису?

– Ису – мой младший брат. Ты что, не знаешь?

– Знаю! Знаю! Но не кажется тебе, что вы слишком уж близки? Скажи мне, ты и вправду для него только лишь старшая сестра, а он тебе только брат? Когда вы вместе, создается странное впечатление. Ты как будто его старшая по возрасту любовница, а он – твой молодой любовник.

Ынсо была так поражена, что только смогла окрикнуть его:

– Сэ! – «Да что же это такое, в конце концов?!»

– Что? Я в самую точку попал? Задел за больное? Давай поговорим начистоту. Вы же не просто брат и сестра? Между вами ведь что-то было?

– …?

– Как-то в старших классах я увидел, как ты укладывала спать Ису на свою руку, хотя это было днем, а Ису тогда был намного крупнее и выше тебя. Тогда я еще ничего не мог заподозрить. Я просто стал завидовать Ису, что он мог спать на твоей руке. А теперь у меня это вызывает странное чувство. Как сестра, старшеклассница, могла вот так спать с братом-подростком?!

– Неужели ты это говоришь оттого, что не знаешь нас с Ису? Мы не такие, как все братья и сестры. Мы отличаемся.

– Вот именно! Я именно об этом отличии и говорю тебе!

Молчание.

– А сейчас? Вы уже не дети, оба стали взрослыми и все равно такие странные! Вы слишком близки друг другу. Вы зависите друг от друга, вы несамостоятельны. Не думаешь ли ты, что из-за тебя Ису не смог адаптироваться в городе и решил одиноко провести свою жизнь в деревне? Между вами точно что-то было.

Молчание.

– Если не было, то скажи!

Молчание.

– Не может быть, чтобы не было! Иначе бы ты, замужняя женщина, не поехала провожать его в армию до самых ворот! Это должна делать не сестра, а его девушка!

Ынсо подозвала к себе неподалеку сидящую Хваён: «Иди сюда. Охраняй меня». Собака на трех лапах приковыляла к ней и потерлась мордой о ее колени. Ынсо только хотела взять ее на руки, как Сэ схватил Хваён и отшвырнул в сторону.

– Не надо! – крикнула Ынсо, а собачонка, больно стукнувшись об стекло веранды, шлепнулась на пол.

Хотя Хваён и испугалась, она не издала ни звука, поднялась и снова подошла к Ынсо. Сэ снова отшвырнул ее. Отброшенная в порыве раздражения, собака вновь подошла к Ынсо. Сэ с воплем откинул ее еще раз.

Ынсо оторопело наблюдала за этой борьбой между Сэ и Хваён: он бросал – она возвращалась, он бросал ее опять – она опять возвращалась к Ынсо. Он швырял ее о стол, о дверь комнаты, об обувной шкаф, но когда Хваён в очередной раз встала на три лапы, Сэ схватил ее и выбросил на лестничную площадку, и дверь закрыл.

– Зачем ты так к бедненькой…

– Раз уж я начал говорить, давай говорить на-чистоту.

– О чем ты? Понимаешь ли ты, о чем ты сейчас говоришь?

– Какие отношения у тебя были с той женщиной, с Хваён?

Молчание.

– Что у вас было?

– Все, что ты знаешь, не больше.

– Не знаю! Ты и с ней была странная. И с ней ты была слишком близка. Казалось, что ты всю себя доверила ей. Ты словно поселилась в ее квартире. Когда она возвращалась из парикмахерской, ты готовила ей ужин, более того, выходила даже из дома, чтобы встретить с работы… После того как ты рассталась с Ваном, я никак не мог с тобой встретиться, потому что ты всегда была с этой женщиной. Не кажется ли тебе это странным?

Молчание.

– Твое отношение к ней и ее к тебе не назовешь простыми отношением между двумя женщинами. Помнишь, как ты один раз ела с ней? Когда ее волосы опустились и прикоснулись к тарелке, ты быстро заправила их за ее уши. И она тоже, когда у тебя в стакане заканчивалась вода, быстро подливала тебе еще, тарелочки с салатами пододвигала поближе к тебе, если у тебя расстегивалась пуговица на рубашке, протягивала руку и застегивала ее.

Молчание.

– Вы были как две любовницы.

Молчание.

– Все уже прошло, говори все как есть… Вы же не были простыми подругами?

Плечи Ынсо опустились. Казалось, что Сэ уже все для себя решил, и она молчала.

«Что он такое несет? Даже если я и буду объяснять, он не поверит. Вот что с нами происходит».

Сначала, как только у Сэ зародилась эта ниточка сомнения, Ынсо пыталась во что бы то ни стало распутать эту нить, но он говорил такие нелепые и обидные вещи, что…

«Нельзя было это оставлять вот так. Еще тогда, когда они нечаянно встретились с Ваном на свадьбе и Сэ так упрямо, без единого слова, только лежал на кровати, нельзя было оставлять этого просто так. И еще, когда Сэ обманывал, что звонил Ван, тоже нельзя было оставлять этот вопрос нерешенным. Нельзя!»

– Хочешь, я тебе признаюсь? У меня тоже было что-то подобное. Когда ты совсем не обращала на меня внимания, я был сильно привязан к своему другу, который очень хорошо относился ко мне. Я понимаю тебя. Хотя я и не пережил тогда нежного чувства, я могу понять твои чувства к той женщине. А сейчас, прошу, будь ты честной со мной.

Ынсо только смотрела на него: «Бедный несчастный Сэ, что с тобой происходит!»

– Говори же скорее!

Молчание.

– Как тебе было с той женщиной?

Ынсо не в силах была этого слышать и заговорила:

– Ты ошибаешься. Ису – всего лишь мой младший брат, а Хваён – только подруга. Это люди, которым я посвятила всю свою душу. Я не могу понять, почему ты иначе думаешь.

– Не только я один так думаю. Когда меня спрашивали разные люди, куда ты уехала, а я отвечал, что ты поехала провожать брата в армию, они тоже говорили, что это как-то странно. Какая сестра поедет провожать брата в армию?! Разве не любовница должна провожать? А твои отношения с той женщиной? Я был поражен ими и даже как-то попросил Ису приехать разок в Сеул, потому что ты казалась мне очень странной. Ты мне скажи, она покончила с жизнью из-за тебя? Ну, скажи?

Имя Хваён – незаживающая рана.

«Я не знаю точно, может, она и полюбила меня. Может, оттого что она слишком долго любила издалека, слишком долго эта любовь наносила ее сердцу глубокие раны, оказавшись вблизи и осознав, что я не причиню ей зла, полюбила меня. Потом она призналась, что именно я помогла ей забыть того человека. И я тоже испытывала что-то подобное. Казалось, Хваён стала частью моего тела. Она была словно языком во рту.

Когда она была рядом, мне тоже казалось, что больше никто не сможет ранить меня. И надеялась, хотела, чтобы она всегда была рядом со мной. Хотя она придавала мне силы, а я – ей, для Хваён, так горячо полюбившей меня, мое имя стало лишь еще одной кровавой раной. Такой раной, боль от которой нельзя вынести, раной, ведущей к краю пропасти.

Я понимаю ее, потому что ощущаю ее, как свою кровь, текущую под моей кожей. Хваён с трудом пережила одну любовь, казалось, только смогла спокойно вздохнуть, как нет, снова наткнулась на стену. Может, поэтому она и решила покончить с жизнью. Но разве это выход?

Она не виновата в том, что полюбила меня. Просто тогда она находилась в еще большем одиночестве, чем я. Была больна больше, чем я. Ее грусть была глубже моей».

– Даже когда я стою перед тобой, ты больше обращаешь внимание на эту собаку. Шепчешь ей что-то, заботишься о ней больше, чем обо мне.

– Не говори так. Собака – это всего лишь собака.

– Неужели? Ты думаешь, что твое отношение к этой собаке нормально, такое же, как у всех людей?

– Сэ! – взмолилась Ынсо. – «Не говори так. Разве можно так говорить?» – подумала она про себя.

– Ну, отвечай же!

– Я устала… А еще я очень голодна… И хочу спать…

– Я к тебе с такой серьезной проблемой, а ты говоришь, что устала, голодна и хочешь спать?

– Я могла бы с тобой поговорить, если бы ты говорил нормальные вещи.

Сэ замахнулся и прокричал:

– И ты еще говоришь, все, что я говорю, нелепо?! – Звонкая пощечина отпечаталась на щеке Ынсо. – Говори же!

Молчание.

– Отвечай, тебе говорю!

– Сейчас ты в своем уме?

– Да, в своем. Поэтому говори!

Молчание.

– Говорю тебе, я смогу тебя понять.

– Тогда и пойми. Хватит меня пытать, просто возьми лучше и пойми меня.

– Ты только посмотри на нее! Значит, что-то все-таки было?

Ынсо встала. Сэ схватил ее и усадил снова.

– Говори!

Ынсо снова заплакала.

– Да не реви ты, а говори!

– Это правда, что другие говорят, что я была очень близка с Ису и Хваён. Но я не делала ничего дурного, что могло стать причиной вот такого допроса. Если ты хочешь объяснения, то знай, что я просто такой человек. Мне всегда надо быть с кем-то рядом, с кем-то делиться душою. В детстве этим человеком был Ису, потом Хваён, когда не стало Хваён, этим человеком стал Ван…

Ынсо остановилась.

«Ван. Все-таки из меня вырвалась наша с ним история. Но Сэ совершенно незачем сомневаться в Ису и Хваён: Ису – мой брат, а Хваён – уже умерла. То, что он хочет знать на самом деле, это то, что произошло у меня с Ваном. А я сама взяла и проговорилась первой».

Она не ожидала такой реакции: лицо Сэ по-бледнело.

– Продолжай.

– А что ты хочешь услышать дальше? В конце концов, что ты ждешь от меня?

– Продолжай, я сказал.

Ынсо грустно осознала, что теперь нельзя было останавливаться. Ей нельзя было этого говорить, но было невозможно и останавливаться на этом.

– Если бы тогда со мной рядом не оказалось Хваён, я бы умерла. Если бы она не приходила ко мне каждый день и не тормошила меня, если бы она не была так искренна по отношению ко мне…

То, что мы так сильно стали доверять друг другу, произошло по причине того, что мы обе тогда были глубоко разочарованы в любви. Тогда Хваён была нужна не обязательно именно я, тогда ей было необходимо занять себя чем-то: кому-нибудь помочь, неважно о ком заботиться. На это она и надеялась. Она попробовала так поступить, но это не придало ей сил, и с ней произошло несчастье. А я вот была спасена тобой.

Молчание.

– Да, ты спас меня.

Молчание.

– Помнишь, я как-то спросила, когда умерла Хваён, кем я являюсь для тебя? А ты ответил: «Ты моя родина».

– Ты никогда не любила меня так, как любила Вана, Ису или ту женщину Хваён.

– Ты для меня дороже всех.

Сэ посмотрел на Ынсо.

«Это правда. Что мне надо сделать, чтобы покончить с этим адом в твоей душе?»

Ынсо продолжала:

– Но я слишком поздно это поняла. И теперь горячо желаю, чтобы мы потом не сожалели, что потеряли то, что имеем сейчас.