Откуда-то из далекого, до боли недосягаемого пространства, но, если протянуть руку, все-таки кажущегося осязаемым, доносился звук, будораживший мерцающее сознание Ынсо. Звук, который то усиливался, то затихал, то проницал внутрь, то снова рассеивался. В какой-то момент метаний в этих звуках девушка наконец осознала: это было не что иное, как звук ножа о разделочную доску, доносящийся с кухни.
«Ах да, я же дома! – И с трудом приподняла веки. – Похоже, что это мама на кухне толчет чеснок, возможно, измельчает мясо, – слушая нечетко доносившиеся до нее звуки шинкования, удивилась, – странно, такие, казалось бы, отчетливые звуки слышатся так приглушенно… Да, я дома. О, как же давно я не слышала этих звуков!»
С детства этот стук на рассвете означал, что мама вернулась домой. Проснувшись в своей комнате от стука, доносившегося с кухни, маленькая Ынсо ощущала странную, доселе неведомую тоску, натягивала одеяло на голову и начинала гудеть «у-у», пытаясь заглушить этот звук присутствия матери и успокоиться. И правда, становилось легче. Легче, потому что за дверью, на кухне находится мать и готовит завтрак. И она снова под этот стук ножа по кухонной доске провалилась в небытие зыбкого утреннего сна.
Этот звук развеивал наплывающую на девушку волну боязливого предчувствия. – вдруг утро придется снова встречать без мамы. Страх на этот раз прошел мимо, как проходит кошка, ласково трущаяся о ноги хозяина. Хотя и пришло успокоение, и заснула, но в душе вновь всплыла та горькая предрассветная тоска, время от времени посещавшая ее при пробуждении. Удостоверившись, что это точно звуки с кухни, Ынсо вышла из своего блуждающего состояния и расслабилась. В сонной истоме она заглушила стук и лязг со скрипом настежь распахнутой калитки, раскачиваемой свирепым зимним ветром, подавила звуки ножа на кухонной доске, но победить привязавшуюся к ней болезненную тоску так и не смогла. Только когда перед ней всплыло лицо Сэ, она начисто отогнала от себя остатки дремы.
Вечером Ынсо рассказала Сэ о призыве Ису в армию и сказала, что хочет проводить его до места сбора, – в ответ муж не произнес ни слова.
Теперь эта поездка в деревню беспокоила ее, словно рыбная кость, застрявшая в горле. Вчера по пути в деревню Ынсо заехала к родителям Сэ, но там никого не оказалось, прибыв в свой родной дом, поинтересовалась у матери и узнала, что жители деревни арендовали несколько автобусов и уехали на горячие источники, и свекор со свекровью уехали вместе со всеми. Мать сильно беспокоилась, хорошо ли они добрались до места, потому что в тот день выпало очень много снега.
Три дня в Исырочжи.
Ынсо гнала машину туда, где можно было целых три дня не сталкиваться со взглядом Сэ, туда, где ждет ее Ису, хотя и говорит, что можно было не приезжать в такую погоду.
Расставшись с Сэ, девушка хотела не то чтобы три, но хотя бы один день подумать о том, что все-таки происходит с ними.
В Исырочжи было тихо и спокойно. Вечером на закате солнца Ынсо прошлась до самой окраины, гуляла по улицам между заброшенными постройками. В последнее время пустующих домов становилось все больше и больше не только на отшибе, но и в самой деревне.
Странно, но при открытых настежь калитках и воротах двери в здания были закрыты на замок. Любопытствуя, что такого люди оставили, зашла во двор одного из заброшенных домов и обнаружила, что и тут висел замок.
С удивлением поднялась на мару и, проделав дыру в бумаге заклеенного окна, заглянула внутрь: проросшие сквозь пол комнаты сорняки, которые прекрасно перезимовали и вовсе не замерзли – отнюдь, даже сохраняли свою зелень.
Ынсо вышла на окраину деревни, перешла через ручей, думая, что предпринять и как вести себя с Сэ, ставшим таким непредсказуемым, но так пока ни к чему и не пришла. На зимних полях, площадью в двести-триста пхёнов, под снегом виднелись пожелтевшие от заморозков листья несобранной капусты и лекарственных трав – их вырастили, но так и не убрали, видимо, уже без надобности. Ынсо задумчиво шла по полю и смотрела на капусту, которая, попадая то под снег, то под ледяной ветер, то замерзала, то снова оттаивала, и так постепенно гнила, потом быстро повернула в сторону деревни: «Скоро здесь все опустеет. Никто не будет здесь жить», – подумала и стала растирать замерзшие уши.
Со двора донесся скрипящий звук: кто-то подметал снег. Ынсо сложила одеяло, открыла дверь и вышла из комнаты.
Холодное зимнее утро. Все вокруг было ослепительно бело, видимо, когда легла спать, с вечера и всю ночь до самого рассвета валил снег. Выйдя на мару, встала на цыпочки: во всей округе и вдали за их низкой оградой, на крышах домов и в проулках лежали ослепительно-белые сугробы. Да и сейчас снегопад не прекращался, и ветер кружил снежные хлопья, которые покрывали голову Ису, подметавшего снег во дворе, отчего казалось, что он поседел за прошедшую ночь. С порывом ветра пушистые хлопья, старательно подметаемые Ису, вновь разлетелись во все стороны и кружились вокруг разогнувшегося паренька, оседая на волосах.
«Завтра же в армию, сегодня надо бы ему подстричься». Ынсо посмотрела на брата со спины, вернулась в дом и вынесла меховую шапку:
– Надень-ка вот это.
– Ты уже встала?
– Какое еще «уже»? Я же встала так поздно.
Вдруг Ынсо показалось, что Ису, держащий в руках веник, вот-вот упадет в сугроб, и подошла к нему поближе:
– Может, мне тоже подмести?
– Холодно… Иди в дом или сходи к маме.
Оставив Ису во дворе, Ынсо зашла на кухню.
Снег лежал даже на голове матери, которая только что пришла со двора, вынув из глиняных горшков кочан кимчхи.
– Зачем ты вышла? А ну быстро иди в комнату! Ведь у тебя такой тяжелый был путь.
Мать положила на кухонную доску только что принесенную кимчхи и, нарезая, повторила, чтобы Ынсо вернулась в комнату, но та не сдвинулась с места. Тогда мать попросила зачерпнуть теплой воды из котла и отнести Ису, чтобы тот умылся. Ынсо набрала в большой ковш нагретую воду и снова вышла во двор.
В их деревне всегда обильно выпадал снег в начале зимы. Здесь было привычным, что снегопад шел по три, а то и по четыре дня без остановки. В прошлом, когда Ынсо была еще совсем маленькой, снега всегда выпадало больше ее роста: сугробы были так высоки, что даже в голову не приходило, что их можно убрать.
Из-за сильного снегопада заносило дороги. Но, несмотря на это, она обматывала соломенной веревкой галоши на меху и взбиралась на пригорок, ведущий к школе, а оттуда уже можно было услышать громкоговоритель:
– Из-за большого снегопада уроки отменяются. В школу можно не приходить.
Школьники, раньше других вышедшие из дома и поднявшись на этот пригорок, услышав сообщение о временном прекращении занятий, не возвращались в деревню, а передавали новость всем остальным подходящим школьникам. А потом всей гурьбой, прижав завернутые в платки учебники к груди, катались до покраснения щек на снежных горках и только потом возвращались по домам.
– Нет смысла больше мести. Иди умойся.
Видимо, Ису подумал о том же и, забросив метлу под мару, подошел к колодцу. Ынсо налила в таз для умывания горячую воду и, смешав с холодной, подала брату.
Всю ночь не переставая шел снег, а когда наутро Ынсо вышла из дома, снежные сугробы намело даже на мару. В такие дни отец спал урывками, он вставал ни свет ни заря и, не обращая ни малейшего внимания на бесконечный снегопад, мел двор.
Ей вспомнился отец с огромной бамбуковой метлой в руках. Он прочищал тропинки на дворе, который из-за выпавшего белого снега казался шире. Отец всегда прокладывал три тропинки: одна тропинка вела к колодцу – по ней за водой ходила мама, готовившая нам завтрак; другая была прочищена от земляного порога до ворот – для Ису и Ынсо, которым надо было как-то ходить в школу; третья же вела к туалету. Снега выпало столько, что снегом, который был счищен с этих трех троп, наполовину закрывало хурму, росшую во дворе.
– Давай умывайся, а то вода остынет.
Ису поставил таз с теплой водой перед собой и оглядел двор.
«Неужели у брата был такой острый нос?»
– Почему ты не умываешься? О чем задумался?
– Думаю об отце.
«Да, с папой было беззаботней. Хотя он и был груб с мамой, мы никогда не думали об уборке снега, сколько бы он ни шел…» – Тут Ынсо осеклась, так ничего и не сказав, понимая неуместность своих слов.
Было время, когда отец расчищал во дворе три тропинки, а мама на кухне разводила огонь в остывшей за ночь печи. Под котлом с водой для умывания вспыхивали угли, и пол около печки снова становился теплым. Было время, когда Ынсо и Ису, играя и щекоча друг друга за бока, старались наперегонки занять это самое теплое место в доме, а потом вместе прятались там под одеялом.
«Невозможно снова туда вернуться, невозможно опять барахтаться с Ису возле разогретой печи под скрип метлы отца, убирающего снег во дворе. Насколько же тогда было тепло и уютно, насколько же мы счастливы были тогда, когда звуки папиной метлы, метущей снег, сливались с кухонными звуками: мама открывала котел, доставала с полки посуду, шинковала что-то на кухонной доске. Как хочется вернуться в то время, вернуться в мой такой родной дом, смотреть на покрытое потом лицо отца, подметающего снег холодным ветреным днем, и восхищаться его силой; бежать сквозь сугробы к воротам по проложенным папой тропинкам, чтобы выглянуть на улицу!»
– Вода остывает, быстрей умывайся!
– Переживаю я…
– О чем?
– Мама же одна остается. Как было бы хорошо, если бы сейчас был жив отец.
Ынсо не смогла ответить, что он прав.
«Так ли это? Действительно ли для мамы было бы лучше, чтобы папа был рядом с ней? Разве не помнишь, хотя мы и были счастливы какое-то время, но отец до конца жизни так и не простил мать? Из-за его бесконечных подозрений мать даже не могла выйти куда-либо из дома. Разве ты не помнишь, как однажды в зимний день, когда мама вернулась от соседей, держа в руках кашу из красной фасоли, которую женщины деревни вместе готовили, чтобы потом раздать по семьям, отец отшвырнул ее в заснеженное поле только из-за того, что она припозднилась?! Когда мать вошла во двор, прижимая к себе огромный латунный таз, полный только что сваренной каши, отец выскочил из дома и со словами: «Куда это ты ходила? Почему так поздно?» – толкнул ее в снег. Каша тут же вылилась на снег и залила мамину юбку. Как отчетлив был след от бурой каши на белом снегу. Но отец не только вымещал злость на маме, потом он заботливо наносил мазь на ее обожженную горячей кашей руку, сам ходил за водой, разводил огонь, пока ее рука не зажила, выказывая и свои теплые чувства».
«Отец и Сэ?!» – Ынсо вздрогнула, осознав, что Сэ был похож на ее отца: в тот день, когда муж избил ее зонтом, когда она потеряла сознание и когда снова открыла глаза, то увидела перед собой сожалеющего Сэ.
– Что я наделал?!
Муж был бледен и просил у нее прощения. На ее лбу лежало холодное влажное полотенце, лицо распухло. Мужчина с раскаянием гладил ее по щеке, прикладывал яйцо, делая теплый компресс на посиневшие скулы. Ынсо в присутствии Сэ не наносила себе мазь, понимая, что он переживает за содеянное. Она мазала только видимые ей раны, оставленные зонтом, но не могла дотянуться до ран на спине и под ключицами, где все посинело.
У Сэ тоже не все было в порядке. Хваён так сильно укусила его, что у него на голени остался глубокий след от ее зубов. Видно было, что ему очень больно, но не он подавал виду, наоборот, кормил и обнимал Хваён.
Все произошло так внезапно: если бы только не оставленные раны на теле, Ынсо подумала бы, что это ей приснилось. Каждый раз, рассматривая свои ушибы, она с содроганием думала об ужасном происшествии. Если бы только после этого на душе у Сэ посветлело, исчезли ли бы терзающие его подозрения, Ынсо подумала бы, что они квиты, и ничего бы не сказала. Однако звонки, которые, без всякого сомнения, делал Сэ, продолжались и дальше. Когда она отвечала на звонок, он бросал трубку, проверив, дома она или нет.
После завтрака мать почистила батат и редьку и порезала на кусочки, насыпала рисовую крупу в миску, потом надела толстый свитер и обмоталась шарфом.
– Вы куда-то уходите? – спросила Ынсо.
– Да, надо кое-куда сходить.
– Куда?
– Да так… – Мать, не договорив, вышла и закрыла за собой ворота, тогда Ынсо тут же поинтересовалась у Ису:
– А куда мама пошла со всем этим?
– В горы, конечно же, – ответил Ису.
«А в горы-то зачем?» – хотела спросить Ынсо, но брат так пристально посмотрел на нее, что девушка прикрыла лицо рукой.
– Почему ты так смотришь? – спросила она.
– Скажи честно.
– Что?
– Как у тебя с Сэ?
Молчание.
– Сестра!
– Хорошо.
– Сестра!
Молчание.
– Говоришь, с Сэ все хорошо, а с лицом тогда что?
– А что с лицом?
– Знаешь, что сказала мне мама, посмотрев на тебя вчера?
– Что сказала?
– Сказала, что, похоже, у Ису появится племянник.
– Что?
– Что у тебя с лицом? С чего это вдруг? Кожа неухоженная, одни скулы остались. Неужели у меня правда будет племянник?
– Да нет!
– А что тогда?
Ынсо закрыла глаза.
«Что мне сказать? – чувствуя на себе пристальный взгляд Ису, она не посмела открыть глаз. – Просто хочу побыть с тобою рядом, как в старые добрые времена. – Понимая, что брат ждет, когда она снова откроет глаза, все равно не открывала их. – Я тоже не знаю, с чего все пошло вкривь и вкось».
Немного погодя Ису куда-то засобирался. Ынсо, не шевелясь, прислушалась, как брат надевает одежду, носки. Открывая входную дверь, уже с порога сказал, что пошел в парикмахерскую, а ей надо немного поспать.
Только брат вышел, сработал телефонный звонок, Ынсо ответила, трубку на другом конце провода тут же положили. Сначала подумала, что кто-то ошибся номером, но через час телефон зазвонил снова, и так продолжалось до обеда. Пока они с мамой готовили обед, звонили пять раз, а затем они сели за стол. Еще когда позвонили в четвертый раз, кладя трубку, Ынсо догадалась: это звонки Сэ, без сомнения, это он. Бледная и растерянная, сидела она перед телефоном: «Он не может доверять мне, даже когда я у себя дома. Почему же? Ну почему?»
– Что случилось? – спросила мать.
– Ошиблись номером… – ответила девушка сдавленным голосом.
Ису все не возвращался. Ужиная вдвоем с мамой, Ынсо все время подбегала к звонящему телефону и не смогла спокойно поесть. В конце концов она отложила ложку и вышла из-за стола. Только к ночи телефон замолчал.
Когда Ису, сильно пьяный, с наголо обритой головой вернулся домой, была глубокая ночь. Он всего лишь состриг волосы, но Ынсо показался незнакомым человеком. Она погладила его по макушке: под светом электролампы голова Ису лоснилась и отдавала болезненным синеватым оттенком. Еще четче стала выделяться линия носа. Он с трудом уговорил мать не накрывать стол, сказал, что уже поел с друзьями в районном центре.
– Разве у тебя там есть друзья? – удивилась мама.
Ису ответил на вопрос вопросом:
– Да, есть. А вы думали, что у меня нет ни одного друга?
Ису сказал, что хочет сразу лечь спать, и все о чем-то бормотал засыпая. Ынсо приложила ухо к шепчущим губам брата и услышала, как он звал какую-то девушку: Чонхе.
«Чонхе? – Ынсо усмехнулась и встала. – Чонхе, говоришь?»
Думая, что Ису спит, Ынсо открыла дверь комнаты.
На дворе мела снежная метель.
– Проснулась?
– А ты почему не спишь?
Молчание.
– Который час, Ынсо?
– Два часа ночи.
– Забудь обо всем и спи. Ведь завтра весь день в дороге придется провести.
Ису подошел к Ынсо и улегся на живот возле нее. Было похоже, что он давно проснулся и уже успел постоять во дворе и вернуться в комнату: от лежавшего рядом с ней брата исходил свежий аромат снега.
– Сильный снег?
– Да, хлопьями валит.
– Сестра, у тебя есть что-нибудь твое почитать?
– Мое почитать захотелось?
Ису протянул руку к сумке Ынсо, порывшись, достал большой желтый конверт и заглянул в него:
– А вот и нашел!
Молчание.
– Я почитаю, а ты постарайся заснуть.
Молчание.
– В прошлый раз ты мне читала. Ну, как в детстве.
– Ты помнишь, что было в детстве?
– Еще бы. Я помню все, что связано с тобой.
– А что ты еще помнишь?
– Помню, как ты сказала: «Ису, ой и влетит тебе от отца, беги скорей!»
– Это я так сказала?
– Да. Это было в какой-то день перед проведением поминальной церемонии приношения предкам. Мамы в тот год не было дома, а папа уехал в районный центр, чтобы купить продукты к церемонии. Ты же тогда сидела на глиняном пороге и перебирала пророщенную сою. Тогда сою проращивали на чернющей золе из печки. Зачем только это делали?
– Я тоже не знаю зачем.
– Так или иначе, помню твои черные, перепачканные в золе руки. Даже после того, как ты все перебрала, застрявшая под ногтями зола делала их черными-черными. Еще тогда попросил тебя найти что-то на мару, а ты ответила, чтобы я сам искал.
– А что ты просил найти?
– Не помню, что именно… Может быть, бусины, а может, наклейки. Или попросил тебя подточить карандаш… Обычно, когда я просил тебя о чем-либо, ты всегда это делала для меня, но в тот момент из-за золы сказала, что не будешь, чтобы я сделал это сам. А я не на шутку разозлился и швырнул в тебя керосиновую лампу. Помнишь?
– Нет, совсем не помню. А ты что, и вправду запустил в меня керосиновой лампой?
– Да, ты знаешь, перед этим я тогда начисто вытер стекло лампы и положил его на мару.
– Негодник!
– Ты все равно не помнишь…
– Все равно плохой, как представлю, даже дух перехватывает.
– А я как испугался! Когда лампа попала в тебя, ты потеряла сознание.
– Я?
– Ну да. А, теряя сознание, знаешь, что ты сказала?
– Что? Что ты негодник! Так ведь?
– Нет, я бы не запомнил, если бы ты так сказала, забыл бы начисто. Но тогда, теряя сознание, ты сказала:
– Ису, ой и влетит тебе от отца, беги скорей!
– Надо же! Ты все до мелочей помнишь, – улыбнулась Ынсо.
– Помню, что в тот момент я подумал: «Быть тебе моей невестой».
– Разбойник!
Ису засмеялся и начал перелистывать записи Ынсо. Листая их, вдруг остановился и пристально посмотрел на сестру.
«Сестра, в конце концов, в чем дело? Я же все чувствую. Что с тобой случилось? Почему глаза так блестят?»
Брат только однажды видел такой взгляд у сестры.
Это было еще до ее свадьбы с Сэ, но уже после свадьбы Вана. Тогда Сэ позвонил Ису и попросил хотя бы разок навестить сестру, по его словам, в последнее время она вела себя довольно-таки странно. Когда Ису приехал в Сеул, Ынсо была с женщиной по имени Хваён, в тот момент в ее глазах был тот же самый блеск, что и сейчас.
Ису протянул руку и заправил растрепанные волосы Ынсо за уши.
– Это твой новый сценарий?
– Нет, откуда новое-то? Просто время от времени возникает желание писать.
– А когда?
– Когда я чувствую себя одинокой.
– История начинается со снега. Как раз подходит для сегодняшней ночи. Я почитаю, а ты спи.
Сестра искоса посмотрела на брата, тот лежа прокашлялся: готовился к чтению.
«Вот, оказывается, как он выглядит. Неужели у него так сильно выпирала линия носа, и был такой гладкий лоб, такое аккуратное очертание губ?»
Ису начал читать:
«…Она озадаченно стояла перед поворотом на лесную тропинку, сильно заваленную снегом… – Ису прочитал одно предложение и снова прокашлялся: – От железнодорожной станции до деревни автобус ехал гораздо медленнее, чем шел человек, поэтому она пешком дошла из деревни до лесной тропинки. Раза четыре она падала на попу в снег».
Ису читал историю, а Ынсо гладила его синеватую от цвета электролампы голову и думала: «Бедный… Почему же, как я подумаю об этом малом, сразу возникает чувство жалости?»
«…Приподняв пакет с мандаринами и бутылку с настойкой, которые были у нее в руках, она сделала новый шаг вперед, в сугроб, но не ощутила дороги под наваленным снегом.
Что это такое? То собирается, то рассеивается от холодных порывов ветра – это облако или снег? Снегопад разошелся не на шутку, и казалось, что ему не будет конца. Нащупав ногой дорогу, вспомнила голос младшей сестры Сухэ, зовущей ее: ″Сестра!″
И тут из-под снега на мгновение появилась синева дороги и тут же исчезла с порывом ветра.
– Если тебя в горах кто-нибудь начнет звать, не отвечай! – словно в кадре старой пленки пронесся смех Сухэ.
– Почему?
– Д-у-у-у-х… Говорят, что это дух зовет. Если ответишь, он засунет тебя в мешок и утащит!
Лесной фазан, зарывшийся неподалеку в снегу, испугался хруста снега под ее ногами, заерзав, взлетел, встряхнув с себя снег. За взлетающим фазаном, как цунами, взметнулись ввысь снежные сугробы. ″Говоришь, что дух зовет?″ – она нахмурила только лоб, но в результате кожа так стянулась к переносице, что ее глаза стали узкими, как у старушки.
Фазан, отлетевший вдаль, зарылся головой в снег – лишь бы ничего не видеть, а хвост торчал к небу. Она шла, проваливаясь по колени в сугробы, но, когда заметила забавно спрятавшегося фазана, ее нахмуренное лицо на минуту разгладилось.
В высокие сапоги набился снег. Сквозь деревья и бледный туман пробиралась темнота, предупреждая о наступлении вечера.
– А интересно, фазан, который зарылся в снег, сидит с открытыми или закрытыми глазами? – подумала она».
– Сестра, а что, фазан и вправду, прячась, засовывает голову в снег? Он делает так только для того, чтобы ничего не видеть, вот болван! О том, что он болван, я уже думал, но мне ни разу даже не приходила в голову мысль о том, открыты или закрыты у него в снегу глаза! Как ты только до этого додумалась?
– Просто было любопытно.
– Закрыты или открыты?
– Конечно, закрыты.
– Почему?
– Большинство людей тоже, например при просмотре фильма ужасов, закрывают руками глаза. Вряд ли глаза у фазана остаются открытыми, ведь он от страха, не желая ничего видеть, зарывает голову в снег!
– И правда.
Ису снова перевел взгляд на записи.
Со двора слышалось шуршание падающего снега.
«…Чтобы как-то прогнать закрадывающийся в душу страх, она все время думала о фазане. Если у него глаза были открыты, наверняка он мог видеть следы мамы и Сухэ на заваленной снегом дороге. Ей не было страшно, если позовет ее на этой дороге дух, про которого рассказывала Сухэ, но от страшных воспоминаний о том, как на этом месте она, семилетняя девчонка, обкакалась, сидя на спине у дяди, у нее перехватывало дыхание».
– А почему ты тогда здесь написала, что глаза у него открыты?
– Потому что нелегко держать открытыми в снегу глаза.
– И это причина?
– Хм…
– Если так написать, то будет интересней?
– Нет, просто мне так захотелось.
Ису усмехнулся и продолжил чтение.
«…Вдруг она испугалась и резко оглянулась. От внезапного порыва ветра, словно выбирая направление на перекрестке без указателя, метель заметалась, кружась на месте. От страха душа ушла в пятки: перед ней начал всплывать чей-то черный образ, он взметнулся вверх и тут же исчез. Она крепко сжала пакет с мандаринами и бутылкой настойки, замерзшее лицо вспыхнуло и покраснело вплоть до мочек ушей. В секунду раскрасневшаяся, словно алый цветок энотеры, она бросила в снег мандарины и бросилась бежать к большой сосне.
Она еле успела снять штанишки, как ее пробил понос. Изо всех сил старалась не упасть в высокий сугроб, но, потеряв равновесие, вмиг оказалась голой попой в снегу. Как холодно! Все это время кто-то среди белых заснеженных деревьев как будто звал ее по имени. Ерзая в снегу голой попой и дрожа от страха, она озиралась по сторонам. Ей казалось, что где-то с заснеженной дороги на нее устремлены бесчисленные глаза оживших зверей, на которых раньше охотился ее отец.
Спрятавшийся неподалеку от нее фазан вдруг зашевелился, вытащил голову из снега и улетел прочь, хлопая крыльями. Она старалась успокоить себя мыслью о том, что это всего лишь ветер или метель, а может, тот фазан или какая-то другая лесная птица взлетела и сбила снег с веток, но все равно не могла преодолеть свой ужас и еще долго стояла в оцепенении, забыв, что надо бы одеться.
Продолжая пробираться дальше по извилистой тропе, с которой стал виден маленький храм с ветхой черепичной крышей, заваленной снегом, она наткнулась на мальчика, лежащего меж старых сосен, который, как фазан, уткнулся носом в снег. ″Как давно он здесь лежит?″ Его спину уже достаточно припорошил снег, от разноцветной шерстяной шапки, утопающей в снегу, виднелся только помпончик.
– Эй, малыш!
Она попробовала растормошить мальчика, но он даже не шелохнулся. Синие ледяные губы, крепко сжатые кулачки. Попыталась их разжать, но они заледенели намертво. Его закрытые глаза, замерзшие губы и застывшие в кулаке руки напугали ее еще больше. Сердце обливалось кровью. Она сняла с плеч сумку и отбросила в сторону, взвалила мальчика на спину и побежала в сторону храма, пока бежала, потеряла один сапог.
– Эй, малыш!
При каждом ее прыжке взваленный на спину мальчик вяло раскачивался в разные стороны. Заметив деревянные ворота храма, она начала спускаться с лесной тропы, но запнулась и, упав ничком в сугроб, уронила мальчика. Его тело уткнулось в снег и осталось неподвижно лежать. Она скинула с ноги мешающий идти сапог, снова взвалила мальчика на себя и шла по снегу в одних колготках, ноги заледенели, казалось, что она идет по лезвию ножа – так сильно резало ноги. Ей все время приходилось поправлять на себе безжизненно-холодное тело и снова бежать вперед, крепко сжимая руки.
Когда она держала Сухэ за спиной, спина согре-валась.
– Не реви! – успокаивала она свою младшую сестру.
Сухэ была плаксой. Тогда ей самой исполнилось всего лишь семь, но не было и дня, чтобы ей не приходилось носить на себе вечно хнычущую сестру, которая плакала как при виде звезд в ночном небе, так и при виде покачивающихся теней деревьев, она пугалась всего и начинала ныть».
– О, это обо мне! Ты же всегда носила меня на спине!
– Здесь о сестре, а не о брате говорится. Хотя, впрочем, когда ты сидел у меня на спине, мне тоже было тепло.
Ынсо с закрытыми глазами погладила Ису по спине.
«…Ох уж эта Сухэ! – Но спине было тепло, словно лежала на куче соломы. Она смотрела на ночное небо, держа сестру за спиной, и казалось, что к ней скатывалась холодная яркая звезда и нашептывала свои истории.
Она опять почувствовала, как прихватило живот. Неужели все, что она может вспомнить, – это понос? Казалось, прошлое похоронено, но стоит лишь подумать о маме и Сухэ, о внезапном прощании с ними на этой дороге, как у нее начинается понос. Как будто он живет где-то глубоко внутри и вдруг резко вырывается наружу.
– Надо же, угораздило! – цокая языком, сказала постаревшая тетя, снимая мальчика с ее спины и укладывая у печки. Женщина смочила полотенце в горячей воде и протерла его лицо. Грубая, растрескавшаяся кожа, обмякшее ушко. Ноздри его плоского носа казались такими узкими, что можно было только удивляться, как он дышит. Пухлые губки. Брови настолько редки, как будто их нет. Когда тетя обтирала личико полотенцем, его брови растрепались. Спустя некоторое время щеки мальчика порозовели и появилось слабое дыхание. Только тогда она смогла вздохнуть с облегчением:
– Ты знаешь мальчонку?
– Человек – это ведь нечто – сколько в нем силищи! Все может. Ты и сама знаешь. Речь о семействе Чульхо. Говорят, будто прошлым летом к ним попросилась переночевать торговка изделиями из бамбука из города Тамян. С ней был и ребенок. Ну, переночевала, а наутро сбежала. Люди спохватились, глядят, а ребенка-то она одного оставила. Чужая душа – всегда потемки. Как же можно уйти, оставив родного ребятенка, которого носила столько под сердцем, как ненужную поклажу?
Старуха протянула руку и пощипала мальчика по раскрасневшейся щеке. Протертая горячим полотенцем кожа лишь казалась мягкой и гладкой, а на самом деле, растрескавшись на холоде, она была шершавой и грубой.
– Кто ведает, что было на самом деле. Мальчонка, слоняясь с матерью от дома к дому и продавая вещи, видимо, так устал, что, проснувшись, даже матери не спохватился. Вчера он у нас ночевал. А у нас были приготовления к поминкам твоего отца. Пока мы тут суетились, мальчонка-то и убежал в деревню, по снегу-то…
Старуха стянула с мальчика шапку, расстегнула пуговицы сильно поношенной, покрывшейся катышками, выцветшей, всю в пятнах куртки, и тонкая шея мальчика, вся почерневшая от грязи, бессильно откинулась набок. На внутренней стороне старой куртки – на скатавшемся в пучки ворсе – начал таять прилипший снег, и одежда отсырела.
– Не пойму, а что это у тебя с ногами-то? Куда обувку-то дела? Ай-яй-яй! На голую ногу, что ль, прибежала?
– Да нет, не совсем. Я в колготках…
– Ой, и что, тепло ли тебе в них? Верно, у тебя на роду написано быть с этим дитем. Он бы и сгинул навеки в этом нелюдимом месте, если бы ты его не нашла. Твой дядя сейчас растапливает печь на заднем дворе. Я лишь тебя ждала. Иди скажи ему, что пришла. Только обуйся, что ли.
Она повесила куртку мальчика на настенную вешалку и вышла на мару.
– Эй, снег хоть отряхни! – голос старушки, сидевшей в соседней комнате, хоть и вылетел вслед за ней сквозь открытую дверь и раскатистым эхом разнесся по заснеженной тропе, по всему лесу, но до нее долетел приглушенно, словно вернувшись издалека.
Не думая ни о чем, кроме как о мальчике, она посмотрела на двор, расчищенный от снега, несмотря на продолжающийся снегопад. Он был так чисто выметен, что если бы не гора снега возле глинобитной ограды и не снежные, виднеющиеся вдали поля у подножия сопки, то показалось бы, что снегопад обошел стороной их двор.
Она вытащила из-под крыльца аккуратно поставленные меховые ботинки тети и прошла на задний двор, волоча их ногами. На глиняной ограде лежала черепица, придававшая вид старинного замка, но сейчас под толстым слоем снега черепицы совсем не было видно.
– Дядя, это я пришла!
Перед бамбуковыми зарослями сидел, наклонившись к печке, старик и подкладывал в нее дрова. Он не услышал приветствия и продолжал ворошить огонь в печи, когда она села рядом, испугался:
– А-а! – вскрикнул и отскочил от нее. – Приехала, значит?
Отложил полено в сторону, протянул к ней свою дряхлую, как старый пень, руку и прикоснулся к ее лицу. «Бедненькая!» – всего лишь погладил по щеке, а она словно услышала тяжелый вздох старика.
– Не было такого, чтобы ты не приезжала к нам хотя бы раз в году. Я каждый год жду, когда ты приедешь, и, когда вот так стоишь рядом, только тогда понимаю, что это правда. Третий день снег все идет и идет, я уж было подумал, что тебе можно и не приезжать в этом году вовсе. Все переживал: неужели не приедет? А в душе все ждал и надеялся. Уже с самого утра ожидал, еще не позавтракал и все глядел на тропу… Снег все валит и валит, тебе не холодно?
– Нет, не холодно.
– Говорят же, что, когда состаришься, живешь воспоминаниями. Как было бы хорошо, чтоб твой отец не умер так рано… Сейчас и мне уж надо готовиться помирать… Почему-то частенько перед огнем вспоминаю о твоем отце…
Молчание.
– Раз уж судьба так быстро забрала твоего отца, видать, он был там нужен… Страсть к охоте погубила его. Хотя, что и говорить, он до мозга костей был охотником. Собираясь в горы, даже не умывался и не переодевался, говорил, что дикие звери тут же учуют запах мыла, чистой одежды и разбегутся.
Лесной он человек – настоящий леший, всем лесным тварям родным был! Хоть и не признавал он себя лесным зверем, но все время твердил: чтобы поймать дикого зверя, надо самому диким зверем стать – видеть как тигр, летать как птица… И как-то сказал, что ему и дикий кабан нипочем, что он убьет самого медведя! До сих пор я, как услышу тяжелые шаги крупного зверя, так душа в пятки уходит.
Я нашел твоего отца на дне оврага через три дня, притащил его на своей спине домой, раздел и ахнул. О-хо-хо! След медвежьей лапы до смерти напугал меня. На спине-то отца твоего было пять сияющих следов медвежьей лапы, как будто медведь стучал в его спину, как в барабан. До сих пор в том овраге гуляет медведь. Не слышал, чтобы его кто-нибудь поймал.
Выбрав из дров полено поменьше, старик засунул его в печку и громко расхохотался.
– Вот я уже тридцать лет провожу поминки по старшему брату, по твоему отцу. Возьмешься ли ты за поминки по мне, когда я уйду на тот свет?
Теперь и она рассмеялась вместе с дядей. Она уже знала, о чем сейчас заговорит старик. Он потрет уголки глаз у переносицы, откашляется, вспомнит все наболевшее, потом у него навернутся слезы, и начнет рассказывать:
– Я понимаю тебя. Когда тебе было тяжело, я видел, что ты старалась изо всех сил, и одновременно чувствовал каждый раз – ты на краю обрыва.
Помнишь, как ты все не могла простить мать? А как теперь себя чувствуешь, когда мать оставила этот свет? Не стало ли легче, когда отпустила с души боль? В жизни всегда так. Лучше самому пострадать, нежели кого обидеть. Если оглянуться и посмотреть на прошлое сегодняшними глазами, то понимаешь: все, что мучит нашу душу, – это накопленный гнев и не забытые обиды…
Он еще не все доскажет, а слезы уже покатятся по его щекам. Крепкому старику с сильными плечами, но равнодушному к ее матери, которая забрала с собой только Сухэ, оставив ее, вдруг хотелось о многом поговорить перед смертью.
– Я понимаю тебя… Хотя, может, и ошибаюсь…
У старика навернулись слезы, но он все равно собрался продолжить, как она воскликнула:
– Дядя! – У нее не было больше сил слушать его горькие рассказы и тяжелые вздохи сожаления.
В этом ее неожиданном крике было столько боли, что старик вскинул голову. При виде его страдания и слез, скопившихся в горизонтальных морщинках, мешавших соленым каплям катиться вниз по щекам, ее собственная боль притихла.
– Когда я спускалась с горы, нашла в сугробе деревенского мальчика.
– Ты о Мёнсике?
– Его зовут Мёнсик?
– Ох, он и сейчас там?
– Нет. Я принесла его, и он сейчас в доме лежит. Чтобы его донести, мне пришлось оставить вещи в горах. Я пойду схожу за ними.
– Эй, дитя, холодно очень. Смотри за огнем, а я схожу.
– Нет, я схожу.
Она быстро встала. Старик стряхнул с ее юбки прилипшую сухую траву.
«Его руки, как грабли, – она отодвинула от себя руку старика и вышла со двора. – Та самая рука, которой он крепко держал меня на спине, еще не ослабела. – Криво улыбнулась. – Ох уж это безумное отчаяние! – Тяжело вздохнула. – Эта рука, словно тонкая веревка, еще крепче сжимала ее, когда она изо всех сил болтала ногами на его спине».
– Сестра, ты спишь?
– Нет.
А на дворе шуршанье падающих снежных хлопьев.
«…На пустом широком дворе витал запах жареного санчжока[21]. Подойдя к храму для поминок и ощутив этот аромат, она вдруг забыла обо всех своих мыслях и заботах.
Толкнув ворота, она направилась в горы. Вытащила сапоги из сугроба, постучала ими, стряхнула снег. Сапоги так застыли, что их кожа была похожа на железо.
Запах жареного санчжока преследовал до самой вершины горы. Облако этого запаха навеяло на нее воспоминания: когда-то давно, в детстве – там, на опушке, – она участвовала в церемонии приношения предкам вместе со всеми своими многочисленными родственниками из рода Хан и Мун.
Как давно не открывались в храме обклеенные бумагой двери, а в тот день они распахнулись, как цветок вьюнка, выставляя напоказ пестрые бамбуковые тарелки с вареной курицей, белыми рисовыми хлебцами, обвалянными в подслащенной муке из соевых бобов, и оладьями из клубней таро.
В день проведения жертвоприношения на могиле отца она, совсем еще маленькая девочка, пряталась где-нибудь в углу, но ее все равно находили и приводили на церемонию. Тогда гости начинали расспрашивать дядю – смотрителя храма:
– Разве у вас есть дочь?
– Нет! Это дочь старшего брата, – уточнял он.
– А почему она здесь живет?
– Да брат-то был задавлен медведем, а жена его второй раз вышла замуж. Было у них две дочери, так она забрала с собой только младшую.
Она продолжала подниматься в гору, руками разгоняя запахи приготовлений к жертвоприношению, – запах казался ей дыханием когда-то оскорбленных умерших душ, не могущих простить живущих и покинуть этот мир.
Прежде чем поднять со снега брошенную сумку и бутылку настойки, у нее прихватило живот, и ей опять пришлось присесть на снегу.
– Пусть сегодня будет сегодня… Всегда бы было, как сегодня… Да не зайдет солнце, да не кончится день…
Хриплым голосом, бормоча себе под нос песенку, старик трясущимися руками вставлял в поминальную дощечку бумажный листок с написанным на нем именем умершего брата, а старушка накладывала в деревянную посуду для приношений салат из молодых ростков папоротника. На ее светлой, чисто вымытой белоснежной голове блеснул пробор, будто намазанный камелиевым маслом, похожий на затуманенную влажную дорогу. Они в спокойном молчании ставили блюда на ритуальный стол.
– Накрывать стол так хлопотно, однако… Жаль, что стол без петуха. Ведь собирался еще поймать его пораньше, чтоб на стол подать… Еще вчера петух в курятнике был, а наутро исчез посреди снега.
А ночью еще и кролик прорыл нору в снегу, увидел, что светло – снег же вокруг, видать, спутал с утром и ускакал. Понял ли он, что выбежал в лес, или нет, кто знает, вот так и ускользнул. А дорогу-то назад ему как найти? Вот и жить ему теперь диким зайцем.
Снег шел, поэтому я и не услышал, как они сбежали, а на восходе смотрю, и нет. Видно, почувствовали, что должны помереть. А я-то специально откармливал. Я шел по следу петуха вон до той горы… Ох! Это как же далеко он убежал, что его следу и конца не видно. Пришлось подниматься в гору, а все зачем?! Чтобы поймать не фазана, а петуха! Вымотался только, а вернулся ни с чем.
Молчание.
– Пора кланяться.
Как затекают ноги, когда встаешь, постояв на коленях. Она подожгла благовонную палочку, вставила ее в рис, выложенный горкой на латунной чаше, налила в деревянную стопку, величиной с абрикос, из белой винной бутылки с изогнутым, как у птицы, носиком специально предназначенную настойку для обряда жертвоприношения.
Непонятно, каким образом свет свечки в довольно длинном остроконечном подсвечнике сделал ее тень огромной, которая, словно скатерть, покрыла торжественный стол. На столе всего одна семейная фотография, на которой был и отец. Скорее всего, эта фотография была сделана в студии. Отец стоял, положа руку на плечо Сухэ, рядом с ним стояла мама, ее волосы были смазаны до блеска маслом, тщательно причесаны и уложены назад. Она с трудом припоминала лицо отца таким, какое оно было на этой фотографии».
Домашний кролик в открытую дверцу вышел на заснеженный двор и насторожил ушки.
– Сестра, ты спишь?
– Нет.
Шорох падающего крупными хлопьями снега.
Кролик выскочил в открытые ворота.
«…Она прикрепила эту фотографию на зеркало в комнате, которую частенько приходилось снимать. Сколько бы она ни переезжала, местонахождение этого фото оставалось неизменным – на зеркале. Как бы долго ни возила она это фото везде за собой, время, запечатленное на нем, всегда оставалось для нее таким нереальным.
Когда сегодня утром расчесывалась перед зеркалом, то волос прилип к фото, убирая его, – так получилось – погладила людей, смотрящих на нее с фотографии. Посмотрела на стоящую рядом с отцом мать и как-то даже неожиданно подумала: ″Интересно, а с кем из этих двух мужей мама встретится на том свете?″
– Освободим-ка храм… Мы и так поминаем его только раз в году, да еще и в чужом храме… Как-то не по-людски получается…
Все трое вышли на мару. Она, сев на корточки, прислонилась спиной к стене, а оба старика, заметно ослабевших за последнее время, расхаживали из стороны в сторону в потемках. За плечами старика виднелась полная луна. Луна, висевшая прямо напротив храма, холодным светом блестела на заснеженной покатистой крыше, на снегу навеса над колодцем во дворе. Она взглянула на колодец под этим навесом, и он показался ей одетым в шляпу, и поежилась.
Маленькая девочка прислонилась спиной к глинобитной ограде пустого дома и грелась в солнечных лучах. Она сняла одну галошу, вытряхнула землю, запихала туда новую землю и плотно утрамбовала ладошкой. Распрямила спину и подняла глаза. В ее глазах, словно в зеркале, отразились поля и горы.
Страшно. Объятая полной тишиной, она долго смотрела на лесную тропу. Но так никто и не приходил. Она и в другую галошу напихала землю и придавила ладошкой. Взяла в руку бамбуковую палку, рисуя на земле черепаху, и замерла, посмотрела на лесную дорогу и опять замерла, вытряхнула из галоши землю и снова замерла, посмотрела на гору, потом на поле и снова замерла. Наконец, устав от такого замирания, распрямила спину. Отошла от стены и прошлась вокруг храма.
В солнечном свете черепица крыши отдавала синевой, стоящие в углу двора глиняные чаны блестели темно-коричневым цветом, а от ветра бамбуковая роща трепетала, вызывая ощущение присутствия призрака.
Если шагать быстро, то под ногами гудит ″бум, бум″, а если шагать медленно, то ″топ, топ″. У девочки на глазах навернулись слезы от страха преследующего звука собственных шагов. ″Мама!″ Она вприпрыжку подбежала к колодцу и стала смотреть на свое отражение в нем. Когда так стояла, держась рукой о стенки колодца, один мелкий камушек покатился вниз и плюхнулся в воду, образуя в ней круги. Отражение лица от разбежавшихся волн раздвоилось и стало головокружительно колыхаться в колодце.
Тетя, работающая на плантациях высадки молодых деревьев, уже, наверное, давно вернулась в деревню. Девочка тяжелой поступью направилась домой. Горная тропа была совершенно безветренна и погружена в такую тишину, что можно было услышать даже звук пробегающего мимо муравья.
″Если кто позовет тебя на горной тропе, не отвечай! – услышала она откуда-то хихиканье Сухэ, и у малышки опять все замерло в груди: шорох собственных ног испугал ее вновь. – Д-у-у-у-х… Говорят, что это дух зовет. Если ответишь, он спрячет тебя в мешок и унесет с собой″».
– Это же я так говорил!
– Конечно, ты.
«…На горной тропе девочка оглянулась на храм, который она так долго охраняла в одиночку. Во дворе на бельевой веревке в солнечном свете развевалась одежда. Не в силах больше выносить беззвучно мечущуюся тень дерева, девочка бросилась бежать. И ей все время казалось, что каждый раз, как ноги прикасались к земле, кто-то звал ее по имени.
″Д-у-у-х… Д-у-у-х идет увести с собой″, – преследовало ее. Дыхание перехватило, горло заболело так, словно его ужалила пчела. В поле зрения на прыгающем горизонте увидела идущую навстречу тетю в широкополой соломенной шляпе, обмотанной поверх полотенцем, и с тяпкой в руках.
Девочка плюхнулась на землю и зарыдала навзрыд, вытянув шею: ″Тетя!″
– Когда ты в последний раз виделась с Сухэ? – спросила сильно постаревшая тетя. При этом вопросе она вспомнила свое отражение в колодце и вздрогнула.
– Она в Америку уехала… – не ответив точно на вопрос, почувствовала, как снова прихватило живот, впопыхах натянула галоши на меху и побежала в туалет. Прежде чем она спустила штаны, позыв прекратился. И все же она еще посидела в ожидании.
– Видать, опять что-то не то съела, – издалека донеслись до нее слова старушки.
″Отчего-то кажется, что папа сегодня ночью хочет привезти с собой и маму″, – подумала она и тут же усмехнулась над своей нелепой мыслью. Она еще потужилась, но из нее так ничего больше не вышло. Тяжело, словно таща за собой сломавшийся трактор, возвращаясь на мару, посмотрела на ворота в предвкушении встречи: как будто и вправду папа мог вести за собой маму.
– В Америку, говоришь? А когда?
– Вот уже два года скоро.
– А почему ты до сих пор ничего не говорила?
Молчание.
– А с чего она уехала?
– За мужем поехала.
Снова прихватило живот, и она торопливо нацепила галоши.
– Прости меня. – Казалось, что Сухэ вот-вот расплачется.
Понос прорвало.
Сухэ расплакалась. За все время так ни разу и не навестила, а тут неожиданно приехала сообщить о смерти матери и стала плакать, отчего только еще больше смутила. Было любопытно только одно: как же Сухэ нашла ее, ведь она переезжала с места на место два раза.
– Я больше не вернусь, сейчас даже не могу позвать тебя за собой. Я больше никогда не вернусь, – увидев, что она сидит не шевельнувшись, Сухэ впервые закричала на нее. – Ты что, рассчитываешь забыть меня? Ты что, собираешься начисто стереть меня из своей жизни?! Я с мамой одно целое, так что спрашивай. Хотя бы накричи на меня. Бросив тебя, мы были счастливы. А теперь я еще и уезжаю. Уезжаю, чтобы стать еще счастливей. Слышишь? И тебе все равно?! – Сухэ от крика раскраснелась и вышла, сильно хлопнув дверью.
″Ушла? Неужели моя младшая сестра ушла навсегда? Сухэ!″ – неожиданно оставшись совершенно одна в полумраке комнаты, позвала младшую сестру. И только произнесла, как не поверила глазам: сестра с шумом распахнула дверь и снова вошла в комнату враскачку.
– Это ты жестокая и бессердечная! Все молчишь, прикусив губы. Что? Хочешь нам отомстить? Я боюсь тебя. Когда сообщила тебе, что мама умерла, ты даже бровью не повела. Не хочу тебя больше видеть! Мне страшно. Я вижу тебя насквозь, хотя ты и не показываешь свое недовольство. Как будто хочешь сказать мне: ″Так и живи с виной, что бросила старшую сестру″. Так ведь? Прошу тебя, оставь меня… Отпусти меня!
Не сдержавшись от этих слов, Сухэ бросила подсвечник в опухшее от слез лицо сестры.
– Ну что? Теперь хватит? Отцепишься теперь от меня? Что еще? Хочешь, чтобы я сдохла! Убирайся! Убирайся! Я тоже не хочу видеть тебя больше. Уходи, прошу тебя. Не попадайся мне на глаза, исчезни навсегда!
Край брошенного подсвечника резанул по щеке Сухэ, и потекли капли крови. Сестра ушла, оставив красные пятна в комнате.
Она даже не заметила, что, пока кричала на Сухэ, плавки испачкал понос.
«Она, видимо, ушла навсегда!» – пока переодевала плавки и вытирала с пола капли крови сестры, ее душа разрывалась: она чувствовала себя все той же маленькой семилетней девочкой.
Посмотрела на поблескивающий в лунном свете снег, лежащий на глинобитной ограде в виде могилы.
″А знаешь ли ты, что меня до сих пор поддерживало именно холодное равнодушие к тебе и маме. Но ты ушла, разрушив и это… – Никто не увидел, как она, втайне даже от луны, с силой сжала уголки глаз у переносицы. – Сможешь ли ты когда-нибудь понять, что рана, оставшаяся на твоей щеке, – это только часть глубокого шрама по всему моему телу и, пока этот шрам не заживет, мне все время будет семь лет″.
– Пора и нам поесть вместе с почившим.
Старик засуетился, и она вскочила за ним, разжав кулаки. Ох уж эти воспоминания. Она посмотрела на внутренний изгиб уха старика, согнувшегося перед столом для жертвоприношения. Старик стал брать с жертвенного стола и подавать ей поочередно то жужубу, то высушенную хурму, то каштан.
– Я приберу стол, а ты иди спать. Устала, должно быть, с дороги-то, – обратилась к ней старушка.
– Нет, не очень. – Она нежно взяла бабушку за руку.
Та застеснялась и широко улыбнулась:
– Ай, да будет уж… На рассвете я опять подброшу дров.
– Не надо. И так тепло.
Она убрала со стола, протерла два набора посуды из дерева и положила их в корзину из бамбука, потом все это положила на полку вместе с коробочкой с благовониями, латунной чашкой с белым рисом и латунным подсвечником, и вошла в комнату напротив. Не включая свет, расправила постель и прощупала место рядом с собой.
Мёнсика не было.
Вечер только начинался, когда мальчик очнулся, быстро съел приготовленный старушкой ужин и снова уснул. Она видела, как старик на спине принес сюда ребенка и уложил в постель, он укрыл его одеялом и повесил шерстяную шапку и куртку на вешалку.
″Когда он проснулся? Проснувшись, куда он ушел среди ночи?″ – Представив себе заснеженную горную дорогу, быстро открыла дверь комнаты и вышла. Свет в комнате стариков уже погас.
– Дядя! Дядя!
– Что такое?
– Мёнсик пропал.
– Что?!
– Да я о Мёнсике. Его в комнате нет. Наверно, в деревню ушел. Как он по снегу-то?
– Да нет же. Должно быть, в сарае, он все время так.
– Что?
По спокойному предположению старика, что мальчик спит в сарае, ответившего ей, даже не включая свет, поняла: в этом нет ничего удивительного.
– Оставь его в покое. Нет смысла возвращать его в комнату. Все равно выползет. Дикий малый! Если пойдешь к нему, зажги свечу. Все собираюсь купить фонарик, да всякий раз забываю… Свеча и коробок спичек на мару на полке.
Голос старика был сонным. Она прошла на веранду, достала с полки свечу, зажгла и пошла в сарай. Холодный ветер сбивал пламя свечи, чтобы оно не погасло, она прикрыла огонь ладошкой и с трудом открыла дверь сенника.
На скрип открываемой двери и от света свечи Мёнсик зашуршал на соломенной куче и свернулся калачиком, как барсук. ″Инстинкт!″ На аккуратно сложенные дрова мальчик положил толстый слой соломы и устроил для себя мягкое местечко. Поленница была достаточно высока, и влага с пола сарая не достигала его лежанки. На своем соломенном ложе Мёнсик лежал калачиком.
Когда она шагнула к нему, Мёнсик тут же вытянул вперед руку и зажмурился. Он остался в своей шапке и куртке, которые до этого были повешены на стене. Она приблизилась еще на шаг, и Мёнсик моментально прильнул к стене.
– Кто это?! Кто ты?! – сонным голосом спросил он.
В колыхающем пламени свечи их тени сливались на стене.
– Я тот человек, что выкопал тебя из снега и принес на себе сюда. Дорога была такой скользкой, что мне пришлось даже босиком бежать. Ты не можешь помнить, потому что ты почти умер в тот момент.
Молчание.
– Почему ты здесь спишь? Здесь ведь так холодно, а в комнате тепло и дрожать от холода не надо, не так ли?!
Она протянула руку, но мальчик еще больше отодвинулся от нее.
– Да не бойся ты.
Она поставила свечу на пол, притянув малыша к себе, спустила с поленницы. От неприятного запаха его тела она сморщилась. Свеча от потока воздуха при движении соломы погасла.
– Ох, как темно…
Хотя она и обняла мальчика и спустила его на пол, он по-прежнему не распрямлял своего скрюченного тельца.
– Садись ко мне на спину.
Она подставила ему спину, но мальчик продолжал стоять, даже не пытаясь залезть.
– Все хорошо. На горной тропе я тоже тебя несла на спине. Тогда ты был без сознания, твое тело так окоченело, что ты был неподъемным.
Молчание.
– Ну же, давай быстрей. Я тоже спать хочу.
Еще какое-то время Мёнсик помялся, в конце концов прижался грудью к ее спине. На этот раз детское тельце было таким легким, словно бумажный кораблик.
″Неужели тебе тоже восемь лет?″ – она еле сдержалась, чтобы не хихикнуть.
Тепло мальчика передалось ей и разлилось по всей спине. Только она открыла дверь сарая, как их тут же обдало холодным ветром. Оказавшись посреди двора, мальчик, не зная, куда деть свои голые ручки, нерешительно обнял ее за шею. Поправив его на спине, она испуганно оглянулась. Казалось, что чей-то дух смотрит им вслед. ″Мама?!″ – дрожа от страха, она подавила вырывающийся наружу крик.
В лунном таинственном свете виднелись храм и сарай, глинобитная ограда и снежная могила на ней. Снег скрипел под ногами, она пересекла двор и подошла к дому, мальчик из-за спины протянул руку и открыл перед ней дверь».
Ису приостановил чтение и прикоснулся своей щекой к щеке Ынсо:
– Мне страшно.
– Страшно?
Звук падающего в ночи снега проник в их комнату.
«″…Что это?! Шум ветра или игра лунного света?″ – Вздрогнув, она широко открыла глаза. За какую-то долю секунды леденящий луч света пронесся над ней и разбудил. ″Сон?″ – спина вся взмокла от холодного пота. Она засунула полотенце под одежду и вытерлась. Пот выступил даже на лбу. Вытираясь, она осмотрелась вокруг.
– Где ты?!
Она встала, включила электрический свет. Малыш пропал, только холодок гулял по его постели, а смятая подушка была откинута и поставлена набок. Спешно открыла дверь и вышла, не заглядывая в другие места, прямиком направилась в сарай. Ребенок опять лежал на поленнице, зарывшись в солому. Мальчик спал, свернувшись калачиком, словно детеныш дикого зверя, спрятав голову в глубоко натянутой на глаза шапке.
– Эй! Малыш!
Она снова стянула мальчика с соломы и взяла на руки. Вдруг что-то упало под ноги, и она поскользнулась. Это была оставленная на полу свеча. Она опять посадила ребенка на спину, прошла сквозь холодный ветер двора и вошла в комнату. Уложила мальчишку и хорошенько укрыла одеялом, выключила свет и снова легла.
Однако ей опять пришлось проснуться. Когда она открыла глаза от пробирающего холода, дверь комнаты была открыта, а ребенка снова не было. Она в спешке прибежала в сарай, стащила сорванца вниз, посадила его на спину и опять вернулась в комнату. Но, уложив его в постель и укрыв одеялом, уже не решилась заснуть, а стала наблюдать. Она догадалась, что во время сна ребенок, словно призрак, вставший из гроба, поднимался с постели и шел в сарай.
Свернувшись калачиком, не отрывая глаз от малыша, она довольно долго лежала в темноте.
Сколько же трудных нелепых ситуаций возникает перед ребенком, растущим без родителей! Она впервые почувствовала гнев и обиду по отношению к матери, которую до этого рисовала себе в розовых тонах, когда у нее пришла первая менструация. Хотя школьная медсестра иногда приходила в класс и рассказывала о подобном, она все равно ничего не могла понять. На школьной доске рисовали картинку и даже все очень подробно объясняли, но из всего этого длинного непонятного объяснения единственное, что отпечаталось в ее сознании: если кровотечения нет, то и ребенка нельзя родить.
Это случилось утром, перед выпускной церемонией из начальной школы».
– Сестра, а у тебя когда началось?
– После окончания начальной школы.
«″О-хо-хо, ты совсем взрослая стала. А у меня только в шестнадцать началось, – испуганно пробубнила тетя, увидев слезы девочки, вернувшейся из туалета в окровавленном нижнем белье, достала из комода белые подкладки и добавила: – Дитя мое, это только кажется, что выходит спереди, на самом же деле сзади… Подложи вот это и сзади тоже…″ – только-то и пояснила тетя и вышла из комнаты.
Девочка не поняла, что означало ″сзади″ и как это надо было положить. Она поняла, что это надо было положить под попу, и в торжественный день так и не смогла подняться со стула для выпускной церемонии в зале, так как старые тряпочки совсем сбились в кучу, а ее юбочка и стул окрасились в красный цвет.
Широко раскрыв глаза, она посмотрела вверх:
– Куда это ты?
Ребенок, словно призрак, скинул с себя шуршащее одеяло и стоял над ней. Сначала он удивленно открыл глаза, не понимая, где он. А потом тихо сомкнул веки и направился к двери. Она схватила его за плечи:
– Сарай не для того, чтобы в нем спали!
Она усадила его около себя. Мальчик еще не совсем проснулся, исподлобья посмотрел на нее и послушно остался сидеть на месте. Заметив, что слишком сурово смотрит на него, отвела взгляд и расслабилась. Надавив на плечи, усадила ребенка на постель, подняла край одеяла, и мальчик тут же залез под него.
– Хотя ты и не можешь понять мои слова, и все же… – Она протянула руку и нащупала руку мальчика, как когда-то делала с Сухэ. Прикоснулась ладошкой к ладошке мальчика и просунула пальцы в его пальцы.
– Люди, как правило, будучи впечатлительными, еще долго не могут забыть этого. Если ты вот так будешь спать в сарае, то я потом буду вспоминать тебя как мальчика, который спал в сарае, потому что трудно забыть случившееся.
Ладошка ребенка стала влажной. Она расцепила пальцы и притянула его к себе. У груди ощутила его учащенное горячее дыхание. Есть люди, которых так хочется погладить, но к которым нельзя прикоснуться. Прекрасно понимала, что мальчик может задохнуться, но еще сильнее прижала к себе, ресницы намокли от навернувшихся слез.
– Что ты сказал?
Ребенок, казалось, уже заснул у ее груди, но зашевелил губами, и от этого дыхания стало теплее на душе. Она высвободила руку и потрогала лицо мальчика.
– Что-что?
– Я о Млечном Пути… Что это такое? – спросил ребенок.
– Млечный Путь?
– Да.
Этот неожиданный вопрос мальчика показался таким милым, что она улыбнулась.
– Это мелкие, как слезинки, звездочки на ночном небе. Это река звезд, текущая по небу. Очень красивое зрелище.
– Как бусы?
– Какие бусы?
– Как мамины жемчужные бусы?!
Она снова прижала ребенка к себе.
″Да″. – Хотела ответить, но пересохшее горло не позволило.
– А что такое ″наперекосяк″?
Из ее пересохшего горла вырвался смех.
– Наперекосяк? От кого это ты услышал?
– От мамы. Она сказала, что из-за меня вся ее жизнь пошла ″наперекосяк″.
Она отодвинулась от мальчика. Он подумал, что она рассердилась, поскольку не ответила, снова съежился и ровно задышал, погружаясь в сон».
– Сестра, ты спишь?
– Нет.
«…Расставшись с мамой и Сухэ на той горной тропе, она встретилась с ними снова, лишь только когда училась в восьмилетке. Это случилось ранним летом. Она выходила со школьного стадиона, смотря на носки кроссовок, испачканные желтой глиной с горной тропы, и вдруг увидела маму и Сухэ. Они стояли напротив школьных ворот под навесом закусочной, где продавали ттокпокки[22]. Хоть и прошло семь лет с момента последней встречи, она сразу их узнала, особенно наряженную во все белое Сухэ.
″Сестра!″ – приветствуя, Сухэ подошла к ней. Коротенький полурукавчик блузки облегал ее милые ручки. Черные брови, нежный подбородок, лодыжка, похожая на клубень таро… Сухэ была вся в ослепительно белом, даже туфли, над которыми виднелись скатанные белые шелковые носочки и ее гладкие шелковые голени.
Они сели в машину и поехали на пляж Маллипо. Лицо мамы, несмотря на слезы, было тоже белым, как пудра. Обычно нахмуренная переносица, словно от накопившихся проблем, разгладилась, и мама выглядела умиротворенной. Белая кожа припухла, и на затылке появилась складочка.
– Как же я соскучилась! – сказала Сухэ и расправила ладонь сестры, приложив к ней свою, и засмеялась.
Она резко выдернула свои загорелые руки из белоснежных тонких пальцев сестры, и в этот момент открылся ее портфель, оттуда выпала книга писательницы Пак Ге Хёнг ″Мгновения, которые хочется задержать″. Сухэ тут же подобрала ее и открыла на загнутой странице.
– Ой! А я тоже читаю эту книгу, втайне от мамы, – прошептала Сухэ, слегка приложив к ее уху свои пухлые губы. – Правда, интересно? Даже сердце выпрыгивает?
Вот на море у нее действительно сильно заколотилось сердце.
– Давайте сядем на корабль и поедем на самую середину моря! – Сухэ уговорила всех, и мама арендовала небольшую баржу.
″Это ж надо, сколько воды!″ – удивлялась про себя, впервые увидев море. Раньше, кроме горной тропы от храма до шоссе, она ничего не знала.
Эта водная гладь отражалась в бисере изящной сумочки с ремешком, висевшей на плече у мамы. Каждый раз, когда надо было посмотреть на маму, она смотрела на эту сумочку, ослепительно сияющую в солнечном свете раннего лета.
– Сестра, иди сюда! – Сухэ расплылась в розовой, словно мыльный пузырь, улыбке и притянула ее к себе. – Сестра, посмотри-ка вон туда! Не правда ли, было бы здорово туда забраться? Далеко-далеко?
Сухэ хохотала, скакала по палубе от носа лодки до ее задней части, наклонялась через борт, оголяя свою худенькую спину, опускала руку в морскую воду и плескалась в воде. Она так шустро двигалась, что мама не могла даже заглянуть ей в лицо и лишь бросала вслед:
– Неужели от этого может быть так хорошо?
– Да! Сестра такая красивая! – ответила Сухэ.
От этих слов сестры она выронила в море свою любимую книгу. Лишь от одной этой фразы у нее вдруг исчез всякий интерес к этой книге, в которую она была погружена с головой. Она читала ее везде: на уроке держала книгу раскрытой под учебником математики, стараясь не попасться на глаза учителю, и дома, когда засовывала солому в печку.
Одна только фраза: «Сестра такая красивая!» – и это случилось опять: уши вмиг покраснели, ни с того ни с сего в животе закрутило. Все тело задрожало от позыва к поносу, а их лодка уже приближалась к середине моря.
– Что с тобой? – мама впервые за все время встречи заговорила с ней.
– Я в туалет хочу… – и эти слова стали первыми словами за все время встречи с мамой и Сухэ. От нахлынувшего стыда она еще больше покраснела.
– Сходи тогда в море, – просто сказал хозяин лодки и расхохотался.
– Да, давай в море… Я прикрою, – Сухэ загородила ее спереди и была такой тоненькой, что это прикрытие было абсурдным.
– Вот вам, прикройтесь этим, – смущенно и не зная, что сказать, мама достала из сумочки солнечный зонтик и подала его Сухэ.
Загородившись зонтиком в кружевах и с рисунком из орхидей, она задрала юбку, развевающуюся на ветру, и направила попу в открытое море. Жидкий стул тут же с шумом покинул ее, словно убегающий теленок, напуганный продеванием кольца в нос.
– Подмойся, – сказала Сухэ, подавая ей ковш, который она уронила в море, как и свою книгу.
Когда причалили к пристани, она стрелой выскочила из лодки и, не оглядываясь, бросилась прочь: ″Я больше никогда не хочу с ними встречаться! Никогда! – Она до боли прикусила нижнюю губу. – Покакала прямо перед маминой блестящей сумочкой, белыми ножками Сухэ и дорогим кружевным зонтиком!″ Чем больше она думала об этом, тем сильнее ощущала свой позор. После этого случая, каждый раз, как только она вспоминала этот позор перед матерью и сестрой, у нее снова начинался приступ поноса».
От налипшего сырого снега с треском ломались ветки хурмы.
– Сестренка, ты спишь?
– Нет.
«… Она опять проснулась, на этот раз оттого, что кого-то зовет к себе.
В детском саду, куда по весне приходили новые, такие милые, как цыплята, ребятишки, она отчаянно пыталась запомнить их имена, однако все время путала их и очень переживала из-за этого.
– Малыш! – Вот и сейчас не могла вспомнить имя мальчика, который каждую ночь пробирался в сарай.
Она встала и на ощупь, расставив руки, как привидение, направилась к двери. ″А он ведь снова незаметно ушел!″ – усмехнулась и вышла в открытую дверь на двор.
Луна уже сместилась с места и похудела. Холодный ветер забрался под одежду, вызывая холодный пот.
Ребенок, как замерзший детеныш дикого зверя, опять спал на куче соломы, разложенной на поленнице. Словно он спал тут еще от начала веков. Она села на край деревянной перегородки, разделяющей сарай на две части. Нагнулась и стала искать упавшую свечу, на которую уже раз наступила. Зажгла спичку и увидела, как белое искривленное тело свечи переломилось пополам.
″Ты хоть осознаешь, что заползаешь сюда? Подожди-ка, сейчас я зажгу свет″.
Ее большая тень одеялом накрыла ребенка.
В лунном свете проникающий сквозь дверную щель сенника ветер раскачивал тени от висевших на стене лопат, мотыг и тележки для песка. Ее охватил озноб, и она взяла ребенка за руку.
Всего лишь от одного брошенного в тот день подсвечника разбилось вдребезги равнодушие, сдавливаемое многолетним молчанием.
Прошел холод по отношению к матери и сестре, рожденный в момент, когда совсем еще маленькую бросили на той горной тропе. Тогда она плакала так сильно, что обкакалась… Запертое в душевной бездне отчаяние, всегда бурлившее и рвущееся наружу, захлестнуло такой тоской…
″Я больше не вернусь…″ – в ее ушах то и дело звучал голос Сухэ, раздирающий сердце.
И вот перед телефонным автоматом она держала в руке кошелек, битком набитый только что разменянной мелочью, и беспокойно ждала, когда их соединят. ″Моя младшая сестра Сухэ…″ – Ее сердце от волнения бешено колотилось, лицо раскраснелось, словно она промчалась по горной тропе на велосипеде.
– Сухэ… Позовите, пожалуйста, Сухэ.
– А-а, Сухэ? Так наша невестка еще вчера уехала… А кто говорит?
И трубка, и мелочь одновременно упали на пол, монеты покатились, издавая металлический звон.
″Неужели она приходила ко мне всего лишь за два дня до отъезда? Приходила ко мне, уже оформив все документы?!″
– Алло? Кто вы? Говорите! – в трубке продолжал звучать вежливый голос пожилой женщины. – Алло? Алло?
″Да! Ты уже не Ким Сухэ. Ты Канг Сухэ!″
Обливаясь слезами, села на дорогу и завыла, как раненый дикий зверь.
В небольшом городке слух о рыданиях воспитательницы Ким из детского сада ″Крылья″ быстро облетел всю окрестность. После этого случая, встретив на улице знакомое лицо и не зная, куда деваться, в спешке удалялась, избегая встреч. Неужели в глубине своей души она до сих пор испытывала то же, поглощающее без остатка, чувство стыда, точно такое же, как в тот день, когда она однажды покакала перед сестрой и матерью в море?
″Они ушли, бросив меня!″ – Незаметно для нее самой глубокое разочарование в маме и сестре сменилось презрением к себе.
То чувство позора, которое она испытала, ничем нельзя было заглушить, хотя прошло достаточно много времени после той поездки в море. Мать и сестра без конца звали ее к себе, но она как бы отгородилась и от них, с ужасом вспоминая: ″Как я, встретившись с ними впервые после долгой разлуки, могла так опозориться!″ – эта мысль ни дня не давала покоя.
Рана, нанесенная в тот день, по сравнению с раной, полученной в день, когда мать взяла с собой не ее, а Сухэ, была значительно глубже и болезненнее: ″Прямо перед ними, такими белоснежно-чистыми, оголила ягодицы и покакала!″ – с этим чувством самопрезрения покинула храм, в котором жила столько времени. Уехала в небольшой город, где на фабрике одежды днем шила, строча на швейной машинке, а вечером оканчивала старшие классы вечерней школы.
Мать, почувствовав холодок с ее стороны, сразу же прервала всякую связь, но Сухэ не сделала этого и нашла, обняла за шею и заплакала:
– Сестра, сестра! – От нее исходил такой душистый аромат. – Прошу тебя, хватит так жить!
Но она беспристрастно отстранила прильнувшую к ней, как малюсенькую собачонку, Сухэ и сняла со своей шеи ее руки. ″Как сейчас ты прикажешь мне жить?″ – чуть не вырвалось у нее, но она проглотила слова. А в действительности ей так хотелось задержать беленькую ручку Сухэ в своей руке!
″Но она все равно уехала… Уехала навсегда!″
″Ай, горячо!″ – в испуге открыла глаза и хотела закричать. Зажженная свеча упала и подожгла солому, все вокруг всполыхнуло. В горле застрял вопль, но она так и не смогла произнести и звука. От сухой соломы кверху вздымались красные языки пламени.
– Эй! Да проснись же! – Она трясла и трясла спящего ребенка, огонь уже лизал протянутые к нему руки.
″Нельзя допустить, чтобы огонь дошел до дров! – Едва не падая в обморок, она в первую очередь стащила ребенка с поленницы. – Если мы не выберемся отсюда, то сгорим!″
Едкий дым безжалостно проникал в нос, глаза, не давая дышать. Она спустила ребенка, прижала к себе и стала пробираться сквозь пламя, защищая его собой от огня.
″Все спят, и никто не знает, что произошло!″
Толкая мальчика перед собой, ползком нащупывала выход.
″Только выйдя отсюда, можно увидеть Млечный Путь″.
Тут поленница рухнула на ее спину, а горящая солома упала на ноги. Уже из-под кучи дров, из последних сил проталкивая сонного ребенка, она прокричала:
– Эй, малыш! Да проснись же! Пока не загорелась дверь! – и разрыдалась.
Вдруг что-то острое резануло ее живот. Едва она выбралась с ребенком за дверь, тут же упала без сил.
– Пожар! Пожар! – на крыльцо с криком в этот момент выскочил дядя.
″Взлетит ли только одна горная птица… – Она чувствует тонкую нить сознания и дрожит всем телом…Упадет ли только один лист на горную тропу, по которой мы шли с тобой не спеша… Ты вернулась? – Лунный свет, зацепившись за вершину горы, смотрит на ее распластанное на снегу тело. – Хотя я буду только сидеть на горной тропе, дрожа от страха, вызываемого полной тишиной вокруг, мне будет казаться, что это приближает к тебе… – Ее веки опустились. – Я слишком устала, ожидая твоего возвращения – мое тело превратилось в солнечный свет и растворилось на той горной тропинке. Настолько была истомлена ожиданием, что, когда ты наконец появилась, только и хотелось, как пойти в туалет…″
Тут карниз сарая обрушился на ее спину, судорога свела все тело.
″Только когда я исчезну, вы сможете спокойно поужинать… Если же вас не отпустить… то думаю… все равно уйдете, даже не оглянувшись… Дядя специально крепко держал меня на спине, словно привязав канатом…″
В едва теплящемся сознании почувствовала, как опять прихватило живот, сжав ягодицы, она потеряла сознание.
В тот день, сидя на обочине дороги, она выпустила долгое время сдавливаемый тяжелыми оковами вопль скорби и унижения, и тогда ее посетило чувство просветления или слезного очищения.
Потом словно провалилась в пропасть, все поплыло перед глазами, и она забылась.
Однажды учительница по семейным вопросам, красившая губы оранжевой помадой, прошептала, что менструация не делает детей, а означает лишь, что девочка становится девушкой. От сверстников она позже узнала, что вместо тряпочек можно использовать новые, хорошо впитывающие прокладки ″New Freedom″.
Когда, трепеща от страха, прятала купленные втайне от тети прокладки, когда видела в зеркале свои подмышки и начинала их брить, а щеки горели при этом от смущения, тогда остро ощущала обиду и ненависть к матери, и слезы застилали глаза, и она рыдала…»
– Сестренка, ты спишь?
– Нет.
«Она вышла с горной тропы, раскисшей от тающего снега, и озадаченно остановилась перед шоссейной дорогой: вдалеке мальчонка, наклонив голову, ковырял ногой землю. Оказалось, что все это время он не отходил от нее и следовал за ней по пятам.
На лбу ребенка белели толстым слоем наклеенные пластыри. Пока она три дня лежала в храме из-за полученной при пожаре травмы, мальчик постоянно был рядом с ней. Все эти три дня он даже не подходил к превратившемуся в развалины сараю и спал в обнимку с ней в комнате.
«Так что же все-таки такое ″наперекосяк″?» – как-то ночью снова спросил он.
Сегодня утром, уже собравшись к отъезду, она вышла на мару, но не нашла своих сапог.
– Странно… Я отлично помню, как помыла их и поставила сюда…
Старику пришлось обойти вокруг всего храма, только тогда мальчик вытащил сапоги из снежного сугроба у глинобитной ограды. Видимо, он специально спрятал их в снег, чтобы она никуда не смогла уехать. А потом он самым первым встал у ворот, чтобы проводить ее в дорогу.
– И когда ты еще к нам приедешь? – загрустил дядя.
На горной дороге дядя распрощался с ней, а мальчик, словно верный щенок, поплелся следом, как за хозяином, и не отставал.
– Ну все, хватит! Возвращайся! – обернувшись, сказала она.
Мальчик притворился, будто пошел обратно в деревню; сделав несколько шагов вперед, она опять оглянулась и увидела, что мальчик шел по ее следу.
– Я же сказала тебе, возвращайся! – крикнула она и пошла дальше. Потом снова обернулась – ребенок еще бежал за ней. – Что я тебе сказала?! – в этот раз сердито прикрикнула она.
Мальчик сразу же поник, повернулся и пошел назад. Однако тут же оглянулся.
– Уходи! – не двигаясь с места, грозно приказала, и ребенок, словно испугавшись, бросился бежать в сторону деревни. ″Должно быть, сейчас он точно уйдет″, – понадеялась она.
Заметив идущий автобус, побежала к шоссе, но оглянулась: вдалеке опять маячил мальчик. Автобус затормозил и остановился перед ней, но тут она замешкалась с посадкой.
– Вы садитесь или нет?! – услышав упрек водителя, села. Заняв место в автобусе, увидела, как смотревший в землю ребенок, отбросив шапку, изо всех бросился бежать за автобусом. Он кричал:
– Ну останьтесь хотя бы еще на одну ночь! И потом уедете!
Автобус завелся и тронулся прежде, чем мальчик достиг его.
Кажется, это было летом. Она сидит за спиной у дяди и прислушивается к шагам идущих впереди мамы и Сухэ и все время трет глаза тыльной стороной ладошки, наверное из-за того, что солнечный свет, пробивающийся сквозь сосновую хвою, сильно режет глаза. А может, это было даже поздней весной. Может быть, вовсе не из-за солнечного света тогда жмурилась, возможно, это из-за маминой такой воздушной голубой жилетки, а может, из-за слегка выглядывающей из-под жилетки маминой кожи цвета тыквы-горлянки.
Как она горячо желала, чтобы горькое и до смерти пугающее чувство брошенной и ненужной матери навсегда сгинуло в небытии и больше никогда не возвращалось! Чтобы оно навеки покинуло ее, чтобы даже путь к нему зарос лесным мхом и затянулся паутиной, чтобы больше никогда оно не напоминало о себе.
Они шагали все по заснеженной горной тропинке с тяжелой ношей на душе. Мама заговорила:
– Как ни крути, а важно устроить свою жизнь, поэтому и уходим… – Мама не договорила и оглянулась.
Из-за дядиной спины она не видела, куда точно был обращен взгляд мамы, крепко сжимавшей руку Сухэ, то ли на дядю, то ли на нее – глаза матери, как полоумной, суетливо бегали из стороны в сторону и так и не задержались на ней.
– С сегодняшнего дня эта малышка – моя дочь. Не беспокойся и не приходи больше за ней. – Дядя сердито насупился и замолчал, и еще крепче прижал руками у себя на спине. – Грешная твоя душа… Возвращаться сюда будет тяжело, но ты так захотела, поэтому терпи… – Дядя остановился. – Не говори ничего. Забудь это место и живи.
Мать и Сухэ постепенно стали удаляться от них. Как только на горной тропе воцарилась тишина, она стала упираться ногами в дядю, пытаясь вырваться из крепких, как веревка, рук. Но, как бы ни рвалась, дядя не отпустил ее, как бы ни кричала, ни мать, ни сестра даже не обернулись.
– Не уходи! Не уходи! – вырвавшийся из глубины души вопль был обращен вовсе не к матери. Она звала сестру во весь голос, с плачем и рвотой, с выступившей белой пеной на губах:
– Сухэ! Не уходи!
Когда в конце концов мать и сестра скрылись за гребнем горы, извиваясь на спине дяди, ухватилась за его уши и обмаралась прямо в штанишки.
Даже сейчас помнит эти сильные дядины руки – чем больнее била ногами дядю, тем сильнее они сжимали ее.
Она посмотрела в окно автобуса – мальчик лежал, вытянувшись на дороге.
У нее навернулись слезы: ″Счастливого пути, мама! Если я в чем и виновата перед вами, так это в том, что у меня не было счастливого детства″.
Хлынули слезы, и живот жутко заурчал вновь.
– Остановите! Прошу вас, водитель, притормозите! Мне срочно надо!
Она выскочила из автобуса и быстро сбежала вниз, на обочину. Водитель, ничего не понимая, посмотрел ей вслед:
– Ну и дела! Совсем уж взрослая, а… – Он кашлянул, поддал газа и уехал.
Казалось, что она вот-вот умрет от рези в животе, но, как только присела, приступ отпустил. Придя в себя, стала снова подниматься к шоссе по вязкой обочине, растерянно смотря на бегущего к ней по раскисшей дороге мальчика с непокрытой головой».
– Сестренка, ты спишь?
Молчание.