Некоторое время из-за нестерпимой головной боли Ынсо сидела за столом, положив голову на руки. Она поняла, что пришла пора оставить работу на телерадиостанции. Первое время боли не были такими сильными, но со временем голова стала раскалываться так, что даже двигаться было трудно. Каждый раз, почувствовав приближение боли, Ынсо мочила руки в холодной воде и прикладывала их ко лбу.

Заявление об уходе стало настоящим шоком для продюсера Пака, который и без того находился в затруднительном положении после внезапного увольнения диктора, да и на Ю Хэран это известие произвело также немалое впечатление. Если раньше Ынсо казалось, что могла рассказать своей коллеге о многом, то теперь так и не решилась довериться и поведать о постоянно нарастающих ужасных подозрениях Сэ.

Услышав, что Ынсо намерена оставить работу, Ю Хэран высказала предположение: видимо, произошло что-то серьезное, раз она на такое решилась, и добавила: чем труднее ситуация, тем необходимее работать. Услышав это, Ынсо подняла глаза на Ю Хэран и еще раз повторила про себя: «Чем труднее? Чем больше подозревает меня Сэ?»

Ынсо опустила голову. Что бы ни стало с ее работой, она хотела восстановить отношения с Сэ, а он все ждал, что Ынсо, наконец, прекратит работать, и на его вопрос, сможет ли она это сделать, ответила утвердительно.

Позднее работать можно было бы снова. В данный момент Ынсо просто не могла нормально работать.

Тот объем работы, который у нее отнимал менее часа, когда у нее с Сэ все было хорошо, теперь выполнялся за два или даже за три. А работу, которую делала за два, сейчас не могла закончить даже за пять и шесть. Сэ так пристально следил за всем, что и когда она делает, что девушка не могла себе позволить даже лишний раз зайти в архивы, в книжный магазин или в кинотеатр.

Еще до того, как испортились отношения с Сэ, когда ей стало просто и легко писать сценарии, задумывалась о том, не слишком ли привыкла к своей работе. Хотя и писала для того, чтобы ее слова вытекали из уст другого человека и звучали в течение двух часов по радио, она часто задавалась вопросом: не вошло ли это в привычку.

Как-то поделилась своими угрызениями совести по этому поводу с Ю Хэран, та сказала, что если у нее на все про все уходит всего два часа, то это значит, что она стала настоящим профессиональным сценаристом. Ынсо это не успокоило – этот новый взгляд на себя показался совершенно чуждым ее природе.

Если раньше, смотрела ли она в окно, пила ли чай со знакомыми или читала какую-нибудь книгу, наслаждалась фильмами или разглядывала картины – все это и то, что она пережила: каждая сцена, каждое мгновение в жизни и просто смены времен года, – все это становилось частью ее сценария.

Но теперь, чем больше Сэ отдалялся от Ынсо, работа – большая часть ее нормальной жизни – стала обременять все больше и больше. Все чаще девушке приходилось писать через силу. И это была та самая работа, которую она еще недавно считала такой привычной.

Ынсо оставила работу и стала каждый день этой холодной зимы проводить вместе с Сэ – так близко, что даже не могла как следует заботиться о Хваён. Собачонка лежала, глядя на них печальными глазами, проводя весь день на одном и том же месте.

В школе наступили каникулы, и Сэ повсюду следовал за Ынсо – даже когда она шла в магазин. Когда он заходил в свою комнату и не слышал, что делает девушка в другой комнате, начинал звать ее громким голосом. Если Ынсо в тот момент была в душе и не услышала, Сэ начинал искать ее по всей квартире, открывая все двери подряд. Когда же находил и Ынсо спрашивала, что случилось, он выходил на балкон и начинал курить, смотря вниз на площадку. В такие дни он обязательно вел Ынсо в ресторан ужинать.

При наступлении вечера Ынсо садилась рядом с Сэ и вместе с ним смотрела телевизор. Иногда они ссорились из-за того, что хотели смотреть разные передачи. Вот и сегодня по новостям показывали о перелетных птицах.

С началом развития строительства на реке Ханган стали стремительно уменьшаться площади болот и зон морского прилива, из-за этого на островах Ёыйдо и Памсом[29], а также на острове Дольсом, расположенном выше моста Чамсиль-дэгё, резко возросло количество диких уток, пестроносых крякв, чирков-свистунков и других питающихся растительной пищей водных птиц.

По телевизору показывали, как с реки Ханган взлетали к небу стаи зимующих перелетных птиц. Исследователи лесного хозяйства утверждали, что причина, вызвавшая увеличение популяции пернатых в этом месте, не связана с улучшением качества воды. Это связано с тем, что зимы в Корее стали теплее, и перелетные птицы, прилетающие из Сибири и китайской северо-восточной провинции Хэйлунцзян, больше не летят на юг, а останавливаются на этой реке.

До этой передачи Ынсо думала, что, согласно названию птицы, белый гоголь должен быть целиком белым, но, когда камера приблизила их крупным планом, оказалось, что на их боках был отчетливо виден черный рисунок, а на голове – каштановые пятна. У них грудь и живот были белыми, но все-таки с достаточно заметным коричневым окрасом.

С экрана телевизора показали остров Памсом и двух белых гоголей, ловящих рыбу, а диктор одновременно озвучивал текст, составленный Ю Хэран. Излюбленными местами гоголей была не проточная речная вода, а прибрежные заросли или низины водохранилищ. Именно в таком месте камера запечатлела парочку белых гоголей, охотившихся за рыбой. Если одна из птиц ловила задремавшую рыбешку, то обязательно дружески делилась ею с другой.

Когда Ынсо смотрела, как птицы ловили серебристую рыбу, вдруг Сэ толкнул ее в бок:

– О чем задумалась?

– Я?

– А кто ж еще? Кто еще есть, кроме нас двоих, в этой комнате?

– Я просто смотрю телевизор.

– А мне показалось, что ты о чем-то думаешь.

– Вовсе нет… Я лишь подумала, что Ю Хэран красиво пишет.

– Жалеешь, что оставила работу?

Этот вопрос застал ее врасплох, и Ынсо на какое-то мгновенье задумалась, как Сэ может отреагировать на ответ.

– Ну, скажи честно. Жалеешь ведь?

– Нет. Мне хорошо сейчас, когда не надо ничего делать. Я слишком много работала раньше.

Так они проводили день ото дня.

Постепенно наступили зимние холода. Чем холоднее становилось, тем сильнее становились головные боли у Ынсо. Когда голова начинала болеть, днем ли это было или ночью, девушка выставляла стул на балкон и подолгу сидела там.

Иногда протирала листья орхидеи, которая стояла около книжного шкафа, а иногда и поливала ее. Как-то она заметила, что орхидея стала болеть – новые листья прорастали хилые, безжизненные. Превозмогая головную боль, сказала об этом Сэ, на что тот сильно рассердился: мол, когда растишь орхидеи, надо заботиться не о листьях, а о корнях. Он выдернул орхидею – с черного пучка подгнивших корней тут же спала сухая кожица, и обнажился корешок, похожий на проволоку.

Сэ простерилизовал ножницы и обстриг мягкие подгнившие корни. Ынсо была рядом и следила все это время за ним. Когда она увидела белые свежие корешки на срезах, то поразилась: «Какие белые! А цветы у нее? Белые ли они тоже?»

Сэ сходил в магазин и принес оттуда цветочный горшок, немного меньше того, в котором продали орхидею в магазине. В новом горшке на дне было насыпано сантиметра три удобренного чернозема и мха, чтобы укрыть корни. Видимо, специально попросил об этом. Сэ аккуратно положил в мох корни орхидеи и завернул их.

Ынсо сидела на корточках, наблюдая за умелыми движениями Сэ, и думала: «Я так ни разу и не видела, как она цветет».

Однажды ночью у нее опять начались резкие головные боли. Она осторожно, чтобы не разбудить Сэ, встала и прошла в туалет. Набрала в тазик холодной воды и опустила туда голову. Тут же, словно корни орхидеи, голова почувствовала воду, словно вздрогнув от холодна, боль на мгновение притаилась, но совсем ненадолго – быстро освоилась и снова заявила о себе.

Ынсо услышала, как Сэ открыл дверь спальни, и хотела вынуть голову из таза, но из-за нестерпимой боли продолжала держать в воде. Он вошел в туалет и, увидев в таком положении жену, поднял ее голову из воды.

– Что? Голова болит?

– Угу.

Успокаивая беспокойно дрожавшую Ынсо, Сэ погладил ее по груди. Заметив крепко сжатые от боли глаза, пылающее лицо, он принес стул и усадил ее на него. Потом опрокинул ее голову назад и погрузил в таз. В холодную воду добавил теплой и вымыл ей голову. Когда он набирал в ладони шампунь, от его аромата Ынсо открыла глаза.

– Закрой, а то пена попадет.

Нежно массируя голову, Сэ напенил волосы Ынсо, а потом тщательно их прополоскал. Промывая волосы, он продолжал массировать, нажимая в разных точках. Потом угрюмо вытер влажные волосы Ынсо, усадил ее впереди себя и долго причесывал, смотря на ее сильно похудевшие плечи: «Прости меня».

После обеда позвонили из школы, и он стал собираться. Его попросили поработать вместо коллеги, матери которого стало плохо – пришлось везти ее в больницу на скорой помощи.

Ынсо проводила Сэ до лифта, дождалась, когда он спустится вниз, вошла в дом и присела, но не прошло и пяти минут, как в дверь позвонили.

«Это, наверное, Сэ забыл что-нибудь», – подумала она, не спрашивая, открыла дверь.

Перед ней стоял Ван.

– Пришел посмотреть, как вы тут живете.

Молчание.

– Вот, значит, как вы устроились.

Ван без всякого спроса прошел в дом и стал прохаживаться по комнатам. Как вдруг удивленно заметил, что Ынсо все еще стоит перед дверью.

– Что смотришь? Я знаю, что Сэ ушел. Я видел, как он уезжал.

Молчание.

– А где у вас тут спальня? Там, что ли?

Осмотрев обеденный стол, балкон, книжный шкаф, диван, он направился в спальню, как Ынсо преградила ему путь, расставив широко руки.

– Что это значит?!

– А что? Смотрю, как вы тут устроились, совсем не так, как у всех.

– Уйди, прошу тебя.

Ван нахмурился и оттолкнул Ынсо в сторону.

– Уходи! Уйди, пожалуйста… Не уйдешь, я вызову охранника.

– Ну, вызывай же! – Ван скрестил руки и еще раз повторил, издеваясь: – Вызывай, тебе говорю!

Ынсо растерялась. Ей стало плохо только от одной мысли, а что, если Сэ войдет сейчас и увидит все это.

– Прошу тебя, ну пожалуйста.

– А что такого? Я ж тебе ничего не сделал. Просто хотел посмотреть, как вы живете.

Ван открыл дверь спальни и хотел войти в нее.

«Что происходит?!» – испуганно соображала по ходу Ынсо.

Ван переступил порог спальни. Девушка, еле сдерживая свое возмущение, подбежала к Вану, уже готовившемуся присесть на их кровать, и толкнула его в грудь.

– Нет!

Ван пошатнулся и поймал колючий взгляд Ынсо.

– Уходи… Ну что мне сделать, чтобы ты ушел?!

– Напротив вашего дома есть кафе «Орхидея», приходи туда… Прямо сейчас!

Молчание.

– Сможешь?

– Хорошо… Я обещаю, только уйди, прошу тебя!

– Если не придешь, я снова явлюсь сюда, – пригрозил Ван, оделся и вышел.

Как только он вышел, Ынсо упала на колени перед дверью:

«Что это было? Кто это был? Неужели сам Ван? Явь это или сон?»

Ынсо медленно встала, надела поверх одежды свитер, потом натянула носки, закрепила свои остриженные волосы приколкой и пошла в кафе.

Ван сидел у окна, заметив Ынсо, закурил. Девушка присела на стул перед ним и настороженно посмотрела: подбородок Вана уже не был чисто выбрит и чернел от щетины, на нем была уже не так безукоризненно чистая рубашка – явно выступали грязные пятна.

Ынсо почти оглохла от громкой музыки, гремевшей из спикеров в кафе.

– Что ты со мной делаешь? – перекрикивая шум музыки, сердито спросил Ван.

Не ожидая такого поворота, Ынсо прямо посмотрела ему в глаза.

– А? Я тебя спрашиваю. Что ты со мной делаешь?

Молчание.

– Говори!

– То же самое я хотела спросить у вас. Вы считаете, что так можно поступать? Как вы посмели прийти к нам домой?

– Вы да вы… Да хватит уже! Говори как раньше! Что, растерялась? Но зато ты только что говорила со мной как раньше.

– А какая разница?!

Ынсо закрыла лицо руками:

«Прошу, оставь меня в покое. Что вы все так взъелись на меня? – Она не могла сдержать слез. – Ой, только не реветь!» – молила она, но слезы продолжали течь по ее щекам. Она уткнулась лицом в стол.

В кафе все шумело. К ним подошел официант, увидев слезы Ынсо, тактично отошел к другому столику.

– Давай уйдем… – Ван встал и поднял Ынсо.

«Неужели я плакала?» – Девушка послушно встала, стараясь избежать назревающего скандала.

Ван усадил ее в свою машину и завел двигатель. Только когда машина выехала на дорогу, Ынсо спросила, куда он едет.

– Я сам не знаю, – резко отрубил Ван.

– Остановите!

– Да сиди ты спокойно! – ударив кулаком по рулю, прокричал Ван. – Извини. Я не хотел, чтобы вот так… Но где я мог еще тебя встретить? Почему ты оставила работу на телевидении?

Молчание.

– Звонил тебе домой, брал только Сэ. Просил позвать тебя к телефону, а он только и твердил, что тебя нет дома… Ну что мне было делать? Вот я и пришел к тебе…

«Неужели это правда?» – не верила Ынсо. Сэ ни разу ей не говорил, что звонил Ван.

– А с чего это вам мне звонить?

– Ынсо!

Молчание.

– Ну зови ты меня, как прежде – по имени, и говори мне ты! Если ты будешь меня так звать, я все смогу пережить.

Одной рукой Ван достал из пачки сигарету и засунул в рот.

«Куда бы поехать?» В мыслях он хотел поехать куда-нибудь в уединенное место, чтобы им никто не мешал, но почему-то направил машину в центр города.

Ван посмотрел на постоянно уплотняющийся поток машин. Машина справа хотела встать перед ними, но Ван плотно подъехал к стоящей впереди них машине, тогда водитель обгоняющей машины высунул голову и выругался.

Если бы это было раньше, то Ван тоже высунул бы голову и ответил ругательством на ругательство. Сейчас, подавив гнев, он стерпел, только посмотрел на хмурую Ынсо, сидевшую рядом со сцепленными на коленях руками.

«Да, Ынсо, если бы ты, как раньше, стала называть меня по имени, если бы только было можно вернуть то время, я бы смог выжить в этих городских джунглях. Мог бы утихомирить этот все время раздирающий меня гнев.

Ты смогла бы успокоить меня, а то я только и думаю, сколько затрат нужно для издания одного памфлета. – Ван хотел протянуть руку, чтобы взять руку Ынсо, но сдержался и лишь поправил сигарету. – Сигареты… – Он курил и думал: – Если бы это была прежняя Ынсо, она обязательно спросила бы сейчас: ″Зачем ты так много куришь?″ – А я бы тогда ответил: ″Да так, просто″. Но если бы она спросила сейчас, я бы обязательно ответил: ″Потому что хочу подержать твою руку″».

Почему-то перед ней Ван стал много курить. Почему-то каждый раз, когда она пила кофе или улыбалась, ему хотелось погладить ее волосы. Когда он видел, как девушка поднимает волосы, оголяя шею, ему хотелось поцеловать ее, но вместо того, чтобы прикоснуться к руке или губам, он почему-то тянулся к сигарете, вертел ее в руках, наконец закуривал.

Сегодня она уже не спрашивает, почему он так много курит. Если раньше, где бы то ни было, она окликала его по имени, а когда он спрашивал, зачем звала, отвечала, что просто так, то теперь она вовсе не называла его по имени.

«Неужели мы и вправду расстались? Неужели?!»

Даже когда Ван женился, когда они не виделись целый год, он не допускал мысли, что они потеряли друг друга.

Да, это Ван слишком поздно понял.

Только увидев Ынсо на свадьбе друга рядом с Сэ, Ван осознал:

«Да, мы же расстались».

Только тогда, когда она, не сумев скрыть волнение, убежала в туалет, когда он из окна туалета на третьем этаже увидел, как она выходит из здания рядом с Сэ, только тогда осознал:

«Я же расстался с ней».

«Как все это случилось? Как же безумно я скучаю по тебе, Ынсо!»

– Ты можешь говорить, что я сошел с ума, – сказал он, смотря в окно, в сторону скопившихся машин, а может и самому себе.

Не понимая, о чем это он говорит, Ынсо подняла голову и посмотрела мимо Вана на машины, на которые он смотрел.

– Нет, я на самом деле схожу с ума! – Рукой, которая все это время держала руль, он повернул к себе лицо Ынсо, смотревшее мимо него.

– Когда я представляю себе, как ты ешь или спишь вместе с Сэ, у меня все горит внутри. Если ты родишь ему ребенка, мое сердце не выдержит и разорвется.

Ынсо с трудом заставила себя посмотреть на Вана:

«Я такое уже пережила, когда думала, что надо с тобой расстаться, больше всего меня мучило то же самое чувство, что и тебя сейчас. Когда я думала, что ты ешь с другой женщиной, пользуешься с ней одним душем, спишь, мое сердце разрывалось на части.

Но сильнее всего меня загоняло в глубокую депрессию то, что вдруг у тебя будет ребенок от нее. Только от одной этой мысли, что твоего ребенка родит другая женщина, я сходила с ума».

Ынсо усмехнулась.

«Да, это было уже со мной. Я не сошла с ума, но потеряла всякий контроль над собой. Если бы тогда со мной рядом не оказалась Хваён, наверняка сошла бы с ума. Если бы ее не было со мной каждый день, если бы она не рассказывала мне о своих бедах, я бы не пережила той боли».

Хваён. Глаза Ынсо наполнились слезами.

«Хотя ее имя стало для меня еще одной раной, но за тот короткий промежуток времени, когда она была рядом, ей удалось сохранить меня.

Хваён. Ее невероятная любовь придала мне силы.

Тогда я поняла, что на свете есть женщина, которая живет в этом мире именно благодаря такой трудной любви. Если сравнить ее любовь с моей, то я и рядом не стояла с той любовью, которой жила она, – я только пыталась приблизиться к любви. Размышления об этом придавали мне силы».

Машина немного проехала вперед. Ынсо посмотрела на бегущую строку электронной рекламы:

«Только посмотришь и сразу захочешь – бюстгальтеры TREA», «Желатиновая капсула GRECAL дополнит недостаток кальция в слабых костях», «Новое поколение выбирает свой оттенок. Корейско-французская косметика 2NB», «На работе – мобильный телефон, на отдыхе – домашний, а когда не смогли взять трубку – автоответчик от фирмы MAXON».

– Поэтому… Поэтому я пришел к тебе домой.

Молчание.

– Хотел увидеть своими глазами, как ты живешь.

Молчание.

– Я ждал целых два дня, пока уйдет Сэ.

Вдруг с Ынсо что-то случилось – она перестала слышать, и вместо голоса Вана что-то гудело в ушах. Перед ней маячили то красные, то синие огоньки…

Синие слова рекламы на электронном табло сменили темно-желтые…

Ынсо знала, что это все означало: скоро начнутся головные боли.

Вот-вот одну сторону головы пронзит, словно электрическим током, острая боль. Вот-вот начнутся такие мучения, что она даже не сможет повернуть голову ни направо, ни налево.

Машина еще немного продвинулась вперед.

– Почему ты ничего не говоришь?

Машина проехала еще чуть-чуть, но Ынсо было не до Вана, она только твердила себе: «Только бы скорее выехать из этой пробки! Только скорее бы проехать все эти здания, все эти вывески, все эти двери и эту толпу народа!»

Машина проехала еще. Она только и думала, как бы скорее отсюда выбраться, выбраться из этого ревущего шума городского центра.

Еще пара шагов, и край пропасти.

А внизу, на дне этой пропасти, густо желтеют золотистые лилии.

«Какое пышное великолепие желтого цвета!» – удивлялась Ынсо.

К ней подошел Сэ и достал узелок, а в нем тоже цветущие желтые лилии. Мужчина развязал узелок, свернул платок пополам и завязал глаза Ынсо, после чего удалился. Ынсо с закрытыми глазами стала звать Сэ по имени:

– Где ты?

– Здесь.

Следуя за голосом, Ынсо приблизилась к самому краю пропасти. Еще всего лишь два шага, и она окажется на дне бездны. Головокружительную глубину дна пропасти прикрывали золотистые лилии. Еще только один шаг, и ее встретит бездна. Вдруг прямо перед ней очутился Сэ. Он спросил:

– Ты веришь мне?

– Конечно.

– Тогда иди!

Ынсо занесла ногу прямо над пропастью и тут, сильно содрогнувшись, открыла глаза.

Прямо перед ней был Ван.

В ее глазах все еще желтели золотые лилии на дне пропасти, все еще она живо ощущала это страшное головокружение в момент занесения ноги над бездной.

«Где я?» – недоумевая, Ынсо посмотрела на Вана.

– В машине, ты упала в обморок.

«В машине?» – Ынсо только помнила свое горячее желание скорее покинуть эту пробку, эти здания, эти вывески, эти двери, эту толпу. Когда машина немного продвигалась, она всем сердцем желала – только бы Ван поскорее вырвался из этого ревущего городского шума… Это все, что она помнила. Огляделась:

– Где мы?

– В больнице.

– Который час?

– Семь.

«Что?! Семь?!» – Ынсо испуганно подскочила на кровати. Сэ, наверное, уже пришел домой из школы.

– Полежи еще немного. Врач сказал, что тебе надо отдохнуть. Он сказал, ты была так переутомлена, что едва прощупывался пульс… Ты упала в обморок, видимо, заснула и проспала целых три часа напролет.

– Мне надо идти!

– Позвони Сэ.

Ынсо оттолкнула Вана.

– Мне надо идти!

– Черт побери, что Сэ с тобой делает?! Ты же не работаешь, откуда это переутомление и перенапряжение?! Ты когда спала, все кричала, что, мол, не надо, не надо, не делай этого!

Молчание.

– Что с тобой?!

Ынсо сжала кулаки и ударила Вана в грудь – не стой на моем пути. Сначала она ударила его, чтобы он пропустил, но потом, не сдержавшись, стала бить его в грудь. Она била и била, пока не ослабла и не опустила руки.

– Сейчас тебе лучше?

Ван притянул к себе Ынсо и обнял за плечи.

Ослабев, девушка не сопротивлялась и сидела, опустив руки.

Печаль вкрадчиво проникла в сердце Вана:

«Любимая моя», – ему захотелось погладить девушку по голове, как вдруг она, казалось, только что сидевшая без сил, очнулась и оттолкнула его от себя:

– Прошу тебя, отпусти меня домой.

– Я довезу тебя.

– Нет! Нельзя! Только не это!

– Ынсо!

– Прошу тебя, отпусти меня одну.

– Позволь хотя бы такси для тебя поймать.

– Нет! Оставайся здесь, уйдешь потом.

– Неужели это так необходимо?

– Пожалуйста, сделай так.

– Хорошо, езжай.

Ван, замерев, наблюдал, как Ынсо, даже не оглянувшись, выбежала из палаты, захлопнув за собой дверь. Он прикоснулся к дверной ручке, которую только что держала девушка.

Он еще долго стоял в глубоком унынии, держась за дверную ручку.

С трудом погасив страстное желание выбежать вслед за Ынсо, отпустил ручку, прошел к окну в палате и посмотрел на улицу.

Шатаясь из стороны в сторону и балансируя руками, Ынсо вышла из больницы. Во время их встречи собранные на затылке волосы теперь закрывали ее шею.

Ван посмотрел на кровать, где она только что лежала, там осталась ее заколка, поднял и снова посмотрел вслед удаляющейся Ынсо, – смотрел вслед даже после того, как она полностью исчезла из вида.

В руке – заколка, а душу, словно копьем, пронзила волна отчаяния:

«Я больше никогда ее не увижу. Это была наша последняя встреча».

Светало. Ынсо с трудом держалась на ногах, в голове все плыло. Когда она поднялась к себе, даже не надо было открывать дверь ключом, она была открыта. Хваён лежала на полу и даже не вильнула хвостом при виде ее. Грустными глазами собака наблюдала, как Сэ бросился к жене и обнял ее, так ласково обнял, так тихо закрыл за нею дверь, что девушка вся отдалась ему и чуть не заснула.

– Кто это был? – басом спросил Сэ, отнимая от своей груди голову Ынсо с закрытыми глазами. Она была так слаба, словно без сознания, а голос Сэ прозвучал так низко, что сразу и не поняла, что он от нее хочет, пока снова не услышала:

– Что за тип приходил к тебе? – Сэ усадил Ынсо на диван и продолжал: – Не старайся меня обмануть. Я уже все слышал от охранника. Когда я ушел, кто-то же приходил? С кем ты ушла и только сейчас вернулась?

С этих вопросов прошло часов пять или шесть, а Сэ все таким же низким голосом продолжал допрашивать Ынсо. В душе она кричала:

«Да говорю же тебе, Ван! Это Ван приходил сегодня сюда! Ох, только бы не произнести этого вслух…» Ей казалось, что смогла бы как-нибудь успокоить Сэ и пережить этот трудный момент, поэтому упрямо твердила, что никто не приходил, что просто ходила проветриться и случайно встретила Ю Хэран, с ней поужинала и вот только сейчас смогла вернуться.

Но потом выяснилось, что Сэ прекрасно знал, что Ынсо сидела с Ваном в кафе «Орхидея», даже знал точно, на каком месте; говоря все это ей, единственное, что не сказал, – он не произнес имени Вана вслух. Сэ по минутам знал, когда пришел Ван и когда Ынсо вышла вслед за ним.

Ынсо присела на корточки и съежилась. Сэ подошел к ней и тоже сел на корточки рядом.

– Помню, как в детстве я ждал тебя. Ты, наверное, тоже помнишь. Помнишь, соседский дом рядом с нашим домом, в котором возник пожар и сгорела вся крыша? Я впервые кому-либо об этом говорю… Это я его поджег. Уже не помню, как это получилось, но помню, что у меня загорелась ватная одежда, я так испугался, что открыл шкаф, бросил туда загоревшуюся одежду и снова закрыл. Тогда я был так мал и глуп, что думал: если плотно закрыть шкаф и огня не будет видно, то все и утихнет. Успокоившись, ушел играть, а когда вернулся, огонь разгорелся так, что перекинулся даже на соседний дом, который находился чуть ниже нашего.

Молчание.

– Давай поговорим начистоту. Обговорим все, пока не стало еще хуже. Мне кажется, что проблема в наших с тобой отношениях в том, что мы стараемся жить, размышляя как маленькие дети: огонь заперт, его не видно, и все спокойно. Но если мы это оставим как есть, все обернется хаосом. Все сгорит дотла, как сгорел наш дом.

Молчание.

– Давай прямо сейчас поговорим. Выскажем все, что у тебя на душе и все, что у меня… А потом все это похороним и начнем сначала.

Молчание.

– Давай? А?

Молчание.

– Кто к тебе сегодня приходил?

Молчание.

– Ван же приходил?

Молчание.

– Это ты его позвала?

– Нет.

– Тогда почему он явился?

Ынсо промолчала.

– Ладно. Тогда куда вы ходили?

– Мы поехали в центр, а потом я не помню.

– Что значит, не помнишь?

– Я упала в обморок… Когда очнулась, увидела, что я в больнице. Мне сказали, что я спала три часа. Я испугалась и скорее прибежала домой.

– Говори все как есть.

– Это все…

– Ладно, тебя же Ван довез?

– Нет. Я сказала, что поеду одна.

– И он согласился отпустить тебя одну?!

– Он хотел довезти меня, но я упросила его отпустить меня одну.

– И ты хочешь, чтобы я поверил, что это все?!

– Правда! Это все!

– Вы снова договорились о встрече?

– Мы не будем встречаться.

– Почему?

Молчание.

– А ты сможешь так жить? Пока меня не было, ты же позвала его в наш дом?

Молчание.

– Я тебя спрашиваю!

– Я не звала его.

– Говори всю правду.

– Это правда.

– Ты же любишь Вана?

Ынсо старалась всеми силами удержать тонкую ниточку еще не до конца затуманенного сознания. Ей было так трудно, что она не всегда понимала, что отвечает, но держалась за эту утончавшуюся ниточку сознания.

– Любишь?

Молчание.

– Говори!

Молчание.

– Любишь?

– Любила.

– А что не в настоящем времени-то? Почему? Сильно же скучаешь по нему?

Молчание.

– Хочешь, я передам ему, что ты его любишь?

Молчание.

– Ладно, хорошо. Давай начистоту. Сначала я все про себя расскажу. Еще до свадьбы с тобой у меня была женщина. Может быть, ты даже знаешь. Та самая, которая частенько заглядывала в мою мастерскую, она младше меня. С ней я спал пару раз. Но все это произошло из-за сильного разочарования в тебе. Когда ты так далеко держалась от меня, она была все время со мной. Я почти был ведом ею.

Ынсо встала, чтобы не слышать всего этого. Сэ придавил ее за плечи, чтобы усадить, но она вывернулась и прошла в другую комнату. Сэ прошел за ней и взял ее за подбородок.

– А ты?

Молчание.

– До чего вы дошли с Ваном?

Молчание.

– Ничего, говори! Я же тебе все рассказал. Говорю же тебе, давай все друг другу расскажем и начнем с чистого листа.

Молчание.

Ынсо оттолкнула руку Сэ и снова вернулась на диван в гостиную. Но мужчина и тут последовал за ней.

– Что? Не можешь меня простить за то, что я спал с другой? Да?

Молчание.

– Ничего, говори все как есть.

Ынсо посмотрела Сэ в глаза. Силы почти покинули ее, она с трудом осознавала, что происходит: «Значит, вот так и ты меня бросаешь. Вот так жестоко».

– Хватит, – оборвала она уже совсем слабым голосом. Ынсо посмотрела в грустные глаза Хваён, которые все это время наблюдали за ней. Казалось, что собака все понимает, она знает время, когда были нанесены раны и когда будут нанесены новые, которые оставят незаживающую рану в душе.

Сэ встал, открыл холодильник, достал молоко, налил в стакан и подал Ынсо. Она отпила половину. Он снова открыл холодильник и достал мандарины, положил их на тарелку и поставил перед женой.

– Ешь и рассказывай. Все расскажи, и забудем.

Молчание.

– Ничего. Давай друг другу все расскажем… Ладно, я еще кое-что расскажу. Это случилось в армии, когда я ходил в увольнительную…

– Хватит. Хватит уже! – совсем ослабев, Ынсо оборвала его.

– Когда ты первый раз переспала с ним?

Молчание.

– Когда это было?

– Когда мы приехали с ним из Исырочжи.

Это произошло, когда Ван бросил ее одну в поезде. Тогда…

Ынсо закрыла глаза: «После того случая, когда Ван бросил меня в поезде, я стала его любить. Неужели любовь – это не врожденная способность, а всего лишь придуманное состояние? Сначала я начала беспокоиться по поводу Вана, который бросил меня, а потом предположила, что это беспокойство и есть любовь. Однажды предположила, потом продолжила так думать и постепенно поверила в это».

– Это ты нашла его потом?

Молчание.

– Да?

Ынсо утвердительно кивнула.

– И с того раза все время?

Молчание.

– Да? Все время? – Сэ поднял голову Ынсо.

«Да, все время… С того дня до дня, когда мы оказались в Кёнчжу около обсерватории Чхомсондэ».

– Да? Я спрашиваю?

Ынсо кивнула.

– А после ничего такого не было?

Молчание.

– Я имею в виду, ты не беременела?

Ынсо оттолкнула Сэ. Он ринулся в сторону девушки, задел тарелку с мандаринами и уронил ее. Пока собирал все с пола, Ынсо кинулась в спальню и закрылась на ключ. Сэ стал стучать. Стучал минут десять. Пока он стучал, Ынсо стояла, прислонившись к двери.

На какое-то время все стихло. Оказалось, что Сэ нашел запасные ключи и открыл дверь. Ынсо села на пол.

– Говори же!

Молчание.

– Ты забеременела?

Ынсо с трудом подняла голову и толкнула Сэ. Тот схватил ее за руку.

– Что ты с ним сделала?

Молчание.

– Что?

– Я пошла в больницу.

– Вместе с Ваном?

– Одна.

– Ван знает?

– Нет.

Она поехала в ближайшую больницу от Исырочжи. Одна. Хотела сделать аборт, но так и не смогла. В поезде ее глаза покраснели от постоянных слез. Она ехала делать аборт, но каждый раз, когда поезд, постукивая, раскачивался из стороны в сторону, ее руки сами собой притрагивались к животу.

В Исырочжи она приехала ночью, но домой не пошла, а всю ночь напролет простояла на мосту, ведущем в деревню, и смотрела на мерцающие деревенские огни. При наступлении рассвета долго шла по увлажненной росой горной дороге, вышла в районный центр и до вечера слонялась по улицам.

Она подошла к своей школе, в которую ходила за многие километры столько лет, посидела там под тополем, под которым в детстве ее любимая учительница пересаживала цветы, а она наблюдала за ней.

Затем, набравшись смелости, снова пошла в центр города, но так и не смогла сразу пойти в больницу и начала снова слоняться без цели.

И даже тогда, когда она спотыкалась, руки сами собой хватались за живот. Когда ее попросили написать в анкете возраст отца ребенка, девушка внесла туда возраст Вана и удивилась, что они с ним были ровесниками.

Села на скамью и стала ждать своей очереди. Тогда ей было страшно сбежать из больницы. Было очень страшно. Произошел выкидыш. После всего случившегося она с трудом пришла уже в городскую больницу.

Женщина-врач, видимо думая, что Ынсо замужем, сочувственно сказала, что расположение матки у нее особое, будет трудно снова забеременеть, но это не значит, что совсем нет надежды. Врач сказала, что стоит только постараться. Если же вдруг Ынсо забеременеет, то надо быть очень осторожной и сразу же встать на учет.

Тогда Ынсо подумала:

«Если я буду жить с Ваном, я расскажу ему об этом в первый же день… Помнишь, как-то я позвала тебя сходить вместе со мной в буддистский храм? В ответ на мою просьбу ты спросил:

″А что это так неожиданно?″

Тогда я не смогла объяснить тебе причину. Но сейчас выслушай, что я не смогла тогда сказать. Никогда не забывай этого храма.

Август, солнечный день, желтая глина, поля между горных дорог, густо заросшие цветным горошком и лекарственными травами, иногда дикий фазан в испуге улетал в сторону леса, а вдали от храма виднелось синее море.

Мы шли с тобой по насыпной дороге, под ногами хлюпала не высохшая за ночь вода, тогда еще аист пролетел над водой, а я шагала вслед за тобой, держась сзади за твою спину, и чуть не плакала. Не забудь эти облезшие изображения Будды в храме, эту ледяную воду в тазике, звуки природы на фоне разноцветной храмовой росписи танчхон[30]…

Звуки природы…

А в них… пришедший ко мне, но так и не сумевший сделать ни одного вдоха, покинувший меня ребенок, и я, пришедшая его хоронить. В тот день с тобой, среди всего этого храмового великолепия, я шла принести ему жертвоприношение. Ты ничего не знал, скучая, зевал, а мне было так мучительно тяжело.

Как-то для себя решила, что в первый же день, когда мы начнем жить вместе под одной крышей, расскажу тебе это. Еще предложу: прежде чем снова зачать нашего ребенка – давай приведем в дом другого плачущего ребенка и воспитаем его как старшего. Ребенок, который сейчас где-то одиноко плачет, – он и станет нашим старшим ребенком. Воспитаем его как нашего первенца, а ребенка, которого я снова смогу родить, воспитаем вторым.

Я хотела тебе сказать это в наш первый день совместной жизни, но мы так и не смогли дожить до него».

Ынсо уткнулась в угол кровати.

«Лучше б мне вовсе не рождаться…»