«Среди известных музыкантов много тех, кто проводит свои последние годы жизни в одиночестве. Среди них и Брамс. В старости он почти ни с кем не общался. Говорят, что вместо этого он разговаривал сам с собой. Выходя на улицу, он говорил себе: ″Ну что, пошли″. Собираясь пообедать, говорил себе: ″Пора есть″. Говорят, что Брамса часто можно было увидеть беседующим с самим собой. Иногда Брамс даже сам удивлялся, что начинал говорить…»
Ынсо не смогла закончить свою мысль и, откинувшись назад, скрестила руки на груди. Она не помнила, к чему же начала писать о монологах Брамса с самим собой. Некоторое время она никак не могла собраться с мыслями, словно помутился рассудок, и опомнившись, вздрогнула:
«Ах да, монологи старого Брамса. ″Разговаривая с собой, бывало, я сам удивлялся странности своего поведения. Почему, когда я постарел, стал сторониться разговоров с окружающими? Почему человек, который раньше в поисках новых идей без устали объезжал все уголки Венгрии и, сочиняя свои неповторимые произведения, не стеснялся выстукивать их ритм перед толпой, теперь на старости лет замолчал?″»
Откуда ни возьмись, на стол прямо перед Ынсо упал скомканный лист бумаги. Прежде чем развернуть его, она огляделась вокруг и увидела Ю Хэран. Когда их глаза встретились, та широко улыбнулась и пожала плечами. Ынсо развернула записку. Там небрежным почерком было написано: «Что вас беспокоит? Не хотите выпить чаю со мной?» Ынсо повернулась к ней и встала, давая понять, что согласна. Ю Хэран сняла очки, положила на свои материалы и вышла за Ынсо.
Они пошли в кафе на третьем этаже, заняли столик, заказали чай для Хэран и кофе для Ынсо.
«Куда же ушла та старушка, которая все время пела на площади?» С каких-то пор она перестала появляться. Все оставалось по-прежнему: желтая перекладина, разделявшая парк от западных ворот телестанции, сильно выдавалась вперед, только не было самой певицы.
– Что вас беспокоит? Давайте рассказывайте! – Ю Хэран похлопала Ынсо по рукам.
Ынсо растерялась, не зная, что ответить, и с улыбкой сказала:
– Как у вас идут дела с фотографом Но? Все в порядке?
На ее встречный вопрос Ю Хэран протянула:
– А-а… – потом улыбнулась, так же как Ынсо, откинулась на спинку стула и искоса посмотрела в окно. – Я отказалась от своей идеи…
– Почему?
– С самого начала это было бессмысленным.
Когда Ю Хэран встретила Но Тэсу впервые, она была всегда такой радостной, а теперь куда только улетучилось все это? Не узнавая прежнюю Ю Хэран, Ынсо поняла, что зря задела эту тему, и отпила немного кофе.
– Люди – странные существа. Сейчас, когда я прокручиваю все это сначала, понимаю, что это был не мой случай, но тогда я об этом не думала. Тогда все мысли были только о будущей работе и знакомых мне людях.
Ынсо поставила чашку на стол и посмотрела в глаза собеседницы. Несколько незаметных веснушек на щеках сегодня отражали ее спокойствие. Эти веснушки в зависимости от эмоционального состояния Ю Хэран выглядели всегда по-разному. Когда Ю Хэран была погружена в написание сценария, они имели форму букв, когда была переполнена радостными чувствами, веснушки, казалось, ярко расцветали на ее лице.
– Что-то случилось там, куда вы ездили? В Мунгёне?
– А как вы думаете, что там могло случиться?
– Если бы знала, разве б спрашивала?
Что касается работы, то Ю Хэран без конца и без всякого сожаления вкладывала в нее всю душу, что и составило ее прекрасную репутацию. Совсем недавно, когда пришлось туго на работе, несколько продюсеров в один голос заявили, что если бы с нами была Ю Хэран, то…
Никто из них не смел в присутствии Ю Хэран произнести: «Ну что такого может написать женщина-сценарист?» Все без исключения признавали, что она была действительно талантливым сценаристом. Особенно ее талант проявлялся в документальных фильмах. Когда слышишь ее текст, начитанный диктором передачи, сразу перед глазами проплывают картины, как она его писала, как ездила по разным городам и собирала информацию, как работала на съемочной площадке. Даже если у нее что-то и не клеилось, среди сотен выражений она подбирала именно те, которые вызывали бы у зрителей то же впечатление, если бы они сами присутствовали на месте происшествия.
Она разъезжала повсюду, собирала материалы, присутствовала на съемках и вдруг в один прекрасный день, улучив момент, закончив черновую работу в написании сценария, она уезжает в Мунгён из-за Но Тэсу.
– Я оставила его, не стала жить с ним, но не потому, что отказалась от любви к нему. Не то что бы это был отказ, назову это по-другому, мне удалось понять его. Понимаете ли вы меня? Есть разница между тем, когда ты не можешь отказаться от кого-то, и тем, когда ты уже отказался от него.
В течение десяти дней я наблюдала за тем, как он, отрешившись от всего, фотографировал дятла, тогда-то я и поняла… Хорошо, что поехала в Мунгён именно тогда, если бы не поехала, я бы захотела навсегда остаться жить с ним, это бы вызвало в моей душе настоящую войну.
Это меня и сразило, я не смогла устоять. Что такого в этой малюсенькой неважной птичке, чтобы отдавать ей столько своих сил? Сначала было очень обидно, а после стало казаться, что и он стал похож на этого маленького дятла. Живет в заброшенной, совершенно пустой школе, варит себе рис, ночью ли, днем ли, без разбора, а в местах, где, возможно, пролетит дятел, устанавливает камеру… Только удивляешься, неужели человек может так жить?!
Оказывается, на свете есть такие странные люди, которые не влюбляются как мужчина в женщину или женщина в мужчину, а живут влюбленными только в работу…
Молчание.
– Вы, может, и рассмеетесь, когда я вам это скажу… По возвращении из Мунгёна какое-то время я была удручена. Думала, неужели это все было из-за дятла? Когда мы лежали рядом, он и не думал обнять меня, однажды я попросила его об этом, но он даже не пошевелился. Что мне оставалось тогда делать? Я первая заговорила с ним, потом первая поцеловала его в губы.
Хотя мне неудобно говорить об этом, но тогда я вся горела от страсти: мое лицо, грудь. А он? Что сделал он? Он одел меня, погладил по голове, и только! Как же меня это ранило!
Ынсо, смотревшая прямо в глаза Ю Хэран, почувствовала неловкость и опустила голову.
– На следующий день я вернулась в Сеул.
– А после этого вы так больше и не встречались?
– Нет… Недавно он позвонил мне. Приехал сюда и на своей машине увез меня к себе домой. Приготовил ужин, заварил чай. И признался мне, что где-то с тридцати лет, непонятно по каким причинам, он не мог больше спать с женщинами. Из-за этого развелся с женой. После увлекся фотоделом и стал искать то, что исчезает с лица земли. Этому-то он и посвятил всю свою оставшуюся жизнь. Сначала я не поверила, думала, что он просто хотел успокоить меня. Но это оказалось правдой.
Молчание.
– Да, это было правдой.
Молчание.
– Ему больше не нужно было объяснять мне свое поведение. Но он опять заговорил. Стал объяснять, почему стал таким… Сказав, что теперь его жизнь только в фотографии, он проявил большое мужество. Он беспокоился и боялся меня унизить, ведь я молодая и могла бы получить сильный удар, не узнав всю правду о нем.
Молчание.
– После того случая мы иногда встречаемся и спим вместе. Можете мне и не верить, но мы и правда просто спим, обняв друг друга, как брат и сестра. Просто спокойно и мирно.
Молчание.
– Что, не верится?
– Я верю.
– А почему вы мне ничего не говорите в ответ?
– Что я могу вам сказать?
– Вы такая странная. – Ю Хэран снова хлопнула по руке Ынсо.
Молчание.
– Иногда вы кажетесь человеком, который спрятал у себя на груди подвеску с драгоценным камнем, которым любуется в одиночку, никому не показывая. А иногда…
– Что иногда?
– Не знаю, как сказать. Хотя вы и сидите прямо передо мной, но кажется, что вы не со мной, а где-то далеко. А сегодня…
Ю Хэран прервалась, отодвинулась от спинки стула и села прямо. А потом в упор посмотрела в глаза Ынсо.
Ынсо, не выдержав такого пристального взгляда, отвела глаза и посмотрела в окно: «Вот так и проходит осень».
Деревья гинкго, которые были посажены вместо ограждения между парком и площадью, уже скинули почти все листья, только несколько листочков одиноко качались на ветру, казалось, что и они вот-вот опадут.
– Ну вот, а я что говорю! Как-то странно!
– Что?
– Другой бы человек на вашем месте не смотрел в окно, а переспросил: – А как я сегодня выгляжу?
– А как я сегодня выгляжу? – спросила Ынсо и рассмеялась.
Ю Хэран засмеялась тоже:
– Грустно.
Молчание.
– Что с вами?
Молчание.
– Раньше я думала, что вы легко все переносите.
– Что именно?
– А вы разве не знаете? Ну да, может, и не знаете. Когда смотришь на вас за работой, первое, что приходит на ум, что вы пытаетесь во что бы то ни стало избежать столкновения с чем-то. На мой взгляд, работа на телевидении не по вам, но вы очень стараетесь. Смотрю на ваше усердие в работе, которая вам совершенно не подходит, и прихожу к выводу, что это, может, как-то связано с вашей жизнью, но и это тоже не ответ. С чем вы боретесь?
Ынсо прямо посмотрела на свою собеседницу: если бы на месте Ю Хэран был другой человек, она бы потеряла дар речи и ничего бы не сказала, но ей осмелилась кое-что и рассказать, и все равно большей частью была слушателем, и только.
Ынсо ни разу не заговорила с Ю Хэран о том, что скопилось в глубине ее души, она говорила лишь только о том, что касалось работы или самых обыденных житейских дел. Но сейчас Ю Хэран смотрела на Ынсо так, словно знала о ней все, вплоть до самого детства.
– Вот о чем вы думаете прежде всего, когда просыпаетесь утром? – спросила Ынсо.
– До встречи с Но Тэсу я думала о работе.
– О работе?!
– Кого надо встретить, что надо найти… ну и тому подобное… А почему вы спрашиваете?
– А после встречи с Но Тэсу о чем стали думать?
– Стала думать о нем. Я люблю поспать, а когда приходит время просыпаться, это дается мне очень тяжело. Мне так трудно вставать утром, что я готова умереть. Желание снова заснуть настолько велико, что, как бы я ни старалась, не могу встать с первого раза. Но это секрет…
Ю Хэран усмехнулась, и в момент показалась такой естественной и простой.
– До встречи с Но Тэсу каждый вечер перед сном я обязательно заводила три будильника с промежутком в три минуты. Один будильник ставила в изголовье, другой – в гостиной, третий – в раковине. Когда задребезжат часы в изголовье, проснувшись, по привычке тянешь руку и сразу их выключаешь.
Потом вроде снова засыпаешь, но начинают звонить часы в гостиной. Они так громко звонят, что снова просыпаешься и, качаясь, кое-как бредешь до гостиной. Выключаешь и их.
Вроде бы только присядешь на диван, чтобы опять заснуть, начинают трезвонить те, что в раковине, да так, что все грохочет. Снова встаешь, идешь на этот грохот и оказываешься перед зеркалом над умывальником. А когда сталкиваешься со своим отражением в зеркале – сна как и не бывало. А тут еще перед тобой и кран. Открываешь его, набираешь в руки холодной воды, вот тогда сразу и очнешься.
Молчание.
– После того, как я познакомилась с Но Тэсу, я стала какой-то странной. Стоило мне утром открыть глаза, как в голове начинали вертеться всякие мысли о нем. Все так живо, словно и сейчас он сидит рядом со мной и ждет моего пробуждения. Я стала просыпаться сама – без этой схватки с часами. Удивительно, но это так. Повсюду я чувствую его взгляд на себе и трепещу. Если на моем пути встречаются разные проблемы, хотя его и нет рядом, он поддерживает меня. Мне так повезло, что он появился в моей жизни! Теперь и представить себе не могу, как только я раньше переживала без него все трудности.
Ю Хэран замолчала и снова откровенно улыб-нулась.
– А почему вы об этом спросили? О чем вы думаете, как только проснетесь?
Молчание.
– А?
– Я ни о чем не думаю. Поверите ли вы, если скажу, что борюсь за отсутствие мыслей.
Молчание.
– Это случилось со мной в один прекрасный день. Словно у меня никогда не было ни детства, ни юности, ничего, ничего не помню, словно уже изначально была взрослой. Много раз я думала, почему это произошло со мной.
– Ну и? Поняла?
– Да. Проблема оказалась в ожидании. Я ничего не жду от жизни. Когда пропало ожидание, я словно оказалась одна-одинешенька на краю света. Какую бы работу, трудную или легкую, ни приходилось выполнять, если в душе есть ожидание и ты веришь, что это исполнится, то неужели не проживешь этот день? Когда звонит телефон – радуешься, когда утром открываешь глаза – в памяти всплывает знакомое лицо, а когда шагаешь ночью и думаешь, что этот кто-то идет рядом, даже начинаешь разговаривать вслух.
Ынсо остановилась, потому что все это время никак не могла отогнать от себя образ болезненного лица поэта, к которому на днях ездила с продюсером Кимом. «Как это он сказал? Что-то вроде, что его покинула тоска, поэтому жизнь превратилась в ад. Кажется, так. Сказал еще, что с таким адом в душе не может ничего написать. Мое же нынешнее состояние без всякого ожидания очень похоже на то, что он переживает. Теперь понятно, почему его лицо было так похоже на опавшие цветы магнолии!»
– Ынсо?
– А? Что?
– О чем вы думаете? Так внезапно остановились…
Ынсо сделала вид, что улыбается. И тут же подумала, что эта натянутая улыбка совсем не то, что видела на лице Ю Хэран пару минут назад.
– В душе настали перемены?
– Какие?
– Я хотела спросить: после того, как пропало ожидание, что изменилось?
– А это чувствуется?
– Да. В последнее время вы стали еще более странной.
Молчание.
– Что такое? Что произошло с вами?
– Я снова встретила того человека.
– Что это значит?
– Того человека, который когда-то ушел от меня.
Ю Хэран от неожиданности замолчала. Ее веснушки притихли. Какое-то время она просто наблюдала за молчанием Ынсо, которая сидела и смотрела на свою чашку кофе, и, не выдержав, спросила:
– Новая встреча после долгой разлуки?
– Это случилось, когда мы были вдвоем с мужем.
«С мужем?!» В устах Ынсо слово «муж» звучало для Ю Хэран так необычно и странно. Никогда Ынсо сама не рассказывала о муже, поэтому нельзя было даже определить, замужем ли она. Правда, иногда, когда Ю Хэран приглашала ее на ужин или просто сходить в кино на выходные, Ынсо говорила, что дома ее ждет муж. Только тогда: «А! Ну да, вы же замужем!» – доходило до Ю Хэран.
– Это ваш общий знакомый?
– Да.
– О! Наверное, вы почувствовали себя очень неуютно?
– Я даже убежала в туалет.
Снова всплыл тот день свадьбы, вид из окна туалета, и Ынсо посмотрела в окно кафе, в котором они сидели. Тогда из окна туалета было видно дерево гинкго и небо. Она стояла, смотрела в окно и сожалела: «Зачем я так внезапно убежала?!»
– А что говорит муж по этому поводу?
Ынсо молча опустила голову. У них шла неприятная череда дней. Ынсо недоумевала: «Почему Ван позвонил Сэ?» После его звонка Сэ с чрезвычайно мрачным выражением лица вошел в гостиную и сказал ей, что звонил Ван. «Ты что, и вправду не звонила Вану? Могла бы разок и позвонить. Он непременно хотел с тобой переговорить».
Когда с языка Сэ слетело имя Вана, Ынсо замерла, не зная, как отреагировать: «Почему же Ван позвонил не мне, а Сэ, чтобы сказать, что хочет встретиться со мной?» – как бы ни было ей тяжело, она действительно уже собиралась позвонить Вану. Ынсо знала только то, что Ван позвонил ей вечером в тот же день после свадьбы и, словно он звонил ей только вчера, сказал: «Это я. Я!»
Для Ынсо было настоящей загадкой, зачем Ван позвонил именно Сэ, чтобы тот передал, что он хочет встретиться с ней?
– Муж сердится на меня, хотя делает вид, что нет.
– Конечно, ему было неприятно.
– Мне страшно. Он никогда не гневался на меня, а в последнее время он так меня пугает.
«Что же я сейчас такое говорю? – Ынсо слегка прикусила губу и приложила руку ко лбу. – Неужели я по-настоящему боюсь его?»
В душе было темно, как в чреве земли, а оттуда, словно молодые побеги, настойчиво пробивался один и тот же вопрос: «Неужели я по-настоящему боюсь?»
– Тот человек все время звонит моему мужу.
– Мужу? Звонит?
– Ему же нельзя запретить. Друг детства… А мой муж сердится из-за того, что этот человек просит, чтобы я перезвонила ему в офис… Мол, он хочет поговорить со мной.
– Ну так что? Позвонили?
Ынсо отрицательно покачала головой. Ю Хэран выразила недоумение.
– Какой же он странный человек! Если у него есть что сказать, позвонил бы вам лично. Зачем же звонить мужу?!
– Я тоже не понимаю.
– Так позвоните ему и спросите!
– Не знаю, права ли я, но мне кажется, что, если все-таки позвоню, он сообщит об этом мужу.
– Да почему же?!
– Смешно, но я правда так считаю. Хотя мой муж сейчас скрывает свой гнев, но я уверена, стоит мне поговорить с этим человеком, как муж не выдержит и сорвется.
– Не слишком ли вы все преувеличиваете?
– Вы не понимаете всего. Мы все втроем вместе выросли. Я любила того человека, а муж был мне всегда самым лучшим другом. Раньше я так сильно любила того человека, что не замечала своего мужа. Я во многом виновата перед ним.
– Но почему же вы расстались с ним, если любили его?
– Он ушел от меня.
– А причина?
– У него появилась другая женщина.
Молчание.
– А боюсь, оттого что все свои обиды я вымещаю на муже, я веду себя с ним точно так же холодно, как раньше тот человек относился ко мне. А еще, если хорошенько подумать, любовь, которую я испытывала к тому человеку, подогревала любовь моего мужа ко мне. Это такой деликатный вопрос, я не могу вам этого объяснить…
«Сейчас мы все трое живем, не глядя друг другу в глаза. – Ынсо не смогла закончить свою мысль, одиночество просочилось в самые глубинные уголки ее сердца. – Теперь мне остается только смотреть в спину Сэ».
– А как вы себя чувствуете?
Молчание.
– Муж сердится, а как ваше душевное состояние, я это хотела спросить?
«Мое душевное состояние? – Ынсо затуманенным взглядом посмотрела на собеседницу. – Мое состояние?»
Ынсо быстро покачала головой:
– Мне хорошо и так. Я не хочу ничего менять.
– Хорошо подумайте, на самом ли деле это так? Если правда, то следует насторожиться. Может, есть только одна причина из двух, почему человек не хочет перемен.
Первая – это то, что ему в жизни пришлось пережить много трудностей, но спустя какое-то время все стабилизировалось, и теперь он доволен этим и не хочет больше ничего менять.
Вторая причина – это израненная душа, когда человек с болью отрекается от того, за что так долго держался. Но одновременно с ужасом понимает, что если и оставит это, то страдания продолжатся и он будет желать снова вернуть то, что следовало забыть. Ваш случай уж точно не первый…
Ю Хэран допила свой остывший чай, Ынсо допила свой кофе и заговорила:
– Если честно…
Молчание.
– В последнее время, когда я открываю глаза, то думаю о Ване. Думаю, почему он, не сказав мне ни слова, позвонил мужу и просил передать мне, чтобы я перезвонила? Из-за того, что эти вопросы никак не покидают меня, я все чаще и чаще думаю о нем. Вспоминаю о нем и во время работы, и даже когда мою руки. До этого, до того как мы в последний раз встретились с ним, такого со мной никогда не происходило. Я думала, что забыла его, думала, что мое сердце навсегда распрощалось с ним. Я и представить себе не могла, что если снова увижу его, то убегу в туалет. Думала, что просто смогу поздороваться, сказать: «Здравствуй!» или же «Как поживаешь?»
Мужа задело, что я не смогла остаться в тот момент невозмутимой. Такое ощущение, что он знает, что я сейчас постоянно думаю об этом человеке.
– Знаете что?
– Что?
– Позвоните ему. Будьте спокойны и невозмутимы. Ведь муж себя ведет так, потому что думает, что вы специально ему не звоните. Позвоните этому человеку так, словно ничего и не случилось. А потом первая скажите об этом мужу и, если он начнет что-то говорить против вас, отвечайте просто.
– Думаете, что получится?
– Если вы так не поступите, то это странное состояние замучает вас.
«Может, и правда попробовать? Растает ли тогда лед на лице Сэ? Но… – представила звонок к Вану, и это показалось ей чересчур странным. – Смогу ли я позвонить ему так, как говорит Ю Хэран, набрать номер, словно ничего и не было между нами? Смогу ли я позвонить так же, как он, будто ничего не произошло? Он просто протянул свою визитку, и все? А смогу ли я?»
Женщины вернулись в кабинет. Ынсо села за стол и посмотрела на свой сценарий.
«Брамс. – Она представила себе постаревшего Брамса, который все время разговаривает сам с собой, идет ли по улице или работает. – Почему этот великий композитор – властелин прекрасных мелодий – в конце своей жизни так полюбил свои монологи?» – Ынсо опять не смогла продолжить и вышла из кабинета.
Зашла в туалет и долго-долго мыла руки. «Да, надо позвонить. Я не буду больше говорить с ним, как прежде. Я скажу ему так: ˝Это я, Ынсо. Как ты жил все это время? Мне сказали, что ты просил, чтобы я тебе перезвонила? Что-то случилось?˝»
Но Ынсо так и не позвонила. И на пятом, и на четвертом, и на третьем этаже она мешкала у телефона. На втором этаже она взяла трубку, набрала две первые цифры номера телефона Вана, который был указан на визитке, и положила трубку. Какое-то время постояла, смотря на телефонный аппарат, а потом взяла и позвонила Сэ. Он был на уроке и не взял трубку.
Словно кем-то гонимая, она быстрым шагом вышла из здания на площадь. Прошла к своей машине и завела ее, но потом выключила зажигание и пошла пешком к парку, находившемуся неподалеку.
«Что тогда было? Весна или лето?»
Ынсо сидела на скамье под глицинией, а воспоминания о прошлом, словно пробиваясь из толстого слоя глыб, замерцали в ее сознании.
«Тогда вон на том месте, перед желтым ограждением, старушка пела какую-то песню, цвели фиолетовые цветы глицинии, зеленели газоны, такие зеленые-зеленые. – Ынсо поежилась. – Тогда это со мной и случилось. Именно здесь я плакала, под цветущей глицинией на зеленых газонах…
Почему же тогда плакала? Из-за чего? Из-за ожидания, да, плакала именно из-за обманутого ожидания. Квартира, в которой раньше жила… И Хваён… Опять Хваён… В тот день позвонил Ван, сказал, что приедет за мной, но так и не приехал. А еще на следующий день на рассвете ко мне постучала Хваён с таким уставшим, изможденным лицом…»
Ынсо оглядела взглядом отцветшие газоны и цветы глицинии: они уже совсем пожелтели и выглядели так плачевно.
Вдруг Ынсо вздрогнула. За какой-то короткий момент она поняла, что в ее жизнь снова вселилась тревога, и это состояние тревожной реальности, следующей за ней по пятам, опять стало ее обычным состоянием.
Всего-то год назад, но кажется, что это было так давно, что ей сейчас и не вспомнить, она переживала то же самое. Она не находила себе места, если не ладилось с Ваном, когда он без оглядки шагал далеко впереди, когда из-за него она плакала, соскользнув по стене в кабине лифта, когда без всякой надобности купила чайную пару чашек в магазине посуды.
И сейчас она снова была готова возобновить печальное шатание по улицам, но вовсе не из-за Вана, а из-за Сэ – он все больше и больше удалялся от нее. Недавно, когда ездила с продюсером Кимом к поэту домой, разве опять она не слонялась по улицам, разве опять не стояла под светофором, рассеянно глядя на здания?
«Тогда я сидела с точно такими же чувствами, как сейчас, на этой скамье, под этой же самой глицинией. Сидела и плакала. Тогда звуки песен старушки доносились до самого парка. Сначала я старалась сдержать плач, но вдруг не выдержала и разрыдалась. Плакала долго, пока не почувствовала, что кто-то стоит рядом и не подняла голову. Напротив на корточках сидели две девочки. Одной девочке, наблюдавшей за мною, а я сидела, закрыв лицо руками, видимо, тоже стало грустно: в ее глазах блестели крупные слезы. И хотя я сказала им отойти от меня, эта девочка все равно подошла и сказала: ″Не плачьте″, – потом уткнулась мне в колени и заплакала навзрыд. – Ынсо быстро встала. – Поэтому больше нельзя повторять прошлое. Нельзя снова впадать в эту пустоту. Ни в коем случае. Да, я слишком устала и измучилась, но больше никогда не буду как прежде слоняться по улицам и сидеть на корточках на дороге». – Внушая себе это, она решительно вышла из парка и завела машину.
По дороге домой заехала в магазин и купила зелень, чтобы заворачивать в нее мясо, купила и овощей. Дома она положила салат, листья салатной хризантемы и кунжута в раковину под струю воды, промыла их несколько раз и, чтобы стекла вода, положила в бамбуковую миску.
Чтобы было удобнее есть, она разделила листья салатной хризантемы на пучки и положила на тарелку. Обварила кипятком листья белокочанной капусты, чтобы сделать их мягче, почистила огурцы и морковь, разрезала их на кусочки длиной сантиметров в десять.
Заметив, что Хваён сильно проголодалась, она оставила готовку и принесла ее миску, смешала в ней рис с мясным бульоном, добавив немного соевой пасты двенджан. Собака, все это время понуро сидевшая в ногах Ынсо, слегка дотронулась языком до поставленной перед ней еды в миске и тут же, с шумом принялась лакать из нее, видимо действительно сильно проголодалась.
Посматривая краем глаза за собакой, Ынсо тщательно промыла свежие водоросли, отварила их в слегка подсоленном кипятке. Потом положила в холодную воду и прополоскала. Отставила их в сторону и снова позвонила на работу Сэ. Ей сказали, что он только что ушел. Тогда Ынсо промыла водоросли, крепко их отжала и порезала на кусочки такого размера, чтобы в них удобнее было заворачивать мясо.
Вымыла рис, поставила его варить. В кастрюле обжарила мелко нарезанную говядину, добавила в нее черный соевый соус, зеленый лук и чеснок, черный перец и кунжутное масло, а потом смешала с соевой пастой, поверх получившейся густой пасты положила нарезанный чеснок и тонкие колечки стручков зеленого перца.
Но Сэ так и не пришел, хотя уже было девять часов.
Долго смотрела Ынсо на картину в гостиной, которую когда-то нарисовал Сэ. На ней был изображен пейзаж около железной дороги в Исырочжи. Рядом с дорогой расстилались широкие поля, с которых уже собрали урожай. В далеком небе над пустыми полями летели тщательно прорисованные селезни. Ынсо знала, что он гораздо больше времени затратил на селезней, чем на поля и железную дорогу. Оторвав взгляд от картины, она посмотрела на висящие слева от нее часы. Они показывали двадцать минут десятого. Ынсо сняла их и повесила на место часов, висевших в комнате напротив: ей показалось, что те больше подходят к гостиной.
Потом она переставила телевизор на место музыкального центра. Вазу, которая стояла на книжной полке, переставила на обувной шкаф. Обеденный стол, стоявший посередине кухни, придвинула к стене. И в кухне стало гораздо просторнее.
Когда она взялась за диван, стрелки на часах показали одиннадцать, но Сэ все не возвращался. Ынсо слегка отодвинула диван от стены, чтобы человек, сидящий напротив, был немного ближе к тому, кто сидит на диване. Просто всегда казалось, что Сэ, напротив, на диване, так далеко от нее. Вспомнила, что ей все время приходилось наклоняться вперед, чтобы быть ближе к нему.
Ынсо раскраснелась, но еще выровняла все четыре стула около стола. Хваён же, съев свой ужин, взобралась на стул и наблюдала за ней. Поставив стулья так, чтобы они стояли все в один ряд, Ынсо вошла в спальню. Села на кровать и взяла с журнального столика книгу, откатила его к туалетному столику и переставила стоявший возле окна горшок с орхидеей на подоконник.
Это была та самая орхидея, которую когда-то оставил перед дверьми ее дома Сэ. На подоконнике горшку было тесно, и Ынсо хотела вновь поставить его на свое место, но передумала, вынесла его из комнаты, набрала в тазик воды и погрузила в него горшок с орхидеей. В спальне, кроме горшка с орхидеей, ей было не под силу что-либо передвигать. Она просто протерла сухой тряпкой пыль на шкафу, кровати и трюмо. Перенесла в гостиную напитавшийся водой цветок и хотела поставить его на книжный шкаф, как услышала звук открывающейся двери.
Только сейчас Ынсо отметила, что Сэ никогда не звонил в дверь, поскольку Ынсо часто возвращалась домой позднее его, а открывал своим ключом – это вошло у него в привычку. И Ынсо вновь почувствовала себя виноватой перед ним.
Снимая ботинки, Сэ заметил поставленный на обувной шкаф цветок. Войдя в гостиную, увидел придвинутый к стене обеденный стол. Снимая верхнюю одежду, увидел выдвинутый ближе к центру диван. Выйдя из спальни – поставленную на книжный шкаф орхидею.
– Я сделала маленькую перестановку. Как тебе?
Не отвечая, Сэ грузно опустился на диван, где сидела Хваён.
– Я звонила тебе на работу, но мне сказали, что ты уже ушел. Почему же ты так поздно?
Сэ молчал.
– А?
«Я тебе и овощи с мясом приготовила. Конечно, я не так вкусно готовлю, как твоя мама, но я даже соус для мяса сделала», – хотела сказать Ынсо, как Сэ с трудом выдавил из себя:
– По дороге я встретил Вана. Я же говорил тебе позвонить ему, почему не позвонила? Он даже к дому нашему пришел! Просит, чтобы ты вышла. Сейчас он ждет тебя на детской площадке.
Ынсо оторопела.
Сэ встал и направился к спальне, но, бросив взгляд на опешившую Ынсо, добавил:
– Сказал, что не уйдет, пока ты не выйдешь. Будет стоять до самого утра… Обо мне не беспокойся, иди.
Сэ закрыл за собой дверь спальни, бросил на кровать верхнюю одежду и тяжело сел: «Что со мной? Почему я так? Ынсо, пожалуйста, не выходи!» – Прислушался, чтобы не пропустить, что делает в гостиной Ынсо. Было тихо.
Было так тихо, что слышалось тиканье часов. Прошло минут десять, но никаких движений он не почувствовал. «Извини меня. Я тоже не знаю, что с собой поделать». Прошло двадцать минут, но Ынсо не было слышно.
Сэ встал: «Я не должен был этого делать. Но что же это со мной?» – он хотел уже было открыть дверь, но услышал, как Ынсо обувается. Взявшись за дверную ручку, он застыл на месте: послышалось, как Ынсо открыла входную дверь. Сэ как стоял, так и осел на пол, словно у него подкосились ноги, а когда услышал, как Ынсо закрыла за собой дверь, изо всех сил ударил кулаком по полу.
Выходя, Ынсо заметила, что взяла не те ключи. Хотела вернуться, чтобы заменить их, но не сделала этого и просто вошла в лифт, рассчитывая быстро вернуться. Спустилась на первый этаж и медленно пошла к детской площадке.
«Скоро зима, – Ынсо крепко скрестила на груди руки, – наверняка зима будет ранней». Она шла навстречу холодному ночному ветру. Пошатываясь, миновала здание с зажженными вывесками: «Математика», «Мясной магазин», «Аптека».
«Что я ему скажу при встрече? Нет. Что же это он хотел мне сказать, наконец? Так невежливо с его стороны добиваться встречи. Зачем он так мучает Сэ? Я обязательно скажу, чтоб больше никогда не появлялся в моей жизни. Какое он имеет право тревожить нашу личную жизнь?!»
Но на детской площадке Вана не было. Она рассеянно постояла около песочницы – здесь не было не только Вана, но и вообще признаков присутствия людей. В холодном свете ртутных ламп вокруг площадки проступали ступеньки горок, качели, голые костлявые деревья, скамейки под ними. Изредка при порыве ветра слегка покачивались качели, а деревья лишь шевелили своими тощими костлявыми ветвями, вырисовывая тени на песке.
– Ван! Где ты? – позвала Ынсо, дважды осмотрев площадку, но в ответ ни звука. «Неужели ушел?» – она с облегчением выдохнула и, расслабившись, обмякла. Постояла еще минут двадцать, думая, может быть, отошел, чтобы позвонить, а может быть, и в туалет. Кажется, по словам Сэ, он готов был ждать до самого конца, даже до рассвета. Ноги устали, и Ынсо присела на качели. Прошло еще минут двадцать, но Ван не появлялся. Ынсо слегка подтолкнула под собой качели, они поддались вперед и заскрипели, и тут заметила, что кто-то, следивший за ней издалека, развернулся и пошел в сторону дома. «По походке похоже на Сэ», – подумала Ынсо.
Она еще немного подождала и решила вернуться. Возвращалась она той же дорогой, а леденящий ветер сдувал с ног. Когда она выходила из дома, двери магазинов еще были открыты, но теперь закрывались, а некоторые и вовсе были заперты. Хотя Ынсо и решила держать себя в руках при встрече с Ваном, теперь, когда встреча не состоялась, она облегченно вздохнула:
«Зря волновалась, что ему сказать. Разве то, что он собирался мне сказать, могло бы что-нибудь изменить? – Она зашла в лифт и, ослабев, прислонилась спиной к стене. – Зима наступает».
Ынсо твердо решила до наступления зимы, когда начнутся перестановки кадров на телерадиостанции, сократить свой объем работы, а потом и вовсе уволиться с телевидения, а если того захочет Сэ, то уволиться и с радио, и грустно усмехнулась: «Мне не надо даже говорить, что хочу уволиться. У нас и так часто меняются продюсеры, которые каждый раз подыскивают себе сценаристов, вот тогда и у меня не будет работы. Зачем говорить об увольнении?»
Выйдя на своем этаже, она попыталась открыть дверь, но она была заперта изнутри.
«Видимо, Сэ вышел из спальни и закрыл. – Ынсо нажала звонок. Подождала немного, но Сэ не вышел, и она снова позвонила в дверь. – Заснул, что ли?» – Она снова позвонила, но Сэ не отзывался. Не было даже слышно ни звука с обратной стороны, только Хваён скребла дверь когтями. Ынсо позвонила в шестой раз, а когда позвонила в седьмой раз, вышла соседка:
– Я думала, это нам звонят. У меня муж еще не пришел.
Молчание.
– У вас нет ключей?
– Да, оставила дома.
– Если там заснули, звонка не услышат. По всей вероятности, заснули, вы лучше наберите по телефону. Хотите от нас позвонить?
– Нет, ничего. Я позвоню с улицы.
– Да не стесняйтесь, заходите.
– Правда?
Ынсо прошла к соседке и набрала свой домашний номер, но Сэ не взял трубку. Женщина удивилась, что он так крепко уснул, и сказала, чтобы Ынсо набрала номер еще раз. Опять пришлось долго ждать, но и на этот раз безуспешно. Прочитав вопрос во взгляде соседки: «Что же делать?» – Ынсо обулась и вышла на лестничную площадку. Еще раз поднесла палец к звонку и замерла. Сэ не мог не слышать звонок в дверь и по телефону.
Когда она иногда забывала выключить чайник на газовой плите, он выходил и выключал кипящую воду. Когда она не до конца поворачивала кран и из него текла тоненькая, как ниточка, струйка воды, первым улавливал этот звук и закрывал кран. «А звонок в дверь? А телефонный звонок?» – не верилось, чтобы Сэ, прекрасно зная, что она пошла на детскую площадку к Вану, мог заснуть.
Хваён, чуя Ынсо, продолжала скрести дверь. Она оперлась спиной о дверь, и ее осенило: дверь закрыта Сэ специально, он вовсе не собирается ее открывать. Прозрев, она в отчаянии соскользнула по двери на пол и закрыла лицо руками. Только сейчас до нее дошло, что нельзя было уходить из дому, что бы Сэ ей ни говорил, но в тот момент, когда услышала, что Ван ждет на детской площадке, просто растерялась и была так потрясена, словно ее за палец укусила незнакомая собака.
«Но как Ван мог?! – возмущалась она с большим опозданием. – Как он мог? Хотел встретиться со мной и так ни разу мне и не позвонил. Сейчас посреди ночи притащился сюда, даже не удостоверившись в том, дома ли я. Как мог не подумать о последствиях и так жестоко поступить с Сэ?! Если раньше я как-то надеялась на встречу с ним, теперь ни за что мне это не нужно!»
Ынсо собралась с силами, встала и снова нажала на звонок. «Ну что же ты? Ну, пожалуйста, открой же!»
Но Сэ так и не открыл дверь.
Около двух часов ночи из лифта вышел сосед и сильно удивился, что Ынсо сидит на полу. Он даже не был пьян и поздоровался с ней. Ынсо хотела встать, но ноги затекли, и она снова осела. Мужчина три раза позвонил в дверь, соседка открыла и впустила его внутрь. Вновь увидев Ынсо, она спросила:
– Что, никого нет дома?
Молчание.
– А что, если вам позвать мастера и заказать новый ключ?
Молчание.
– В таком случае не хотите ли у нас переночевать в детской комнате?
Ынсо хотела что-то ответить в благодарность, но сказала просто:
– Ничего. Спокойной вам ночи. У меня тут в пяти минутах ходьбы живет подруга, я пойду к ней.
Соседка закрыла за собой дверь, а Ынсо, разминая затекшую ногу, услышала за соседской дверью мужской голос:
– Что случилось?
– Не знаю, – ответила женщина.
Ынсо ужаснулась: «Может, и моя мама чувствовала то же, что и я сейчас?»
Этой ночью идущая на убыль луна была похожа на тонкую бровь. Когда встал месяц, Ынсо стало холодно. Порою даже летом, когда она видела стареющий месяц, по телу пробегал холодок.
В тот далекий день они на огороде копали батат. Работали все вместе: отец, мать и брат Ису. Хотя они копали весь день без отдыха, оставалось еще много работы. Было решено закончить на следующий день, а на сегодня достаточно погрузить все на телегу и перевезти с огорода в дом, который находился в горах. Вошло в телегу ровно столько, сколько выкопали. Вернулись домой только ночью.
В этот день после ужина мама пошла к соседке и там задержалась. Отец курил одну сигарету за другой, в доме царила странная атмосфера. Ынсо незаметно для себя заснула, проснулась лишь от стука в ворота. Ворота у них только назывались воротами – никогда не запирались, да в селе везде так было. Все жили с открытыми воротами, в них могли зайти все желающие, не только люди – здесь беспрепятственно бродили от дома к дому соседские собаки, куры, утки…
Спросонья Ынсо не поняла, что это был за стук. Уже позднее, расслышав голос матери: «Ынсо! Ису! Родимые!», она поняла, что это был стук в ворота. «А почему ворота закрыты?» Ынсо вышла из дома, чтобы отпереть их, но отец каким-то странным голосом скомандовал:
– Не открывай!
Ынсо металась и разрывалась между матерью, стучащей в ворота, и отцом, запрещающим ей открывать. В тот-то момент она и увидела месяц – тоненький, как бровь, стареющий месяц, зависший над матерью, стоявшей на холоде за закрытыми воротами.
Односторонняя луна заледенела от ветра.
– Ынсо, иди в дом!
Было очень холодно, дул промозглый ветер поздней осени.
На улице мерзла мать – в доме ждал отец.
Неожиданно около Ынсо оказался Ису. Только на третий или четвертый раз отцовского строгого приказа она послушно потянула Ису за собой и зашла в дом. Подложила свою руку ему под голову, а чтобы не слышать зов матери с улицы, они укрылись одеялом с головой.
Мать вполне могла перелезть через ограду или переночевать у соседей, но она провела всю ночь у ворот в холодной росе. Только на рассвете, когда отец открыл ворота, она вошла во двор.
Вошла, как будто ничего не произошло, хотела присесть на мару, но повалилась без сил. Ее волосы, одежда, обувь промокли насквозь. Как она упала в то утро, так и не смогла подняться в течение нескольких дней.
Оставшийся на поле батат отец выкопал один. В комнате, где лежала мать, на полу у печки сложили соломенные мешки с бататом. Больная мать, с трудом приподнявшись с постели, слабым голосом сказала:
– Положите здесь. Зимой мы будем варить его и есть.
Из-за того, что она провела холодную ночь в росе, рот ее перекосило.
Ынсо сидела, опустив голову на колени. Вдруг что-то упало на нее. Она подняла голову. Это была газета. Почтальон по привычке сначала кинул ее, а потом только заметил скорчившуюся у дверей Ынсо и испуганно отступил назад. Хотя он каждый день приносил газеты, оставляя их под дверью, Ынсо впервые видела его лицо. Кто это был, мальчик или юноша, было трудно определить, он быстро сел в лифт и спустился на первый этаж. Немного погодя появился разносчик молока, он поставил перед ней молоко. Это был подросток, хотя он и был в кепке. Ынсо узнала его, потому что всегда расплачивалась с ним. Он уже повернулся, но Ынсо позвала его:
– Есть ли у тебя мелочь? Не одолжишь немного? Когда придете за платой, я верну.
Подросток молча вложил ей в руку с десяток монет по сто вон.
– Спасибо.
Подождав, пока мальчик спустится вниз, Ынсо попыталась встать, чтобы тоже войти в лифт, но ноги затекли, и она осталась, разминая их руками. За дверью Хваён снова заскребла когтями, почуяв рядом присутствие Ынсо.
«Ничего, со мной все в порядке». – Ынсо спустилась вниз на лифте.
Площадь у дома была залита синеватым светом. Людей еще не было. Она вдохнула холодный утренний ветер. Какое-то время постояла, смотря на угрюмую от утреннего освещения площадь, а потом подошла к телефонной будке. Прозвучало несколько гудков, трубку взял Ису:
– Сестра? Почему ты так рано? Что случилось?
– Ничего.
Хотя она так сказала, глаза застилали слезы, и голые деревья за окном телефонной будки слились в одно большое пятно.
– Сестра!
– Я всю ночь работала и вдруг вспомнила о тебе, вот и позвонила. Все в порядке?
– Не все.
– Что такое?
– Мне пришла повестка.
– Повестка? И что теперь?
– Что-что, забирают в армию.
«Ах, армия». Ынсо переложила трубку в другую руку. Ису, видимо, услышал, как падают в автомат монеты:
– Ты с городского телефона?
Молчание.
– Да? С городского?
– Угу.
– Почему? Что случилось?
– Да ничего. Говорю же, всю ночь работала, а теперь вышла прогуляться. Когда тебя забирают в армию? Мама знает?
– Осталось где-то полтора месяца. Мама еще не знает. Я только вчера получил.
– Я довезу тебя до места сборов.
– Ты?
– Ну да.
Ису еще что-то хотел сказать, но на табло телефона цифра сто поменялась на пятьдесят, и разговор прервался. Ынсо долго еще стояла с трубкой в руках. Хотя разговор и закончился, казалось, она все еще слышала в трубке голос Ису, слышала, как он зовет ее.
«Говоришь, идешь в армию?» Ынсо положила трубку и прислонилась спиной к стенке телефонной будки. Она хотела прочувствовать это наяву, но не смогла.
«А что теперь делать мне?» Она пыталась что-нибудь придумать, но ничто не приходило в голову. Как пьяная вышла из телефонной будки и снова вошла в лифт, и опять оказалась перед дверью своей квартиры. Подняла газету и молоко, протяжно позвонила. Она слышала, как Хваён прыгает на дверь. Сделала четыре длинных звонка, только тогда дверь открылась.
За дверью стоял Сэ с темно-красными глазами. Похоже, что он тоже глаз не сомкнул этой ночью. Ынсо положила газету и молоко на обувной шкаф. Хваён терлась у ее ног, следя за каждым движением Ынсо, и лизала ей ноги.
Сэ повернулся спиной к Ынсо, вошел в спальню и открыл шкаф. Стоило ему увидеть Ынсо в предобморочном состоянии, как он понял, что натворил этой ночью.
«Что я наделал? – думая так, он кое-как натянул на себя костюм. – Скорее надо уходить», – только и вертелось у него в мыслях.
Ынсо молча смотрела, как Сэ одевается, чтобы уйти. Когда он обулся и вышел из дому, она на том же месте рухнула на пол.
Когда она открыла глаза, стрелки часов в гостиной, которые она перевесила вчера, показывали девять часов. Хваён, не переставая, лизала ей лицо. Ынсо как лежала, так и обняла собачку. Пролежав так еще некоторое время, она встала и, придерживаясь о стенку рукой, прошла в душ. Сняла одежду, включила теплую воду, намылила шампунем голову и изо всех сил стала тереть себя мочалкой, стараясь подавить рыдания, разрывающие ее грудь. Вытерла голову полотенцем и намазала тело лосьоном вплоть до спины, докуда смогла достать руками.
Она долго сидела перед зеркалом туалетного столика. Потом встала и, словно привидение, вошла в комнату напротив. Долго сидела на стуле за столом. Снова вышла в гостиную и там тоже долго сидела на стуле. Встала и вышла на веранду, где долго стояла, опершись лицом о стекло. Словно приняв какое-то решение, снова подошла к туалетному столику и долго красилась. Подвела брови, подкрасила медно-коричневыми тенями нижнее веко и светло-коричневыми верхнее. Накрасила ресницы, а потом нанесла на губы светло-оранжевую помаду. Расчесала свои короткие волосы и завила внутрь около ушей. Нацепила сережки. Уже собралась выйти, но опять долго сидела у зеркала.
Напротив офиса Вана было все то же кафе под названием «Рассвет».
Ынсо вошла в кафе и набрала номер Вана.
– Да? – голос Вана звучал ровно без особой интонации. Ынсо молчала. Ван еще раз позвал. – Алло?
– Это я, Ынсо.
Молчание.
– Ынсо, говорю.
– Да-да. Где ты?
– В «Рассвете».
– Я сейчас приду, подожди.
Воспоминания. Как же трудно все-таки избавиться от них. Пока она ждала Вана, перед ней пролетела, словно произошедшая только вчера, сцена последнего свидания с ним. Ынсо низко наклонила голову. Именно здесь, в этом кафе, она спросила: «Любишь ли ты Пак Хёсон? Ты не любишь меня?» Он не ответил, сидел, избегая ее взгляда, и смотрел в окно. Лишь произнес: «Любовь… Слишком уже устарело жить в сегодняшнем мире, любя кого-нибудь».
Ынсо медленно обвела взглядом кафе. Ничего не изменилось с тех пор.
«Вон тот столик – пустой». – Ынсо посмотрела через несколько столиков от себя. В тот день она сидела с жалким видом перед Ваном, а там, за тем столиком, сидел бедный мужчина с таким же жалким видом перед бросившей его женщиной. Ынсо была готова тогда расплакаться, Ван же все смотрел в окно на улицу. Женщине было безразлично – плачет или нет перед ней мужчина, – она тоже смотрела в окно. Мужчина горячо просил ее: «Неужели мы больше не можем встречаться? Я все могу стерпеть, но только не твой уход», – чем больше мужчина уговаривал ее, тем холоднее и тверже становилось выражение ее лица. Она сказала: «Хватит уже так себя вести. Как тебе не стыдно? Мы же тут не одни. Люди смотрят. Разве можно вернуть прошлое твоими слезами? Ты же говорил, что хотел только повидать меня, а что ты тут устроил? Что за плач?» – но мужчина все равно продолжал плакать: «Как ты могла вот так просто бросить меня? Разве так можно?» Не вытерпев, женщина оставила его одного и вышла за стеклянные двери кафе. Мужчина сидел, наклонившись на стол, и не заметил ее ухода и все продолжал бормотать: «Ты можешь просто уйти, и тебе ничего не будет. А я? Как же я? Что будет со мной?!»
Ынсо повернула голову и посмотрела в окно.
Гораздо позже мужчина заметил, что женщина покинула его, без сил еле встал и вышел, не зная, куда направиться, рассеянно потоптался на месте, прошел несколько шагов в сторону и, не дожидаясь, когда загорится зеленый свет светофора, внезапно бросился на проезжую часть дороги и был сбит такси.
Как в тот момент Ынсо хотела, чтобы Ван успокоил и утешил ее. «До каких пор, в конце концов, до какого времени так сильно будет болеть мое несчастное сердце?» Как она хотела задать этот вопрос Вану, который заявил, что решил жениться на Пак Хёсон. С ее языка вот-вот была готова сорваться фраза: «Давай не будем расставаться! Что бы ни случилось, до конца будем всегда советоваться друг с другом».
Почему люди живут, не говоря всего, что хотят сказать?
«Неужели я больше не смогу снова увидеть его? Что мне делать без коротких мгновений встреч с ним?»
Оставив Вана в кафе с Пак Хёсон и выйдя на улицу, Ынсо горячо желала, чтобы он выбежал и задержал ее. Когда она оглянулась назад, Ван сидел, спокойно откинувшись на спинку кресла. К ее месту – напротив Вана – легкой походкой подошла Пак Хёсон и, чтобы привлечь внимание Вана, игриво постучала по столу.
Ван, как и обещал, пришел очень быстро. Он грузно сел около окна и пристально посмотрел на Ынсо. Когда к ним подошла официантка, заказал себе кофе и снова посмотрел на нее. Ынсо заказала черный чай.
– Зачем ты так коротко подстриглась? – спросил Ван, оглядывая волосы Ынсо. – А ведь твои волосы струились как ручей.
Сейчас волосы Ынсо спадали волной чуть ниже ушей, и Ван дал понять, что раньше они струились гораздо красивее.
Когда перед ними были поставлены чашки с кофе и чаем, они, словно очнувшись, одновременно произнесли:
Ван:
– С чего это ты?
А Ынсо:
– Почему вы так со мной поступаете?
Эти две фразы, высказанные одновременно, повисли в воздухе. Ван замолчал. Ынсо начала первая:
– Почему вы так? Я спрашиваю, почему вы так со мной поступаете?
В глазах Вана застыл вопрос.
– Зачем вы так сделали?
Молчание.
Ынсо упорно старалась называть его на «вы». Словно она специально хотела показать Вану, что она не такая, как прежде. Когда она уже в который раз спросила:
– В конце концов, что вы хотите от меня?
Ван, наконец, с трудом произнес:
– О чем ты сейчас говоришь?
– Почему вы ему звоните? Почему приходите к нашему дому? Неужели мы еще о чем-то можем говорить?
Молчание.
– Зачем вы мучите его?
– О чем ты?! Я не понимаю, о чем ты говоришь. Это я звонил Сэ? Я приходил к твоему дому? Я?!
– А разве нет?
– Ынсо!
– Не называй меня так!
Ван, чтобы быть ближе к Ынсо, сидел, наклонившись всем телом на стол, на какое-то время замер, а потом откинулся назад. Его рубашка была, как всегда, свежей. Короткая стрижка, видимо сделанная только вчера или на днях, сильно молодила его. Желобок над верхней губой все так же выдавал его упрямство, а лицо озадаченного Вана сильно изменилось. Он отпил глоток кофе и снова посмотрел на Ынсо.
– Что ты такое говоришь? После того последнего звонка я так больше ни разу и не звонил. В тот день я перепил и позвонил совершенно неосознанно. Если я тебе это скажу, ты можешь и возмутиться, но в тот день я думал, что сойду с ума. Ты стояла рядом с Сэ такая красивая. Я даже и представить тебя такой не мог, что ты так расцветешь рядом с ним. Когда я услышал, что вы с Сэ поженились, я долго не мог поверить. А может, проблема была вовсе не в сиюминутном ощущении…
– Я пришла сюда не для того, чтобы это услышать.
– А что случилось? Из-за того, что ты вот так сидишь сейчас передо мной и я могу тебя реально чувствовать, когда-нибудь я обязательно захочу позвонить тебе. Но ты должна знать, что после того звонка я больше не звонил. Тем более зачем мне звонить Сэ? Что говорит Сэ?
Выражение Вана изменялось с каждым вопросом.
Ынсо замешкалась: «Что означают его слова?»
– Вы не звонили ему?
– Конечно нет!
– И вчера ночью не приходили на детскую площадку к нашему дому?
– Что еще за детская площадка?!
В это мгновение что-то тяжелое оборвалось в душе Ынсо. Она почувствовала, что Ван действительно не звонил. Ему были так непонятны эти странные вопросы, что он только молча смотрел на нее.
«Тогда что это было? – В душе Ынсо что-то надломилось. – Значит, Сэ все придумал? Зачем? Зачем ему так обманывать меня?!» – Ынсо растерялась, ничего не понимая.
– Скажите честно, вы и вправду не звонили?
– Не звонил.
Ынсо встала и посмотрела сверху вниз на Вана.
– Мне надо идти. – Она взяла сумку и вышла из кафе.
Ван даже не успел подумать остановить ее – так стремительно встала Ынсо. В окно он увидел, как она села в свою машину, припаркованную перед кафе: «Она умеет водить машину». Ынсо, видимо, от растерянности забыла завести мотор и просто сидела, она словно потеряла саму себя: «Да что ж это такое?!»
Ван рассчитался и вышел на улицу, постучал в окно машины Ынсо. Только тогда она завела мотор и уехала, смешавшись с потоком других машин. Ван остался стоять позади. Он видел, как ее машина остановилась на светофоре, и еще долго стоял и смотрел вслед, пока она вовсе не исчезла из виду.
«Что же надо делать сейчас?» – мысли путались, Ынсо не могла вести машину. Не сумев сохранить расстояние между идущими впереди машинами, она дважды чуть не столкнулась с ними и поняла, что так ехать больше нельзя, остановилась на обочине под деревьями и обхватила руками голову.
«Значит, Сэ испытывал меня? Чтобы выяснить, звоню я Вану или нет? Пойду я к нему или нет? – Она пришла в отчаяние: только сейчас Ынсо поняла, почему вчера ночью Сэ не открыл ей дверь. – Да, значит, он меня испытывал!» – Не замечая времени, она долго сидела в машине, потом повернула машину в сторону школы, где работал Сэ.
Села на ту же деревянную скамейку рядом с белым памятником, где они сидели в начале осени, в тот самый день, когда приготовила для Сэ обед. Пришлось ждать около часа, он вышел, молча сел рядом и сразу же закурил.
«Скоро зима. – Ынсо сидела и смотрела на осыпавшиеся листья на газонах и думала: – Что сказать ему? Прежде всего как?»
Сэ выкурил сигарету и сказал, вставая:
– У меня еще один урок остался.
Ынсо схватила за руку – Сэ поднимался со скамьи:
– Я только что встречалась с Ваном.
Молчание.
– Не подумай неправильно. Я ездила к нему, чтобы узнать, зачем он звонил тебе, зачем приходил к нашему дому вчера ночью и почему его не было, когда я вышла.
Молчание.
– Скажи честно.
Молчание.
– Зачем ты испытываешь меня?
– Чтобы ты изменилась.
– Я?! Не ты, а я?!
– Когда мы поженились, ты ни разу не волновалась так, как в день свадьбы, когда встретила Вана. Ты снова трепетала перед ним!
– О чем ты?
– Ты, может, и не замечаешь, а я не слепой!
– Я, честное слово, не хочу ничего менять в нашей жизни. Мне нравится, как мы сейчас с тобой живем.
– Говоришь «честное слово»? Но дело в том, что ты любишь только одного Вана.
Молчание.
– И еще в том, что я люблю только тебя, а ты на самом деле меня не любишь.
Молчание.
– Я любил только тебя. А ты любишь лишь Вана. Не грустно ли это?
– Что ты такое говоришь?
– А то, что мы с тобой как две стороны монеты.
Молчание.
– Знаешь ли ты, как горячо я молил прошлой ночью, чтобы ты не выходила на улицу? Потом я хотел попросить у тебя прощения за мои сомнения в тебе, но ты ушла. Я пошел за тобой. Если бы ты только сразу же вернулась домой, не увидев там Вана, было бы все хорошо…
– Ты следил за мной?
«Значит, прошлой ночью, когда я сидела на качелях и видела со спины какого-то похожего походкой на Сэ, так этот человек был не просто похож, это был сам Сэ…».
– Да, я вышел из дома. Долго смотрел на тебя, как ты ждешь Вана, и понял, что моя любовь к тебе губит меня.
Молчание.
Ынсо не знала, что сказать. Сэ, вставая, про-бормотал:
– Ты не замечаешь, но ты изменилась. Стала такая же, как прежде. А такая, разве ты сможешь меня понять? Как ты можешь понять мою жизнь?