Чтобы припарковаться на стоянке свадебного холла «Мирим», где уже не было и дюйма между машинами, Ынсо пришлось сделать пару кругов по близлежащим переулкам. Как только она подошла к входным дверям холла, ей навстречу выбежал Ису и обеспокоено спросил:

– А где Сэ?

– А что? Он еще не приехал? Мы с ним договорились здесь встретиться… Я сейчас прямо с работы еду, с телерадиостанции.

– Сегодня же воскресенье?

Наконец Ынсо взглянула на Ису:

– Давно не виделись. А?

– Да, давно.

– Ты что, на том автобусе приехал? Оставайся на пару дней.

– Ты просто не знаешь, какое сейчас время, – чтобы удержать прежние цены, государство закупает у нас, сельских производителей, рис. Весь собранный рис нужно еще высушить. Если б было возможно отложить все это хотя бы на пару дней, а тут и работа, и свадьба совпали, поэтому я ненадолго приехал.

– Уже уходишь?

Ису засмеялся в ответ.

– А свадьба?

– В самом разгаре. Я ждал тебя, вот и вышел. Не мог я уехать, не повидавшись с тобой. А вот и Сэ!

Сэ поднимался по лестнице большими шагами через две ступени. Ису пошел навстречу, Сэ радостно поднял руку и похлопал его по плечу, а брат, обращаясь к Ынсо, виновато улыбнулся:

– Столько пробок на дорогах.

– В наше время уже не оправдаешь свое опоздание пробками!

– Да уж, не говори.

Сэ посмотрел на часы и взглядом спросил, не закончилась ли еще свадьба.

– Быстрее поднимись и вручи им свой конверт, – сказал Ису и потащил Сэ за собой, но потом вернулся к Ынсо, оставленной позади, и взял ее под руку.

Сэ отдал деньги и встал рядом с Ису и Ынсо. В зале, где проходила церемония, было полно народу, кому-то пришлось стоять в дверях и снаружи.

– Сколько уже лет Намсу?

– Да он мой ровесник.

– Тогда сколько тебе лет?

– Эх, стал моим зятем, а возраст шурина не знаешь.

Сэ снова растерялся.

– Да как ты со своим зятем разговариваешь! – шутливо вставила Ынсо.

Сэ похлопал Ису по плечу:

– Вот-вот, и я о том!

Все трое засмеялись.

Ынсо почувствовала на себе чей-то взгляд и огляделась: народу много, те, кто стоял снаружи, смотрели внутрь зала, а все остальные стояли к ней спиной. Но кто так пристально наблюдает за ней? Она чувствовала нутром, как чьи-то глаза рассматривают не только ее, но и Сэ.

«Кто бы это мог быть?» – Ынсо захотелось вновь повернуть голову, чтобы встретиться с ним глазами, но какая-то сила запретила поворачивать голову – эта сила подсказывала, что нельзя оборачиваться. Чем дольше она медлила, тем настойчивее этот взгляд продолжал сверлить ее. И когда она погладила Ису по щеке, почувствовала – тот взгляд следит и за ее рукой. Она отряхнула от пыли юбку, но… тот же самый взгляд остановился и на юбке.

«Кто же это так на меня смотрит? – не переставала думать Ынсо, как вдруг что-то пронзило ее грудь. – Нет! Не может быть!» – Ынсо быстро взяла мужа под руку. Сэ почувствовал – Ынсо схватила его, испугавшись чего-то, и пристально посмотрел на нее.

Кто-то торопливо, через две ступеньки лестницы, вбежал в зал, быстро преподнес деньги семье жениха, те радостно поприветствовали его.

Это был тот, кто не сводил с Ынсо глаз.

– Не может быть! Какая встреча! Ты ли это, Ван? Сколько лет, сколько зим!

Сэ, внимательно наблюдающий за Ынсо, на этот возглас повернулся: к ним шел Ван с мужчиной средних лет. Ынсо растерялась, не зная, как быть, отступила на шаг назад.

Она не ожидала, что Ван может сюда прийти, – он был из тех, кто, однажды покинув Исырочжи, больше никогда не встречался с земляками. «Но почему, прекрасно зная, что Ван – двоюродный брат Нам Су – жениха, почему она не смогла предвидеть, что может столкнуться с ним именно здесь?»

Делать было нечего, навстречу шел не кто иной, как сам Ван, и он приближался.

– Давно не виделись, – протянул ему руку Сэ.

– Подстриглась? – Ван пожал ему руку и взглянул на Ынсо. – Ты остригла свои черные, струящиеся, как ручей, волосы?

Ынсо заметила, что ранее удлиненное лицо и массивный подбородок, за какой-то год, округлились, он пополнел и имел здоровый цвет кожи. На нем был костюм с отливом серого цвета, чистая глаженая рубашка, на которой выделялись темно-синий галстук и зажим для галстука из белых бриллиантов. Он не оставил своей прежней привычки ходить засунув одну руку в карман. Даже когда поздоровался с Сэ, Ван не вытащил руку из кармана брюк, он пропустил Ынсо, протянул руку Ису, а тот замешкался, но все-таки поздоровался с ним.

– Где здесь туалет?

От такого неожиданного вопроса Ынсо Ису выпустил руку Вана:

– Вон там, – и показал рукой налево.

Ван достал из внутреннего кармана костюма кошелек и вынул визитку, в этот момент Ынсо отпрянула назад и шмыгнула в туалет. Они старались вести себя так, как будто долгое время не виделись из-за занятости на работе, да вот случайно встретились и решили обменяться телефонами!

Ынсо хотелось бы сказать в таком случае, что рада его видеть, что хорошо выглядит, но, как только вошла в туалет, тут же без сил опустилась на корточки.

Какая-то женщина красила губы у зеркала над умывальником. Она на мгновение обернулась посмотреть на незнакомку, осевшую на пол, и снова продолжила наносить на бледные губы помаду винного цвета, но, заметив, что Ынсо так и сидит на полу, обратилась к ней:

– С вами все в порядке?

– Да, ничего, – ответила Ынсо, не вставая.

Накрасив губы, женщина осторожно обошла ее и вышла из туалета, тогда Ынсо медленно встала.

За окном туалета росло дерево гинкго. Оно уже стряхнуло с себя половину листвы. На фоне желтизны гинкго сияло голубое небо. Дул ветер, и листья разлетались по воздуху. В глазах Ынсо все закружилось: дерево гинкго, небо, листья, разлетающиеся по ветру, закружилось и серое здание рядом с гинкго.

Она встряхнула головой и посмотрела в зеркало, у которого недавно стояла женщина с помадой. Лицо побелело. Ынсо приложила ладони к щекам и снова опустила. Стоило убежать в туалет: она открыла кран с водой и долго-долго мыла руки, вынула платок и стала неторопливо вытирать мокрые руки, – здесь ей было спокойно. Затем она достала из сумочки пудру и замазала выступивший на носу пот.

Действительно, она не могла и представить, что встретит его здесь, хотя и желала в глубине души когда-нибудь случайно с ним встретиться, где угодно, хотя бы раз, но только не здесь, поэтому и пришлось бежать в туалет.

Ынсо положила пудру в сумочку, снова посмотрела в зеркало и так, замерев, постояла какое-то время.

Когда она вышла из туалета, Вана уже не было. Сэ курил сигарету, а когда к нему подошла Ынсо, затушил ее и выкинул в мусорку. Ису неловко улыбнулся.

– Может, пообедаем вместе? – спросил его Сэ.

– У меня нет времени, – ответил Ису.

– А что так? Куда-то едешь?

– Ну да. Поеду домой автобусом, который заказали для гостей родственники Намсу.

– Все равно они тоже после свадьбы будут обедать. Может, пойдем в какой-нибудь ресторан поблизости и поедим? А?

Сэ пошел вперед, Ису и Ынсо ничего не оставалось делать, как только последовать за ним. Когда они вышли из свадебного холла, Ынсо обернулась назад. «Там мужской туалет?» Кто-то из окна третьего этажа смотрел им вслед. Не видя лица из-за своего плохого зрения, подумала – это Ван, поэтому быстро догнала Сэ и взяла его под руку.

Они перешли дорогу и вошли в ресторан прямо напротив свадебного холла, заказали суп из горбыля. Сэ сказал, что у него нет аппетита, он съел всего пару ложек риса и отложил ложку в сторону. Ису чувствовал себя неловко, низко наклонившись над тарелкой, он так и не притронулся к супу, только молча ел рис и салаты, поставленные рядом с ним. Ынсо, чтобы составить компанию Ису, несмотря на то что Сэ уже перестал есть, своей ложкой достала из супа рыбу и переложила ее на ложку брату:

– Ешь нормально, не стесняйся, – сказала Ынсо.

Ису усмехнулся, зачерпнул ложку риса и съел вместе с рыбой, которую положила ему сестра. Наблюдая за ним, Ынсо заметила, что рукава его старого костюма совсем износились. Тут перед ней всплыл новенький костюм Вана с сероватым блеском.

– Неужели у тебя нет другой одежды?

– Да мне же не нужны костюмы, где я их буду носить?

Они поели, расплатились, выпили по чашке кофе в кофейне, и до тех пор, пока Ису не засобирался на автобус домой, Сэ не проронил ни слова. Когда же Ису стал садиться в автобус, Сэ бросил:

– Еще бы погостил пару дней в Сеуле.

Ису замешкался, не зная, что ответить, и пошел к автобусу. Сэ остался стоять на тротуаре. Ынсо, сделав вид, что хочет посидеть в автобусе вместе с братом, пошла за ним. И тут Ису угрюмо обратился к ней:

– Знаешь?

– Что?

– Ты сегодня впервые увидела Вана? Ну, впервые после своей свадьбы?

– Да.

– Тебе же хорошо живется с Сэ?

– Конечно.

– Береги Сэ, он выглядит таким покинутым.

Когда автобус отъезжал, сидевший около окна Ису, вместо того чтобы помахать руками, приложил обе ладони к стеклу. Ынсо, стоя около Сэ, помахала ему в ответ. Она махала и махала, до тех пор, пока автобус не скрылся из виду.

С места отъехавшего автобуса просматривалась вращающаяся входная дверь здания – там стоял Ван. Он стоял и смотрел на Ынсо, провожающую Ису. Заметив его, она отвернулась, быстро опустила руку и потянула Сэ в сторону.

– Здесь не было места на парковке, я поставила машину вот там в переулке. Пойдем.

Когда они вернулись домой и стали открывать двери, то услышали скрежет когтей Хваён, которая целый день провела в одиночестве и теперь прыгала от радости и скребла входную дверь. Когда дверь отворилась, Хваён радостно бросилась к Сэ, но тот лишь оттолкнул ее. Испугавшись, собачка поджала хвост, заскулила и, словно обидевшись, потянула за брюки, но и тут Сэ крикнул:

– Иди прочь! – и в сердцах отбросил ее от себя.

– Ну что ты?! За что собаку-то?

Открыв двери и отбросив собаку, он посмотрел на Ынсо.

С того времени, как они встретились сегодня с Ваном, он впервые посмотрел на нее. И в машине, которую вела Ынсо, когда ехали домой, он не проронил ни слова, только смотрел на улицу.

Ынсо тоже посмотрела на него, но он уже отвел глаза и вошел в комнату.

– Иди сюда! – Ынсо подозвала к себе загрустившую Хваён и обняла, погладив по спине.

Хваён очень чутко все воспринимала. В любой ситуации Ынсо была на ее стороне, и собака знала это. Хваён всегда наблюдала за Сэ и в зависимости от его к ней отношения была то оживленной, то понурой. От этого Ынсо было нехорошо на душе, но она не могла сказать всего Сэ, словно что-то мешало.

– Ничего, ничего.

Долго-долго гладила Ынсо собаку по спине. А та с жалким видом, опустив хвост, лизала руку Ынсо.

– Бедненькая, ну извини.

До самого вечера Сэ не выходил из комнаты.

Ынсо накормила Хваён, и первая вернулась туда, где сидел он. Он с момента, как пришел, так и лежал на кровати, не переодевшись, лежал с открытыми глазами, но, как только она вошла, тут же закрыл их. Ынсо попросила его переодеться в домашнюю одежду, но Сэ не реагировал. Ынсо подошла к нему:

– Переоденься и умойся.

Но Сэ не двигался. Она открыла шкаф, переоделась, снова подошла к нему и спросила:

– Так и ляжешь спать?

Но тот ничего не ответил. Ынсо села на кровать к нему. Почувствовав на себе ее взгляд, он отвернулся к стене и еще долго не выходил из комнаты.

Пока Сэ был в своей комнате, в соседней, находившейся напротив, Ынсо взяла со стола книгу Максима Горького «Исповедь» и стала читать. Хваён лежала рядом и время от времени терлась мордой о ногу, и тогда Ынсо гладила ее по голове.

Иногда Ынсо вставала и открывала дверь в комнату Сэ, но он все так же лежал лицом к стене, и, когда она открыла дверь в третий раз, проверить, ей показалось, что он заснул. Она вошла в комнату, достала одеяло и укрыла его, но он даже не шевельнулся.

Через какое-то время она закрыла «Исповедь», встала и снова открыла дверь – одеяло лежало без изменения, точно так же, как она укрыла им Сэ. Тихонько прикрыв дверь, она достала рис, ровно столько, чтобы хватило на ужин, вымыла его и положила в рисоварку. Открыла дверь холодильника, оказалось, что продуктов для супа не хватало, достала кошелек и собралась в магазин.

Когда она оделась и уже взялась за ручку двери, чтобы выйти, раздался телефонный звонок. Ынсо подумала, что, услышав звонок, может, Сэ выйдет из комнаты и они вместе сходят в магазин. Немного подождала, чтобы телефон позвонил еще, но Сэ не выходил. Раз десять прозвучал сигнал, и только тогда Ынсо сняла обувь и взяла трубку.

– Алло?

На другом конце не вешали трубки, но и не отвечали.

– Алло? Алло? – прижав трубку к уху, дважды повторила Ынсо, но на другом конце было молчание. – Алло? – еще раз сказала Ынсо и положила трубку, но стоило ей коснуться аппарата, как звонок раздался снова.

– Алло?

Молчание.

– Алло?

Молчание.

– Алло? Слушаю вас.

Так и не дождавшись ответа, Ынсо уже хотела положить трубку, как вдруг послышался низкий голос.

– Не бросай трубку.

Ынсо снова приложила трубку к уху.

– Это я.

Это был Ван. Слова были нечеткими, словно он был пьян.

– Говорю тебе, это я!

Ынсо остолбенела, не зная, как реагировать. Она говорила с Ваном! Как будто всего лишь десять дней назад, как и раньше, он звонил ей. Он ничуть не изменился, и, как всегда, в трубке звучало: «Это я».

Ынсо, как стояла, так и села на диван, продолжая держать трубку. То, что она сейчас говорила с Ваном, казалось слишком нереальным, и никак не могла придумать, как поступить.

«Что надо ответить? Как и раньше, спросить, где он сейчас? Или не придавать этому никакого значения, потому что теперь между ними все кончено?» – Ван только и делал, что повторял: «Это я. Это я».

Ынсо бросила взгляд на комнату Сэ и положила трубку на пол, подозвала к себе Хваён, наблюдавшую все время за ее волнением, взяла на руки, открыла двери, покинула дом и вошла в лифт.

Сначала она хотела пойти в магазин, но, взглянув на площадь перед квартирами, превратившуюся в парковку, остановилась.

Солнце садилось. Помутнело в глазах: квартиры напротив казались большими серыми столбами, без дверей, без балконов и без окон. На машинах, стоявших плотно одна к другой, скопилось много опавших листьев.

Еще долго стояла Ынсо, как вдруг, словно вспомнив о каком-то срочном деле, резко развернулась и вернулась к лифту. От того, что Ынсо неожиданно развернулась, собачка съежилась и заскулила на руках. Лифт спускался с восьмого этажа. Нервничая, она вошла в лифт, немедля нажала на шестой этаж, затем открыла ключами дверь, впустила в дом собаку и быстрыми шагами подошла к телефону. «Ту-ту» – гудело в трубке, и она положила ее на место.

Ынсо открыла дверь в комнату Сэ.

Он все так же лежал лицом к стене. Она подошла к нему, прикоснулась к его лицу. Теплое. Она вздохнула с облегчением. На улице, когда она смотрела на опустевшую площадку, ее внезапно испугала мысль: «А что, если Сэ лежит там и уже не дышит?» Ынсо прикоснулась к нему холодными руками, но Сэ даже не открыл глаз и не повернулся. «Неужели он такой упрямый?» Глядя на спину отвернувшегося от нее мужа, она почувствовала, что задыхается.

– Спишь?

Молчание.

– Можешь и не слушать… Но я все равно скажу. Извини, что я убежала в туалет… Мне тоже больно, точно так же, как и тебе.

Молчание.

– Это произошло так неожиданно. Я не ожидала встретить там Вана. Нет, даже если бы и знала, то не смогла бы спокойно посмотреть ему в глаза. Даже если бы и сдержала себя, тебе от этого было бы не легче. Если была невозмутима, тебе все равно было бы неприятно. То есть…

Сэ не двигался. Ынсо отняла руку от его лица.

– То есть… Таково мое положение сейчас. Как бы я ни относилась к Вану, все равно делаю тебе больно, и прекрасно понимаю это.

Молчание.

– А после сегодняшнего случая ты, наверное, будешь еще хуже себя чувствовать. Если опоздаю, будешь думать, что встречаюсь с Ваном, если буду куда-нибудь звонить, будешь думать, что звоню Вану. Сегодня ты пережил ад. Это меня и пугает.

Молчание.

– Я не хочу менять ничего, что у нас есть сейчас. Ты тоже сейчас не в силах повлиять на свое состояние. Есть только один способ: с сегодняшнего дня не буду скрывать от тебя ничего, что касается Вана, буду рассказывать тебе все. Но и ты не должен думать и страдать оттого, что я якобы чего-то недоговариваю.

Молчание.

– Слышишь?

Молчание.

– Тебе надо верить мне.

Молчание.

– Не иначе… и не сомневаться.

Молчание.

– Только что звонил Ван… Он был пьян и только твердил: «Это я. Это я».

Но Сэ продолжал молчать. Ынсо еще долго сидела, смотря на спину Сэ, а потом все-таки вышла из комнаты.

В гостиную просачивалась вечерняя темнота. Ынсо поставила рисоварку с рисом на газ и присела на диван в темнеющей гостиной. Она подумала, что надо бы зажечь свет, но не сделала этого. Хваён взобралась на колени задумавшейся Ынсо.

Темнота все сгущалась и сгущалась, теперь даже стало казаться, что в кухне светло от горевшей газовой конфорки. Прозвучал сигнал, что рис готов, наблюдавшая за пламенем горелки Ынсо взяла Хваён на руки и выключила огонь. Когда она выключила газ – единственный источник света в доме, – все погрузилось в такую густую тьму, что стало невозможно что-либо различить.

Ынсо снова села на диван вместе с Хваён, и опять зазвонил телефон. Ынсо не сразу смогла взять трубку. Звонок прозвонил раз пять, только тогда она подняла трубку.

– Сестра? – Это был Ису.

Глубокий выдох облегчения непроизвольно вырвался из груди:

– Ты уже приехал?

– Конечно. Думаешь, это так далеко? Не прошло и трех часов, как доехал. Поужинал, умылся и звоню. Думал, ты первая позвонишь, чтобы узнать, как доехал. Ты не звонишь, вот и позвонил сам. Я хорошо добрался. Сказал маме, что ты уговаривала меня остаться погостить, и она расстроилась, мол, надо было хотя бы на денек остаться. Поговоришь ли ты с ней?

Молчание.

Не дожидаясь ответа, Ису позвал мать:

– Мама, это Ынсо.

Видимо, мама была не рядом, ее голос послышался только через некоторое время:

– Ынсо, ты?

– Да, я.

– У тебя все в порядке?

– Да.

Между ними повисло молчание. Так случалось всегда. Каждый раз, когда мама спрашивала, все ли у нее в порядке, Ынсо отвечала, что все нормально, и больше говорить было не о чем. Даже после того, как Ынсо перестала ненавидеть ее и начала скучать по ней, им все равно не о чем было говорить.

– Может, отправить тебе посылку с перечным соусом и салатом из листьев перца? Я тут в глиняном горшке еще насолила кунжутных листьев, ты же очень любишь их…

– Нет, не надо. Мы и старое еще не съели.

– Я уже давно посылала, неужели все еще осталось?

– Нас же только двое.

– А, ну да.

Молчание.

– Ынсо?

– Я тут.

– Нет новостей?

– Каких?

– Ну… ребеночек.

Молчание.

– Твоя свекровь очень уж ждет, я это чувствую.

Ынсо молчала, и мать, почувствовав себя неловко, сказала:

– Передать трубку Ису?

– Нет, не надо. Я попозже еще позвоню.

Она положила трубку и глубоко зарылась в подушки дивана. В комнате, где лежал Сэ, не было никаких признаков движения. Прошло время, Ынсо снова открыла дверь к нему и в темноте увидела, что он лежал все в том же положении. Ынсо понимала, что Сэ упрямо отвергал ее, поэтому не могла войти в комнату. Постояла в дверях, держась за ручку и ожидая, что Сэ что-нибудь скажет или сделает, но он молчал.

Ынсо закрыла дверь и снова села на диван. Обняла руками колени. В темноте к ней снова подобралась Хваён и легла на колени: «Защити меня!» Ынсо уложила собачку, чтобы ей было удобнее, а сама еще глубже погрузилась в подушки дивана.

Так они провели всю ночь: Сэ лежал в темной комнате, а Ынсо сидела в темной гостиной.

На следующий день Ынсо закончила работу и перед тем, как ехать домой, позвонила в школу, на работу Сэ. Она предложила заехать за ним в школу, когда у него закончатся уроки, чтобы вместе вернуться домой, но он сказал, что сегодня вечером учителя решили все вместе поужинать и ему тоже надо присутствовать на этой встрече.

Ынсо сразу после работы приехала домой. Долго сидела на диване. Когда время подошло к вечеру, взяла Хваён и вышла на улицу. Завела машину и поехала в мастерскую Сэ.

– Сколько лет, сколько зим! – больше смотря на собаку в руках Ынсо, чем на нее, поздоровался охранник. – А что это вы вечером?

– Надо навести порядок.

– Сейчас?

Вместо ответа Ынсо улыбнулась.

– А что это наш художник совсем не появляется? Он что, не рисует сейчас?

– Скоро будет.

Ынсо кивнула охраннику, спустилась по лестнице и открыла столько времени стоявшую без посетителей мастерскую. Ее окутал затхлый запах. Включив свет, она сразу же заметила упавший на пол мольберт с картиной Сэ под названием «Девочка». На ней темной акварелью была нарисована керосиновая лампа.

Без Сэ мастерская казалась пустой и заброшенной. Раньше, когда он жил здесь, Ынсо ни разу не ощущала такого уныния, как сейчас. Наоборот, это место казалось ей уютным и наполненным светом. Ни разу в присутствии Сэ мастерская не теряла своего приятного светлого вида, но теперь оставленная мастерская была такой мрачной. При виде этого запустения Ынсо охватило беспокойство. Она опустила Хваён на пол и медленно побрела к окну.

Когда-то, сейчас даже трудно припомнить, Ынсо спросила Сэ:

– Что ты хочешь нарисовать?

– То, что я чувствую, – ответил Сэ. – Не хочу рисовать то, что я реально осознаю. Нарисую то, что я сейчас ощущаю, что касается моей души.

Ынсо первым делом подняла упавший мольберт, подобрала с пола рассыпанные краски, наброски и карандаши.

«То, что касается души». Значит, на этих картинах все его чувства: рыжий глиняный склон, осыпавшиеся горы, заманчивые бесконечные дорожки на холмах, снег, лежащий на черепичной крыше, небрежно снятая обувь на глиняном крыльце при входе в дом – все эти картины Ынсо расставила по местам.

«Отчего же так беспокойно?» Прибрав картины, она подозвала к себе Хваён и погладила по спине: защити меня.

Ынсо взяла ведро, принесла воды с третьего этажа, вымыла тряпкой запылившийся пол. Волосы спадали на лицо, и ей приходилось частенько откидывать голову, чтобы убрать их. Она три раза вымыла всю мастерскую, окна и обогреватель, который уже начал ржаветь из-за длительного хранения в сыром помещении.

Вытирая везде пыль, она прошлась по струнам гитары, висевшей на стене. Она была такой старой, что, как только пальцы прикоснулись к ней, третья струна лопнула. Ынсо попыталась натянуть ее снова, но лопнула еще и пятая струна, тогда она сняла все струны, а гитару повесила на место.

После свадьбы, насколько ей было известно, Сэ не нарисовал ни одной картины. С какого-то момента Сэ перестал брать в руки кисти, следовательно, не было причины приходить в мастерскую. Однажды он даже спросил у Ынсо: «Может, мастерскую и вовсе закрыть?» Но Ынсо была против этого. Если закрыть мастерскую, то потом будет еще труднее начать рисовать заново. Раз в месяц Ынсо приходила заплатить месячную плату, а иногда приходила убираться, и только. И эту осень мастерская, видимо, простоит пустуя.

Прибравшись, Ынсо еще немного посидела на стуле, держа на коленях Хваён. А когда вернулась домой, Сэ уже был дома.

Когда он открыл ей двери, он какое-то время смотрел на собаку в ее руках.

– Ужинал?

– Да.

– Я не думала, что ты так рано вернешься. Я думала, ты припозднишься.

– Куда ты ходила?

Ынсо подняла глаза на Сэ. В его вопросе чувствовалось раздражение.

– Куда ты ходила, я спрашиваю?!

– В мастерскую… Я навела там порядок.

Молчание.

– До каких пор она будет стоять пустой? Хоть иногда заглядывай туда или перенеси ее домой.

От такого неожиданного предложения он удивился, а потом повернулся спиной и прошел в комнату. Она в задумчивости отпустила собаку, но тут зазвонил телефон.

– Алло?

– Госпожа О Ынсо?

– Да. А кто говорит?

– Я заведующий разделом «Культурный салон» Ким Хаксу.

– А, здравствуйте. А что случилось?

– Хотел спросить, как у вас завтра со временем?

– А что?

– В этот раз на передаче мы будем снимать специальный выпуск. Знаете ли вы поэта, написавшего сборник стихов «Молодой лук»? Я бы хотел, чтобы мы вместе поехали взять у него интервью.

«Сборник стихов ″Молодой лук″? – Вспоминая, Ынсо приложила трубку к другому уху. – Захочет ли он сниматься на телевидении?» – Это было первое, что пришло ей на ум. Раньше ей приходилось работать с этим продюсером, но сейчас он работал с другим сценаристом. «Зачем же он, черт возьми, звонит ей теперь?» – это было второе, о чем она подумала.

Продюсер Ким Хаксу, ожидавший ответа Ынсо, видимо, догадывался, какой вопрос мучил ее сейчас, и продолжил, смеясь:

– Я уже звонил писателю, чтобы пригласить его на передачу, но он отказал. Я это предвидел. Поэтому сейчас хочу лично поехать к нему и еще раз попробовать его уговорить. Вот и звоню вам. Если нам удастся его пригласить, мы сможем посвятить ему тридцатиминутный спецвыпуск. Вам не о чем беспокоиться. Вам только нужно поговорить с ним и написать сценарий.

Молчание.

– Не говорите мне, что не будете работать с нами, потому что мы даже пригласить писателя к себе не можем. Просто поедемте завтра, и все. Мне кажется, что мы с вами сработаемся и у нас все получится. Вчера я видел, что стихи этого поэта хорошо раскупают в книжном магазине.

Ынсо не знала, что ответить. Но все же они договорились, что завтра к двум часам она подойдет в кабинет Ким Хаксу, и положила трубку.

Когда она закончила говорить, Сэ вышел из комнаты и встал в дверях. Хотя он ни о чем и не спросил, она, словно Сэ поинтересовался, кто это ей звонил, ответила, что звонили с телевидения.

Сэ снова вошел в комнату. Ынсо осталась смотреть на пустое место, на котором только что стоял Сэ. Потом взяла чайник, набрала воды и поставила на газ. Ощущая странное беспокойство, она продолжала стоять перед плитой.

«Что я сделала, что он так себя ведет?»

Ынсо достала две кружки и поставила их на чайный столик.

Из пакета насыпала в них немного зеленого чая.

Когда она сказала Сэ, вошедшему в комнату после звонка, что это с телевидения, в тот момент у нее словно что-то оборвалось в душе: ведь Сэ даже ничего и не спросил, но она, словно заранее извиняясь, сообщила ему о звонившем.

Ынсо так и стояла перед газовой плитой, пока не закипел чайник, потом выключила газ, рядом с кружками положила подставку и поставила на нее чайник. Прежде чем взять чайный столик, она открыла кран и вымыла руки.

Подумала, что впервые они будут пить чай не в гостиной и не на кухне, а в спальне. Вспомнила, как Сэ приносил чай в комнату каждый раз, когда она допоздна писала сценарии.

Когда же Ынсо вошла в спальню, держа в руках чай, лежавший на кровати и читавший газету Сэ исподлобья посмотрел на нее.

– Давай пить чай.

Ынсо поставила чайный столик на пол и только сейчас налила немного остывшую воду из чайника в чашки. Она попеременно, по три раза наливала воду в чашки. Пока она это делала, Сэ даже не встал с кровати. Ынсо закрыла чашки крышками, чтобы чай заварился, и посмотрела на него. Он снова закрылся газетой и небрежно сказал:

– Незадолго до твоего прихода тебе звонили.

– Кто?

– Ван.

Молчание.

– Сказал, что хотел встретиться и о чем-то поговорить с тобой. Просил, чтобы ты обязательно ему перезвонила.

Молчание.

– На столике в гостиной я положил визитку Вана.

Наступило молчание. Не зная, как скрасить момент, Ынсо прикоснулась к чашке чая. Тепло чашки передалось ее руке. Молчание длилось до тех пор, пока тепло не перестало согревать руку, пока чай не остыл в кружке. Все это время было непонятно, читал ли Сэ газету на самом деле или просто думал о чем-то своем, но вот он перевернул страницу.

Ынсо подняла столик с остывшим чаем и, уже выходя из комнаты, обернулась:

– Как мне лучше поступить?

Молчание.

– Ты хочешь, чтобы я позвонила ему?

Сэ так и не оторвал взгляда от газеты. Ынсо, ничего больше не говоря, вышла из комнаты, поставила столик на кухне, села на диван и пристально посмотрела на брошенную у телефона визитку. Потом прошла в комнату напротив, за ней последовала Хваён и села около нее. «Береги меня». Прежде чем открыть стихотворный сборник «Молодой лук», купленный в книжном магазине, Ынсо какое-то время сидела, уткнувшись лицом в спину собаки.

На следующий день в два часа дня они вместе с продюсером Ким Хаксу поехали в район Хёнджо, расположенный в горной местности, чтобы встретиться с поэтом. До района доехали на машине Кима, потом припарковали ее под эстакадой. Переходя по эстакаде, Ким показал вдаль на подножие горы:

– Вон, видимо, там.

У подножия горы расположились аккуратные, возведенные со вкусом, старинные постройки в национальном стиле. Ынсо обвела взглядом дома, все как один похожие друг на друга, они напомнили ей глиняные горшки, выставленные в одном месте. Внизу под осенним солнцем белели построенные рядами новые высотные дома. Вот таким было подножие гор: старые традиционные дома и новый квартирный комплекс. Разглядывая ряды деревьев на вершине горы, она спросила Кима:

– Мы придем, а примет ли он нас?

– Необходимо испробовать все способы.

Они спустились с эстакады, прошли квартирный комплекс и вошли в переулок со старыми домами. Ынсо снова спросила Кима:

– А почему вы хотите, чтобы он обязательно участвовал в передаче? Может быть, надо просто оставить в покое тех, кто не хочет сниматься? Телевидение вмешивается и открывает всю жизнь таких людей, не слишком ли это?

– Вы думаете, что я приехал сюда, чтобы раскрыть перед людьми всю его жизнь?

Молчание.

Ынсо поняла, что сказала лишнее, задев Кима за живое, и смутилась. Она вовсе не думала о нем так. Продюсер Ким Хаксу был известен на телевидении как сильный человек со своим собственным мировоззрением.

– Просто я подумала, что, хотя мы и привезем его на кастинг, сверху могут его и не принять.

– Этот человек в семидесятые и восьмидесятые годы написал множество стихов для народа. С этим поэтом напрямую ассоциируются народные стихи. Но, по-моему, ему не повезло с эпохой, в которой живет, от этого он кажется невезучим. Хочу сказать, что его истинное предназначение заключается в стихах, в этом я еще раз убедился, читая его сборник «Молодой лук». Прочитав его стихи, может, вам покажется это странным, но мне захотелось что-нибудь сделать для этого человека. Может быть, это громко сказано, но я хотел бы помочь открыть его истинное предназначение. Хочу, чтобы и передача была выстроена в таком же ключе. Пусть я не сделаю чего-то еще, но смогу рассказать народу об этом великом человеке.

– Нелегко это.

– Да, трудно. Вот встречусь и расскажу ему, что намерен сделать, а потом постараюсь убедить сняться в передаче – это единственный шанс помочь ему.

Они вошли в переулок с традиционными домами, и на лбу Ынсо проступили крупные капли пота. Она достала из сумки платок и вытерла их, а Ким, вынув из кармана карту, сверился с маршрутом.

Было удивительно, что в Сеуле остались еще такие районы, до которых надо добираться так далеко пешком, оставив машину внизу. Они шли всего минут двадцать, а очутились в совершенно другом Сеуле, не похожем на тот, что внизу. У большинства домов ворота были открыты настежь, и были видны небольшие дворики. Все дома в этом переулке были построены буквой «П». Было видно, что в этих домах жили по нескольку семей: во дворах около крана с водой лежало несколько мыльниц, в каждую комнату вела своя раздвижная дверь, и у двери лежали тазики для умывания.

– Думаю, нам туда, – сказал Ким и направился вниз в противоположную сторону от развилки дороги, поднимающейся вверх.

– Писатель говорил, что их дом третий от магазинчика «Хёндэ», но, сколько мы ни идем, магазином даже и не пахнет.

Они шли не в ту сторону, довольно долго, магазинчика не было видно, они все равно спустились дальше и под конец уткнулись в стену тупикового переулка, затем повернули обратно и вернулись к той же самой развилке, с которой недавно сошли. Ким взглянул на Ынсо и как-то неуместно рассмеялся:

– Извините.

Они не сдавались и продолжали искать магазин даже в тех переулках, в которых его вовсе не должно было быть. Они уже достаточно далеко прошли вглубь поселка, но магазина так и не нашли.

– Какое стихотворение из сборника «Молодой лук» вас больше всего затронуло, что вы решили снимать передачу?

– Скорее всего, не стихотворение, а образ. Образ только-только пробивающихся из земли зеленых ростков, полных жизни. Не показалось ли и вам, что все стихи сборника выражают страстное желание выплеснуть невысказанную скрытую тоску? Именно это страстное желание и потрясло меня. Одним словом, хотя эти маленькие зеленые ростки и должны символизировать надежду, у меня они вызвали обратное впечатление. Оказывается, эти ростки могут обозначать еще несчастье и разочарование. Но одно ясно точно: стихи настолько глубоко выражают грусть, что только одному этому чувству можно посвятить всего себя. Это я и хотел сказать. Я смело говорю, что ростки очаровательны, к ним ластится душа, но в них есть и какая-то тоска по жизни.

Ынсо удивленно посмотрела на затылок впереди идущего продюсера. «К ним ластится душа и в них есть и какая-то тоска по жизни?»

Наконец, они все-таки обнаружили магазин «Хёндэ» – слева по развилке – в совершенно неожиданном месте, где они даже и не предполагали его найти. На магазинчике размером едва ли в два пхёна не было никакой вывески, только на одностворчатой двери белыми красками было написано «Магазин Хёндэ». Тем не менее в этом узком переулке перед магазинчиком стояла желтая коробка с тофу, лежали связки зеленого лука и несколько белых больших редек с прилипшей желтой глиной. Рядом стояла холодильная камера с висящим на ней замком, а внутри лежало сладкое мороженое.

Приветливо улыбаясь, Ким зашел в магазин и купил упаковку сока.

Они остановились перед воротами дома – третьего от магазина. Поискав кнопку звонка и не найдя ее, Ким крикнул:

– Есть кто-нибудь?

Только на третий раз кто-то открыл дверь, послышалось шарканье обуви вышедшего на улицу человека:

– Кто там?

– Мы с телевидения.

Ворота открыла старая женщина:

– Вам же говорили не приезжать…

«Жена поэта?» – ей показалось, что женщина слишком стара, чтобы быть его женой, и Ынсо поздоровалась с ней в поклоне.

Старушка приняла от Кима пачку сока и повернувшись в сторону дома, сказала:

– Выходите! К вам гости.

Послышалось, как в доме открылась дверь комнаты, и из входной двери выглянула голова поэта:

– Раз уж пришли, заходите.

Старушка подобрела и тоже сказала:

– Проходите.

Ынсо, снимая обувь, оглядела небольшой, в три пхёна, дворик: на каменной ограде на солнце сушились начисто вымытые белые калоши, рядом с ними сохли нарезанные кусочки редьки и тыквы, а также пучки листьев редьки.

Пока она разглядывала все это, продюсер Ким зашел в дом и оттуда позвал Ынсо, переступая порог. В оправдание того, что задержалась во дворе, она сказала, что слишком долго не видела такой жизни.

В пустой комнате за столом напротив друг друга сидели поэт и продюсер. Присев рядом с продюсером, она подняла голову и тут же закрыла глаза: «Какое лицо!»

На первый взгляд лицо поэта показалось пополневшим, но на самом деле оно было не толстым, а распухшим. Казалось, что, если прикоснуться к нему пальцем и надавить, следа не останется, настолько сильно оно распухло. Кроме отечности, оно было еще и желтым. Казалось, что оно не сможет ни засмеяться, ни заплакать, оно не выражало ничего, было неподвижно.

Ынсо наблюдала, как старушка варила и подавала им чай из юльму[20], как Ким рассказывал что-то поэту, и как тот, слушая Кима, время от времени односложно отвечал. Словно пребывая во сне, Ынсо посматривала на солнечный свет, струящийся из двери.

Слушая длинный монолог Кима, поэт иногда коротко что-то отвечал, но глаза его были мертвы. Ынсо не слышала ни голоса продюсера, ни голоса поэта – просто потеряла дар речи, видя, насколько он болен – вплоть до цвета глаз.

На чашке были нарисованы цветочки примулы. Она расцвела на белоснежной чашке, но, как во сне, всплывало на ней и болезненное лицо поэта. Время от времени, глядя на чашки, Ынсо вставляла: «Какие красивые».

«Как же этот человек мог описать в своих стихах такую глубокую тоску?» Ынсо почти пришла в себя от душевного испуга, полученного при встрече с поэтом, и как бы издалека услышала голос продюсера Кима. Он прозвучал приглушенно, низко, словно Ким тоже был поражен болезненным видом поэта и теперь сожалел, что пришел сюда.

– Будете ли вы продолжать сборник «Молодой лук»?

Поэт отрицательно качнул головой.

– То есть вы больше не хотите писать?

Поэт кивнул, подтверждая слова продюсера.

– Почему же? – голос Кима прозвучал несколько иначе, чем минуту назад в интонации вопроса чувствовалось полное разочарование.

Поэт сидел молча, но, когда Ким еще раз переспросил его, заговорил:

– Я перестал тосковать. Поэтому я больше не смогу писать стихи. От того, что прошла тоска, душа моя стала похожа на ад. Когда я писал «Молодой лук», я переживал трудное время, у меня было много проблем в жизни, и я всегда тосковал по чему-либо – это и помогало мне писать стихи, но сейчас все ушло в небытие.

– Но разве ничего не изменилось к лучшему с того времени?

Вопрос остался без ответа, наступило молчание. Ынсо села поудобнее, взглянула на поэта, но он лишь поднял голову – это был взгляд в никуда, – скорее, напротив, окружающие вещи, желая посмотреть на него, собрались вокруг.

Продюсер, похоже, тоже был поражен болезненным видом и пустыми глазами поэта и больше не задавал вопросов. Прошло какое-то время. Поэт тихо заговорил:

– Однажды мне пришлось провести в затворничестве какое-то время в гостинице Итэвона. Тогда мне ничего не оставалось делать, как смотреть из окна. Внизу под окном проходили без всякого выражения на лицах растолстевшие американки и американские военные. Мне пришлось наблюдать за этим целых четыре дня.

Молчание.

– Мне кажется, что у меня больше не получится написать таких стихов, как опубликованные в сборнике «Молодой лук». Но если все-таки у меня и получится, то это будет благодаря такому же душевному состоянию, которое я пережил тогда у окна.

Ынсо и Ким вышли из дома поэта во двор. Старушка протянула Ынсо небольшой бумажный пакет:

– Возьмите.

– А что это?

– Чайные кружки… сушеная тыква, редька и листья редьки…

– Ой! Ну зачем же вы?

– Но вы целых три раза сказали, что кружки красивые.

«Я? Три раза?» – Ынсо виновато улыбнулась.

– Когда гости едят что-нибудь вкусное и хотят, чтобы с ними поделились, хвалят это до трех раз. Тогда хозяин не выдерживает и заворачивает ему в дорогу.

Как бы Ынсо ни отговаривала ее, пытаясь убедить, что не стоит этого делать, но преждевременно постаревшая жена поэта все равно вложила ей в руки пакет с высушенными овощами, объясняя это тем, что впервые видела девушку, которая с таким удивлением смотрела на высушенную тыкву и редьку.

Ынсо снова взглянула на белые галоши, маленькие кусочки тыквы и редьки на подносах. Когда она увидела, что ей дала хозяйка, теплая волна благодарности поднялась в душе. Пройдя несколько шагов по переулку, она обернулась – женщина все еще стояла в воротах и смотрела им вслед.

– Обернитесь и попрощайтесь, хозяйка все еще стоит у дверей.

Продюсер послушно обернулся назад и, низко кланяясь, попрощался с ней. Только тогда женщина исчезла из виду.

– Ынсо.

Голос продюсера показался таким вкрадчивым и мягким, что она не ответила, а только посмотрела ему в глаза.

– Вы сильно удивились?

– Чему?

– Сейчас ваше выражение лица стало точно таким же, как у поэта, но, когда мы уходили, оно таким не было.

– Сердце разрывается за него. Что могло его так сразить?

– Разве не видно, что во всем этом виноват ад в душе?

Ынсо улыбнулась.

– Я даже не ожидала, что вы так быстро откажетесь от своей идеи. Когда мы шли сюда, вы были так решительны, были настроены привезти его на телевидение. Как же вы так быстро сдались?

Молчание.

– А?

– Слишком уж болезненное у него лицо.

Теперь и Ким улыбнулся. Он вынул из кармана сигарету, прикурил и выпустил длинную струю дыма, дым растворился в совершенно безоблачном небе. Ынсо посмотрела на пустое небо, как будто приклеенное над традиционными домами, и глубоко вздохнула. «Вот так и осень пройдет вместе с сухими белыми галошами, кусочками тыквы и редьки».

– Трудно будет забыть это лицо, этот взгляд, эти слова, все это, – пробормотал себе под нос Ким Хаксу, туша сигарету в мусорке под электрическим столбом.

Они спустились к месту, где оставили машину, и Ынсо попрощалась с продюсером.

– Разве ваша машина не на телестанции? Поедемте вместе, вам же надо ее забрать. Давайте-ка садитесь, я вас подвезу.

– Сегодня я уже сделала всю работу. Поеду домой. С машиной за один день ничего не сделается, никто ее не угонит.

– Ну, как хотите.

Ынсо рассталась с Кимом и отправилась одна. Ей было нелегко забыть поэта – опавшие лепестки магнолии имеют такой же желтый вид, как его лицо: казалось, что она идет не по листьям, а по его пожелтевшему лицу, и ей пришлось пару раз испуганно остановиться. Каждый раз, останавливаясь, она вспоминала его слова: «Ад поселяется ни иначе как только в душе без тоски».

Долго еще шла Ынсо и остановилась только перед светофором: красный поменялся на зеленый свет, рядом стоявшие люди поспешили перейти дорогу, а она осталась стоять – не было желания торопиться вслед за ними. Она стояла и смотрела на другую сторону улицы. На противоположной стороне солнечными батареями было покрыто высотное здание – высотой гораздо больше, чем двадцать три этажа. Оно все было покрыто прозрачным стеклом, в котором отражалось с одной стороны небо, а с другой – улица. В стеклах этого здания отпечаталось синее небо поздней осени, и куда-то потекли белые облака.

«Куда бы пойти?»

Ынсо охватила дрожь. Она вспомнила, как однажды в таком же состоянии ходила по улицам. Это воспоминание, долгое время лежавшее камнем на душе, вдруг зашевелилось и с силой ударило в грудь изнутри, вырываясь наружу.

Когда сегодня утром Ынсо проснулась, Сэ уже не было дома. Сначала подумала, что он пошел прогуляться в горы, которые находились недалеко за жилым комплексом, но он долго не возвращался, и Ынсо вошла в комнату, где он спал. Увидела рядом с кроватью пижаму, открыла шкаф – в нем не хватало одного костюма, рубашки и галстука. Как Сэ ушел из дома, не слышала, и решила, что он, судя по всему, ушел на работу.

Ынсо никак не могла придумать, как вывести Сэ из состояния уныния. Присела на диван, увидела на столе рядом с телефоном визитку Вана и оставленный со вчерашнего вечера чайный столик. Посидела немного и, когда часы показали восемь, набрала рабочий телефон Сэ. Он ответил сам: «Да». Услышав подавленный голос, ничего не отвечая, она тихо положила трубку.

Снова загорелся красный свет светофора, его снова сменил зеленый. Ынсо держала в руках бумажный пакет с сушеной тыквой и редькой, подаренный женой поэта, и в раздумье топталась на месте, потом решила поймать такси и поехала домой.

Она достала из почтового ящика почту и поднялась на свой этаж. Еще не успев повернуть ключ в двери, услышала Хваён: та, забыв обо всем на свете, от радости кидалась на дверь, только почуяв ее возвращение.

Даже заслышав, как скребется собака, Ынсо какое-то время не поворачивала ключа и стояла перед дверью – все не могла успокоиться от нахлынувшей на нее тревоги. Кроме этого хорошо знакомого чувства она сейчас испытывала еще и страх. Только открыла дверь, как на нее радостно набросилась Хваён, так, что пришлось отступить на шаг, но собака прыгала и прыгала на нее. Собираясь положить письма на стол, Ынсо опять увидела визитку Вана:

Издатель: Со Ван

Издательство: «Солнце и Луна»

Адрес: Чонно-гу, Мённюн-донг, 1 га, 31-9

Тел.: 765-6510 ~2

Факс: 743-2037

Она сложила письма на стол, перевернула визитку лицевой стороной вниз и подозвала к себе Хваён.

– Иди сюда.

Когда собачка подошла, она крепко обняла ее: «Береги, береги меня», – шептала она собаке на ухо, не переставая гладить мягкую шерсть и пытаясь тем самым подавить в себе тревогу и страх.

У подножия горы новая дорога. Если ее перейти, выйдешь в поле. В поле желтеют спелые рисовые колосья, а на них падает золотой солнечный свет. По этому колосящемуся золотому рисовому полю под ярким полыхающим солнцем идут Сэ и Ынсо. У обоих за спиной рюкзаки, видимо, они спустились с вершины высокой горы. Рюкзаки были тяжелыми, и пальцы ног в ботинках гудели. Но они все равно спешили, словно их ждало какое-то срочное дело. Впереди дорога в поле раздвоилась. Распутье терялось в зарослях травы.

На развилке они сняли рюкзаки и положили их на землю. Каждый из них занял по одной ветке дороги, и только они начали засыпать, как вдруг Ынсо услышала странный звук. С трудом поднимая отяжелевшие ото сна веки, она слегка приоткрыла глаза: «Что бы это могло быть?»

Это был Сэ, извивающийся в траве. «Что это такое? Это…» – Ынсо всматривалась сонными глазами, и вдруг у нее перехватило дыхание: огромная змея плотно обвила все тело Сэ. Испугавшись, бросилась к Сэ, но, сколько бы ни будила, он не открывал глаз. Змея обвила его полностью. «Нет! Проснись! Открой глаза! – кричала Ынсо, видя, как язык змеи приближается к лицу Сэ. – Ну пожалуйста, открой глаза!»

Ынсо проснулась, приподнялась и испуганно осмотрелась. Она была вся в холодном поту, и как же она сильно боролась – ее одеяло наполовину сползло вниз.

«Я что, заснула тут?» – Ничего не понимая, она оглядела комнату. Видимо, в ожидании Сэ, который так долго не приходил, а было уже поздно, она и заснула. «Но откуда же одеяло?» Все одеяла у них лежали в спальне в шкафу.

«Неужели он вернулся?» Ынсо озадаченно попыталась подняться, но почувствовала сильное головокружение и снова присела, затем еще раз попыталась встать, но тут открылась дверь спальни и вошел Сэ.

– Что с тобой?

Сэ сначала включил флуоресцентный белый комнатный свет, ослепивший глаза, но сразу выключил его и зажег настольную лампу: мягкий оранжевый свет нежно опустился на растрепанные волосы Ынсо.

– Когда ты вернулся?

Сэ то ли раздевался, то ли одевался – был в брюках от костюма и рубашке, галстука не было. Две верхних пуговицы на рубашке были расстегнуты.

– Только что. Что с тобой?

– Который сейчас час?

– Три.

– Ночи?

– Да.

– Где ты был? Даже не позвонил.

– Что с тобой, я спрашиваю?

– А что?

– Ты только что так сильно кричала, даже в той комнате было слышно.

– Сильно кричала? Я кричала? – вспомнив приснившийся сон, Ынсо вся задрожала от страха: пасть змеи, которая хочет проглотить все на своем пути, скользкая, обвившая Сэ змея, вот-вот готовая обвить и его шею. – Я видела сон.

Сэ, видимо, успокоился и уже развернулся, чтобы снова уйти в спальню, но Ынсо встала и окликнула его по имени. Он обернулся в дверях. Идя навстречу Сэ, Ынсо плакала без слез.

– Я не знаю, как мне надо поступить? – Подошла к неподвижному мужу, и прислонилась головой к его груди.

На глаза навернулись слезы, в груди защемило. «Я правда не знаю, как мне быть с таким сердитым мужчиной». Она не могла припомнить, чтобы Сэ когда-нибудь вот так долго сердился на нее, чтобы отталкивал ее. Но не смогла спросить, что же она не так сделала.

«Лицо Сэ… Откуда у него такое холодное выражение, откуда?»

– Ты никогда не сердился на меня раньше. Вот я и не знаю, как мне успокоить тебя.

Сэ не выказывал внутреннего состояния и без всякого видимого волнения стоял неподвижно. Он не прогнал ее. Но Ынсо, уткнувшись в его грудь, почувствовала, что перед нею был уже не прежний Сэ. Если бы он остался прежним, то не был бы так безучастен, он бы погладил ее по голове, по спине, взял бы в руки ее лицо и притянул бы к своему.

– Днем в школу позвонил Ван.

Молчание.

– Спросил, передал ли я тебе его просьбу перезвонить. Сказал, что ему обязательно надо переговорить с тобой, а ты не позвонила.

Молчание.

– Он очень просил тебя позвонить ему завтра… уже и сегодня.

Ынсо подняла голову и посмотрела на Сэ. Он был бледен. Она хотела было поднять руки и обнять его, но боялась, что Сэ отвернется, и не сделала этого.

– Давай спать… Скоро на работу, – холодно сказал Сэ и уже собрался уйти в комнату, как Ынсо остановила его:

– Не бросай меня!

Он не знал, как отреагировать, и посмотрел на плачущую Ынсо, хотел протянуть к ее лицу руки и погладить по щекам, но что-то помешало это сделать.

Сэ в волнении посмотрел на нее: «Только теперь и ты не бросай меня. Я боюсь самого себя. Как я буду дальше жить в этой паутине, опутавшей всю мою душу за эти дни? Стоит мне подумать, что ты делала так долго вне дома, как я начинаю задыхаться. Как же мне самому справиться с этим состоянием? Когда я вспоминаю тебя во время урока, у меня выпадает из руки мел. Все время кажется, что ты в этот момент звонишь Вану или, уже встретившись с ним, плачешь. Что мне прикажешь делать с этой неразберихой?! Что мне делать с самим собой, когда я постоянно тебя проверяю? Это ты теперь не бросай меня. Очень прошу!»

Сэ отвел в сторону руки Ынсо и вошел в спальню: «Раньше я и представить не смог бы, что буду так недостойно сомневаться в тебе. Вот уж не знал. – Так и не сняв рубашки, он сел на краю кровати и постарался представить присутствие Ынсо рядом с собой, которая не пошла следом, а закрыла за ним дверь. – Почему же ты не вошла в комнату вместе со мной, чтобы успокоить меня? Почему?!»

День ото дня Сэ становился все мрачнее и молчаливее. Большей частью он вставал раньше и выходил из спальни первым. Позднее вставала она и тоже выходила из спальни.

Сэ все чаще стоял на лоджии и пустым взглядом смотрел на площадку. Изменилось и еще кое-что. Когда Ынсо допоздна писала сценарий или читала книгу в комнате напротив, Сэ больше не открывал к ней двери, а раньше обязательно заглядывал и интересовался, как ей работается.

И еще.

Если звонил телефон, Сэ больше не подходил к нему, даже когда сидел в гостиной и телефон разрывался прямо перед ним. Он просто вставал и уходил в спальню.