Зима началась с того, что прямо возле их дома машина сбила собачку Хваён и она получила перелом ноги.

В тот день по домофону позвонил вахтер и сообщил, что пьяный Сэ упал, выходя из такси, и сейчас лежит на асфальте. Ынсо перепугалась, сразу же выбежала из квартиры и не заметила, как Хваён выскочила за ней. До этого времени Ынсо всегда носила собачку на руках, и, судя по всему, животное очень растерялось, оказавшись на улице.

Неизвестно, где и почему так напился Сэ, но теперь пьяным валялся на асфальте, не в силах даже ухватиться за Ынсо, чтобы подняться. Пока девушка вместе с вахтером тащили пьяного до квартиры, она даже думать забыла про Хваён. Вахтер спустился вниз, а Ынсо сняла с лежащего на кровати Сэ верхнюю одежду, брюки, носки, переодевала в пижаму и ни разу так и не вспомнила о собачке. Когда протирала лицо мужа холодным влажным платком, снова зазвонил домофон, но и тогда Ынсо подумала не о собаке, а о том, не выпало ли что-нибудь у Сэ из кармана.

Вахтер сообщил, что собаку сбила машина. Только тогда девушка поняла, когда выбежала из дому, что Хваён выскочила вслед за ней. Ынсо тут же бросилась на улицу и увидела, что у собаки сломана левая нога. Сразу побежала в ветлечебницу, чтобы оказать собаке срочную помощь, и стучала в закрытую дверь до тех пор, пока не открыли. Хваён пришлось оставить в лечебнице.

В день, когда девушка забрала Хваён, шел первый ранний снег. Ынсо возвращалась домой, прижав к себе собаку. Временами, встречаясь взглядом с Хваён, шептала извинения: «Ну прости меня».

После лечебницы собака перестала лаять. Она все время лежала плашмя: мордочкой вниз, со слегка приоткрытыми, видимо от пережитого страха, глазами. Когда Ынсо возвращалась с улицы, животное не только не прыгало, как прежде, у порога, но даже не пыталось приподняться, и Ынсо брала собачку на руки.

Сэ вообще ничего не спрашивал о беде, случившейся с Хваён. Он делал вид, будто не замечает, что собачка в ветлечебнице и что Ынсо часто ходит к ней. Даже когда Ынсо принесла ее домой и спустила с рук на пол, Сэ с холодным равнодушием посмотрел на Хваён, ковыляющую на трех лапках.

Поскольку, по словам бывшего хозяина, собака не могла проглотить лекарство в порошке, Ынсо приходилось разбавлять порошок водой, запрокидывать собаке голову и осторожно поить, стараясь не попасть в дыхательные пути.

После этого случая Сэ часто стал приходить домой пьяненьким. Он никак не реагировал на то, о чем говорила Ынсо: на работе в последнее время произошли изменения, она хочет немного отдохнуть и даже оставила одну из передач.

Одно безразличное: «Ну и что?» – только и могла прочитать Ынсо в этом взгляде.

Придя на работу, девушка оставила на столе продюсера Пака сценарии на ближайшие три дня и записку, что сожалеет, что не смогла с ним встретиться лично, и уходит домой, но в случае чего он может всегда позвонить ей. Но когда выходила из кабинета, столкнулась с ним прямо нос к носу. Он, взглянув на сценарии и записку на столе, поинтересовался, надо ли ей прямо сейчас срочно идти домой. Ынсо ответила, что нет. Тогда Пак сказал, что в холле ждет диктор, и попросил прийти к нему первой, а он подойдет попозже.

После кадровых перестановок на телерадиостанции в дневной музыкальной передаче остался только один сценарист – Ынсо. Поменяли всех продюсеров и ведущих. Продюсера Пака поставили на дневную программу вместо ночной, должности внештатных дикторов заменили штатными, также заменили всех женщин мужчинами. Именно в такой напряженной атмосфере, когда новый коллектив еще не сработался, Ынсо пришлось писать и сдавать свои сценарии.

О том, что Сэ ежедневно проверял, что она делала, узнала гораздо позже. Однажды, съездив в командировку и сдав сценарии на десять дней вперед, она сказала ему:

– Теперь я могу немного отдохнуть от телевидения.

Сэ ответил:

– Это же замечательно! Значит, теперь тебе необязательно ходить на работу каждый день. Сценарии можно писать и дома, а на работе появляться раз в три дня.

На это Ынсо ответила:

– Да, можно и так сделать.

С какого-то момента вдруг повелось, что на вопросы сильно изменившегося Сэ вместо нападения: «О чем ты говоришь?» или «Не может быть и речи!» – она стала соглашаться: «Можно» или «Так и быть».

Именно с того времени Сэ и начал часто звонить домой с улицы. Сначала он спрашивал, чем она занята, и Ынсо отвечала, что стирает или читает, или же купает Хваён. Затем участились странные случаи: когда звонил телефон, Ынсо поднимала трубку и, как только произносила «алло», связь тут же прерывалась. Вначале девушке и в голову не приходило, что это Сэ. Ынсо искренне недоумевала, но со временем как-то интуитивно почувствовала, что так делает не кто иной, как Сэ. Поняла, что он просто проверял, дома она или нет.

В день, когда Ынсо надо было ехать на работу, Сэ всегда спрашивал одно и то же: когда она уйдет с работы, в какое время вернется домой. Если говорила, что в три часа будет дома, то ровно в три часа пять минут звонил ей. Но если сообщала, что в четыре часа, то он переспрашивал: «Ты же можешь и в три приехать?» Чтобы не осложнять отношения, девушка отвечала: «Да, конечно».

Поэтому если заходила в архив просмотреть и взять с собой нужный материал и встречалась там с Ю Хэран, то на предложение вместе выпить чашку чая ничего не оставалось, как отвечать: «Как-нибудь в следующий раз».

Ынсо спустилась в холл, размышляя над тем, что продюсер наверняка будет просить остаться еще на некоторое время на телевидении, хотя бы до тех пор, пока новая команда не сработается, а также поприсутствовать на записи в студии. В холле ждал диктор, еще издали он помахал рукой, а когда девушка подошла, неожиданно сказал:

– Не успели встретиться, как уже расстаемся.

«Что бы это значило?» – Ынсо вопросительно посмотрела на диктора, который отпивал кофе из бумажного стаканчика, и спросила:

– Вы куда-то уходите?

– Да, ухожу. Но куда, я пока еще не знаю.

– Что?!

– Я подал заявление об уходе.

– Заявление об уходе?! – переспросила Ынсо.

Тут к ним присоединился продюсер Пак, держа в руках еще два стаканчика кофе. Протянул один удивленной Ынсо, грузно опустился на соседний стул, чуть не расплескав свой кофе.

– Черт возьми! В чем дело? – снова спросил он диктора, пытаясь докопаться до истины, но тот рассмеялся, как бы извиняясь. – Говоришь, что подал заявление об уходе?

Продюсер Пак и диктор хорошо знали друг друга с давних лет, но оказалось, что Пак ничего не знал о решении диктора, поэтому так недовольно и расспрашивал сейчас, а тот, в свою очередь, только виновато улыбался.

Ынсо в растерянности наблюдала за ничего не понимающим продюсером и глупо смеющимся диктором.

– Извините. Я тоже не ожидал, что так быстро приму это решение, – наконец заговорил диктор.

– Ты все больше и больше говоришь загадками, – ответил продюсер.

– Так уж получилось. Я знал, что работа диктора мне не подходит. В своей жизни каждый раз, когда приходилось принимать важные решения, никогда не настаивал на своем мнении. В детстве слушался брата, который был старше меня на три года, в юности исполнял указания мамы, а университет и работу выбрал по предложению папы. Просто отец сам мечтал стать диктором, но, к несчастью, должен был отказаться от своей мечты из-за того, что его язык оказался немного коротковат и поэтому произношение было не совсем четким. Сначала отец хотел, чтобы старший брат стал диктором, но брат вместо факультета телерадиожурналистики выбрал факультет астрометеорологии, но на этом не закончилось. Мама до слез умоляла брата не ходить зимой в горы, но однажды брат ушел и пропал там… Пропал навсегда – ушел в небеса.

Продюсер Пак грубо оборвал такой подробный рассказ диктора:

– Кто сейчас просит тебя рассказывать о твоих семейных делах? Говори лучше, с чего вдруг так неожиданно подал заявление об уходе?! И без того всем трудно, только начали привыкать к нововведениям. А ты тут со своим увольнением! Что это, в конце концов, значит?!

– Ну, как раз сейчас и хотел все объяснить! – сказал диктор и глупо рассмеялся, глядя на Ынсо. – Выслушайте уж до конца, даже если вам и неинтересно. Ведь я встретился с вами, с которыми столько лет работал вместе, и, может быть, в последний раз могу поделиться своим… – продолжал диктор и, желая отпить кофе, поднес стаканчик ко рту, но, заметив, что тот пуст, скомкал его.

Этот человек, во всем слушаясь старшего брата, так и прожил, ни разу не пытаясь принять свое собственное решение. С одной стороны, удобно, так как на тот момент все равно у него не было работы, к которой бы его тянуло. По настоянию отца он окончил факультет журналистики и без труда стал диктором телевидения. Во время своего рассказа он то и дело мял бумажный стаканчик.

– Каждый день с шести утра в течение двадцати минут я аккуратно начитывал сценарий для передачи «Мир и новости». Там, где стояла запятая, делал паузу, там, где стоял восклицательный знак, восклицал, а перед точкой останавливался. Вот уже шестой год, как я работаю здесь. К тому же недавно мне еще доверили вести передачу по классической музыке, и это меня очень вдохновило.

– Так в чем же дело? – спросил продюсер.

– Это произошло недавно. Вы же знаете диктора Сон Донг Гапа, у которого умер отец. Так вот, меня временно назначили на его место в семичасовых новостях. Я никогда еще не вел новости. Я тоже диктор, но почему-то у меня не было желания выступать в новостях. Наверняка просто не было возможности проверить, подходит ли мой голос для этой передачи. Когда я свыкся с этой мыслью, неожиданно выпал такой хороший шанс: мне предложили вакансию на роль диктора в новостях. Правда, временно – подменять кого-то, и все же. Я был так взволнован тем, что наконец-то могу попробовать себя в новостях, что всю ночь перед выступлением не сомкнул глаз…

Он рассказывал, как он волновался и как до трех ночи проходил по квартире. И только когда настенные часы пробили четыре, он заставил себя прилечь и закрыть глаза. Ему надо было хотя бы на мгновение расслабиться. Иначе утром он бы ничего не соображал и завалил бы любую работу.

И это была его ошибка. Тут же задремав, он проснулся, когда время перевалило далеко за шесть – было без двадцати семь. В ужасе он снова натянул на себя одеяло:

– О, господи! – непроизвольно вырвалось у меня. Тогда мне хотелось провалиться сквозь землю, а от раздирающего чувства разочарования, казалось, задохнусь и умру на месте.

Дабы не оставаться в таком отчаянном положении, он кое-как натянул брюки, накинул пальто поверх пижамы и выскочил из дома, но, как назло, на то, чтобы поймать такси, которое раньше приходило моментально, ушло пятнадцать минут. В скором времени он уже стоял у входа телерадиостанции. Но он прибыл к моменту окончания новостей, которые когда-то вел Сон Донг Гап. Рассказал, что еще за день до этого случая он слонялся по студии, всем своим видом показывая безразличие к происходящему, но в тот момент растерялся и был похож на выпускника университета, который впервые пришел на телевидение для собеседования.

– Как я смог пропустить прямой эфир! «По газонам не ходить!» – даже эта табличка, воткнутая в траву, морально подкашивала меня. В голове всплывали то лицо беременной жены, то лицо отца, уже покрытое старческими темными пятнами. Я не сам выбрал себе работу и работал без особой любви к ней, но только тогда впервые ощутил, как глубоко привязан к работе диктора, что даже захотелось заплакать. Как объяснить все это грозному директору телевидения? Так или иначе, я вошел в лифт, поднялся на шестой этаж, в дикторскую. Был так сильно взволнован, что согнулся от стыда и постучал в дверь приемной, которая всегда была открыта и всегда полна снующими людьми, но в тот момент там никого не оказалось. Была только одна, как всегда, приветливая мисс Чха, которая, готовясь к следующей программе, начитывала сценарий.

– Гуд монинг! – только и бросила она. У меня закружилась голова: «Видимо, совершил такой крупный прокол, что меня, даже не выслушав оправданий, уволили?» – подумал и обратился к мисс Чха:

– Что происходит? Ведь это я провалил новости Сон Донг Гапа. Почему же так тихо?

На что она ответила:

– Ой, а вы не знали? Сегодня отменили все утренние передачи до семи часов утра. Дело в том, что вчера ночью в Лос-Анджелесе произошло сильное землетрясение, и в эфире спецвыпуском говорили только об этом. Я думала, вам заранее сообщили и вы не придете…

Я взорвался от смеха. Пошел в туалет и взглянул на себя: пальто поверх пижамы!

– И что дальше? – спросил продюсер.

– А это все.

– Не понимаю. Если это конец истории, то заявление об отставке зачем подали?

– Потому что все опротивело. Надоело, работая здесь, будто топтался на месте.

– Что? – не понял продюсер.

– А не хочу даже, чтобы меня понимали. Здесь и дня уже не могу больше выдержать. Что, умереть здесь?

Продюсер Пак сказал, что таким образом не решают проблему, и разговор начался заново. Ынсо сидела рядом и слушала, только теперь она впервые внимательно рассмотрела черты лица диктора. «Вот, оказывается, как он выглядит: нижняя часть челюсти заужена, спинка носа низко посажена, лоб узкий…» – думала Ынсо, наблюдая за диктором. Затем встала, сказала, что ей надо уйти пораньше, и распрощалась.

«Продюсер Пак не сможет переубедить диктора, тот уже все подготовил к своему уходу». – Ынсо почувствовала в тоне диктора твердую решимость оставить свою работу.

Продюсер спросил:

– Чем же вы будете заниматься?

– Еще ничего не решено. И это правда. Не знаю. Знаю только, что мне обязательно надо уйти отсюда, тогда я вздохну спокойно.

И это, видимо, было сущей правдой.

Ынсо оставила продюсера и диктора в холле и направилась к банку, который находился прямо у выхода телерадиостанции, и тут вдруг вздрогнула от неожиданности. Кто-то, она не разглядела, сидевший на стуле перед банком, быстро вскочил и стал приближаться к ней. Это был Ван.

Ынсо от испуга остановилась, а Ван подошел и встал рядом.

– Вы… как здесь оказались?

– Я ждал тебя.

– Меня?

– Ага.

Перед ней возникло лицо Сэ. Осторожно шагая, девушка пошла прочь, но Ван молча последовал за ней. Ынсо открыла дверь машины, припаркованной на площади, села за руль, и тогда Ван схватил девушку за руку.

– Поговори со мной хотя бы минуту! – умолял Ван.

– О чем?

– Ну Ынсо!

Молчание.

– Я сюда три дня подряд приходил после обеда и ждал по три часа. Сегодня наконец-то встретил тебя.

– Зачем?

– Хотел поговорить.

Ынсо села за руль, закрыла за собой дверь и открыла другую дверь справа от себя. Ван сел в машину.

– У меня нет времени. Быстро говорите, что вы хотели.

– Здесь?

– Да.

– Поехали хотя бы на набережную, – сказал Ван, достал сигарету, закурил.

И в этом он был весь.

– Я не отниму много времени. Просто здесь как-то не по себе разговаривать.

Ынсо завела мотор и выехала с парковки.

«На набережную?» – рассмеялась про себя. Было время, когда она хотела уехать с ним не только на набережную, а куда угодно – ей было все равно.

Ынсо молча припарковала машину недалеко от пристани. Экскурсионный пароход издал протяжный прощальный гудок. Девушка посмотрела на часы: было уже больше трех, значит, Сэ уже позвонил домой.

– Вот тебе и набережная. Говори.

«Да, набережная. Как-то летом Сэ неожиданно встретил меня на телерадиостанции, и мы приехали сюда, долго сидели и смотрели на гавань. Мужчина тогда достал из сумки альбом с репродукциями, постелил на землю и усадил меня. Это был альбом с картинами Тулуз-Лотрека. Пока я равнодушно смотрела на рыбаков, забрасывающих удочки в реку, Сэ, не находя себе места, спросил: ″Интересно, клюет ли у них?″»

Ынсо выключила двигатель и взглянула на реку. Цвет реки был не голубым и не желтым. С противоположного берега реки стремительно, как стрела, мчался водный мотоцикл. Казалось, он летит прямо на них, оставляя за собой белые пенистые волны. Увидев его, глаза Ынсо заблестели. В то лето она сидела на этом же месте с Сэ и совсем не обращала на него внимания, только пристально наблюдала то за водным мотоциклом, то за блестящими солнечными очками мужчины на том мотоцикле. Еще долго она сидела, не замечая Сэ и не сводя глаз с мотоцикла.

Ван затушил сигарету и бросил взгляд на профиль Ынсо, которая глядела на реку: «Куда это она смотрит? Как хочется протянуть руку, повернуть девушку к себе и погладить по лицу. Как в старые добрые времена. Счастлив тот человек, который в самый подходящий момент жизни встречает нужного человека. Почему же я этого не понимал тогда, когда ее взгляд был обращен только на меня?» – подумал и почувствовал жуткую усталость, такую усталость!

Снова закурил. В тот день в зале бракосочетания, когда увидел Ынсо рядом с Сэ, первое, о чем подумал: «Ого! Она подстриглась, так коротко обрезала мои любимые пряди». Затем подумал: «Как прекрасна Ынсо, стоящая возле Сэ». В нем закипело сложное чувство, которое можно было назвать только завистью. «Эта женщина так прекрасна! Если бы протянул ей руку, то она непременно бы ответила взаимностью и подарила умиротворение, то самое, которое можно обрести только дома, на родине, то, которое всегда будет на твоей стороне».

Ван почувствовал, что потерял и умиротворение, и чувство родины, ощутил это сразу, как только женился на Пак Хёсон. Обнимая ее в свадебном путешествии, думал: «У меня уже никогда не будет умиротворения».

В момент последней встречи одна мысль пулей пронзила грудь: «Как прекрасна Ынсо, стоящая возле Сэ! Мне уже никогда не вернуть ее себе». Именно после этого случая образ Ынсо преследовал его, и он ничего не мог поделать с собой. И в какой-то момент осознал, что теперь бессилен что-либо изменить – это была его потеря. Ван не мог подумать, что девушка когда-нибудь сможет покинуть его. Мужчине все время казалось, что сзади него всегда должна быть Ынсо, когда бы он ни обернулся. Даже когда женился, считал: стоит только протянуть руку, и она позовет к себе. Даже услышав о свадьбе с Сэ, подумал: «Эта женщина все равно моя».

Что послужило поводом быть таким самоуверенным? Ван продолжал тешить себя так до тех пор, пока не увидел Ынсо возле Сэ и понял: это было не так. Ынсо казалась прекрасной не только потому, что поменяла прическу, а еще потому, что отдалилась от него.

– Что вы хотели сказать? Говорите быстрее! – проговорила Ынсо.

Молчание.

– Мне надо ехать.

– Ынсо!

Она посмотрела прямо на Вана.

– У тебя все хорошо с Сэ? – спросил Ван.

– Хм. – Губы Ынсо скривились в усмешке. Когда-то Сэ точно так же спросил ее: «У тебя все хорошо с Ваном?»

– Я переживаю. Мы не успели встретиться, а ты уже торопишься. Не случилось ли что с тобой?

У нее навернулись слезы, и девушка сразу отвернулась к реке. «Да, что-то случилось. Сэ больше меня не любит. Кажется, теперь я могу его любить, но он меня уже не любит и полон подозрений. Я боюсь. Один лишь страх. Это неисправимо. Все из-за того, что была слишком безжалостной к Сэ, пока любила тебя. Всю ту грусть и весь позор, которым ты одаривал меня, я возмещала на Сэ… И тем летним днем – вон на том месте, – Ынсо посмотрела на холм у реки, – там я сидела вместе с Сэ, не обращая на него внимания, смотрела на летнее небо и расстроила Сэ, пробормотав, что ничего особенного не может произойти. То же отчаяние, которое пробежало в тот момент по его лицу, напомнило мое, когда ты, не глядя на меня, со скучающим выражением, уставившись в небо, сказал, что этим днем ничего не произойдет. И теперь кажется, что я скоро услышу то же самое от Сэ, и после этих слов он начнет отдаляться от меня. Хотя, пока он подозревает меня, до этого еще далеко…» – Ынсо закрыла глаза.

Девушка не могла подумать, что Сэ может отдалиться от нее, как и того, что начнет подозревать.

«В тот день продавщица цветов только и думала: кому бы продать цветы? Несмотря на то что на берегу реки не было ни одного человека, цветочница, держа в руках несколько роз, обернутых в белую бумагу, ходила неподалеку. Когда ей везло и она встречала стоявшую на холодном ветру влюбленную парочку, говорила мужчине: ″Купите для девушки цветочек. Тогда с вами произойдет что-то хорошее″. Я тогда схватила Сэ за руку, отдернула его, как бы сказав, чтобы не покупал цветок, но он купил и подарил мне. И что я сделала? – Ынсо горько улыбнулась, вспомнив, как положила на землю только что купленную ей розу. – Вот тогда и показала свой истинный облик. Пошел дождь, летний дождь. У меня тогда сильно болела голова, и я была рада, что попала под дождь. Хотя Сэ и говорил, что надо укрыться, сидела и мокла. Он купил два полиэтиленовых зонта и, пока шел ко мне, открыл один зонт для меня, а я сказала ему, что…»

Вспомнив это, Ынсо уткнулась лицом в руль машины.

Капли дождя были крупными тогда: то там, то здесь появлялись лужи.

Я спросила Сэ:

– Рассказать забавную историю? – Я тогда издевалась над ним, державшим два зонта. – Я расскажу тебе одну забавную историю… Один мужчина любил одну женщину. И однажды, в дождливый день, они встретились. И он сказал ей, что сходит в магазин, купит два зонта и вернется. От этого женщине стало очень грустно. Ей было так грустно, что она рассталась с ним…

Как же перекосилось при этом лицо Сэ. Его лицо… Но, даже видя его реакцию, весьма равнодушно подумала:

″Ты, оказывается, тоже можешь корчить гримасы?″ – Он ни разу до этого при мне не хмурился, всегда был неизменно спокоен и дружелюбен.

Однако Сэ тогда не только нахмурился – он плакал, плакал и говорил, что ему страшно и он боится всего.

Когда мы переезжали на такси мост через реку Ханган и я смотрела на воду, наблюдая за тем, как падающие капли дождя сливаются с рекой – сливаются так быстро, что невозможно отличить, где была речная, а где дождевая вода, – тогда подумала: ″Как было бы хорошо вот так быстро смешаться. Ах, если бы только это было возможным…″»

Ынсо продолжала сидеть, уткнувшись лицом в руль машины. Ван осторожно прикоснулся к ее голове, она подняла лицо и уставилась на него:

– Ну, в чем же дело?

Молчание.

– Мне прямо сейчас надо ехать!

«Как сказать ей это?» – подумал Ван, отведя взгляд.

Он не мог больше молчать, но молчал: «Я хочу снова с тобой встречаться. Но как? Когда-то я очень обидел тебя».

– Говорите же, ну! – настаивала Ынсо.

– Я хотел спросить, а что, если твою книгу выпустить в моем издательстве? – выскочило у него.

«Да! А почему бы и нет? В таком случае у меня появится возможность с нею видеться».

– Вы говорите о книге?

– Да. Собрать все твои сценарии и немного подкорректировать.

– Об этом не может быть и речи. – Девушка пристально посмотрела на Вана. «Как он только мог подумать об этом? Неужели мы снова сможем встречаться, обсуждать работу и даже выпустить книгу, словно между нами ничего не произошло?» – Ынсо еле сдержала усмешку.

– Я каждый день слушаю твои передачи. Достаточно будет местами изменить комментарии на текст и разбавить кое-где диалогами музыкантов. Издадим легко читаемую книгу и получим хорошие отзывы от заинтересованных людей.

– Я же сказала вам, что это невозможно!

– Тебе обязательно нужно говорить со мной на «вы»?

«А как мне разговаривать с тобой? До этой встречи мне казалось, что ты так недосягаем. Если подумать, это было всего-то год назад, а прошла вечность, кажется. Думала, что будет, если я встречу тебя снова? Какие слова мне нужно будет подобрать? Я думала, как изменишься и отреагируешь на мои остывшие чувства к тебе. Но все это было, оказывается, ни к чему. Если бы знала, что все будет вот так, я бы не побоялась встретиться с тобой раньше и не заставила бы Сэ страдать от подозрений. Тогда бы и отношения с Сэ не испортились…»

– Я не говорю, что ты должна принять решение прямо сейчас. Не будь такой категоричной, подумай немного. Знаешь ли ты, что твои передачи многие слушают постоянно?

– Люди слушают только музыку.

– Нет, они также слушают твои истории. Твои рассказы даже чем-то похожи на музыку, они так музыкальны.

– И это вы хотели мне сказать?

«Нет. – Ван снова закурил и посмотрел на реку. – О книге у меня непроизвольно выскочило, потому что ты меня торопила с ответом. Неужели ты думаешь, что стал бы ждать тебя три дня, чтобы сказать об этом? Я хочу начать с тобой все сначала! Если только это станет возможным, все наладится».

Ынсо завела машину, но Ван положил свою руку на ее ладонь:

– Можешь подождать еще немного?

– Хочешь, теперь я скажу?

Молчание.

– Мне срочно надо ехать. После нашей встречи в зале бракосочетания Сэ доставляет мне столько беспокойства.

Молчание.

– И еще. В тот момент в зале бракосочетания после той встречи поняла, насколько он хороший человек и насколько сильно меня любит. Я ясно объяснила вам, что не хочу издавать книгу, и не смейте больше по этому поводу приходить ко мне на работу, ждать меня или звонить нам, потому что он не верит мне. Если узнает о нашей сегодняшней встрече, то сильно разочаруется. Я теперь поняла, как дорожу им и как сильно его люблю.

Молчание.

– И если я хоть немного небезразлична вам, то больше не приближайтесь к нам. Я хочу быстрее вывести его из этого состояния и сделать так, чтобы он снова начал рисовать свои картины.

– Ынсо!

Молчание.

– Но как же мне быть? Неужели ты думаешь, я не понимаю, что нельзя снова искать встречи с тобою? Я много думал об этом, но, несмотря ни на что, не мог не прийти…

– Прекратите, пожалуйста!

– Я устал. Слишком устал. Весь прошедший год чувствовал смертельную усталость, но не понимал: это происходило из-за того, что потерял тебя. Я понял это только после нашей последней встречи… Слишком поздно…

– Нам незачем говорить об этом! – Ынсо решительно обрубила поток слов Вана.

Высадив Вана на набережной, она быстро погнала машину и вскоре подъехала к своему дому.

Три часа уже давно прошли. Когда она парковала машину перед домом, перевалило даже за пять. День выдался холодным, но у Ынсо на лбу и ладошках выступал пот. В знак приветствия она кивнула вахтеру, и тот сказал, что ее супруг сегодня вернулся рано.

«Сэ? Уже?»

Казалось, что лифт поднимался до шестого этажа целый час. Ынсо еще в лифте стала искать ключи, выйдя из кабинки, остолбенела: перед входной дверью лежала Хваён. Собачка при виде хозяйки попыталась подняться. Если дома она знала, как передвигаться на трех лапах, то по цементному полу лестничной площадки было непросто, и она неловко осела.

«Что ты здесь делаешь? – только подумала Ынсо и прикусила губы. – Хваён же не может выйти сама. Это Сэ выставил ее за дверь!»

Она взяла собачонку на руки и попыталась вставить ключ в замочную скважину, как дверь открыли изнутри.

– Так холодно…

Ынсо хотела сказать: «Так холодно, зачем ты выставил Хваён за дверь?» – но не смогла закончить начатую фразу. Перед девушкой стоял Сэ, держа в руках большой зонт, который все это время лежал в обувном шкафу. Он, как безумный, стал бить Ынсо ручкой зонта, едва она успела переступить порог дома. Хваён на руках хозяйки тоже попала под удары.

– Остановись!

Ынсо присела на пол и выпустила Хваён. Сэ размахнулся и зонтом разбил стоящую на обувном шкафу цветочную вазу.

– Не надо! Прошу тебя, не надо! – умоляла Ынсо.

Уклоняясь от ударов, Ынсо отбежала к дивану, но Сэ догнал и там продолжал бить ее. В какой-то момент ручка зонта не выдержала ударов то по голове, то по лицу, то по плечам, то по ногам, и отвалилась, а спрятавшаяся под обеденным столом Хваён, хромая на трех лапках, подползла к Сэ и, уловив момент, больно укусила за ногу.

В глазах Ынсо все потемнело, она едва различила, как Сэ, издав пронзительный вопль, осел на пол, и потеряла сознание.