Ынсо открыла входную дверь, подняла с пола газету, положила на диван, раздвинула шторы и замерла. Между деревьями гинкго внизу на площадке перед квартирами каким-то образом выросло дерево жужубы – китайского финика.

В прошлом году Ынсо не жила здесь и не знала, были на нем плоды или нет. Но в этом году с момента, как только на нем стали завязываться плоды, когда она проходила мимо него, то каждый раз голова ее сама собой поднималась. На каждой ветке плотно-плотно друг к другу росли финики размером с ноготь большого пальца. Еще недавно они были совсем зелеными, а теперь, поспевая, становились коричневыми, и дети, живущие неподалеку, в выходные, как сегодня в воскресенье, ранним утром срывали их.

Один малыш, приспособившись, бросал бейсбольную биту, а ребятишки постарше нагибали к себе ветки, срывали плоды и быстро отскакивали в сторону, чтоб не угодить под падающую биту. Малыш радостно собирал сбитые финики, раскиданные, как горох, а отбежавшие в сторону мальчишки снова, толкаясь, подбегали к дереву…

– Что ты там смотришь? – открывая дверь в комнату, спросил Сэ. Он подошел к Ынсо и обнял ее за плечо.

– Вон на тех ребятишек.

Сэ встал рядом и тоже стал смотреть вниз, смеясь и приговаривая:

– Ах, детвора, ну дают!

Оказалось, что дети срывали финики не для того, чтобы их есть. Они доверху набивали карманы, а потом начинали бросаться друг в друга. Один мальчик со словами:

– На тебе, держи! – бросил финик, а другой размахнулся битой и попытался отбить его, как бейсбольный мяч.

Сэ молча убрал руки с плеч Ынсо, подошел к столу и взял только что принесенные Ынсо газеты.

– А-а! – закричал ребенок. Финик попал, по всей видимости, от биты ему в лицо. Ребенок отбросил биту и присел на корточки. Не обращая внимания, что его напарник сидит и хнычет, мальчишка продолжал бросать в него финики. К плачущему ребенку подбежал другой ребенок, который играл рядом, и принялся его успокаивать.

– В нашем дворе тоже раньше росло финиковое дерево. Помнишь? – Ынсо отвернулась от окна, прошла в комнату и села на диван напротив Сэ, читающего за столом газету. Под его пальцами в нижней части страницы Ынсо разглядела рекламу книги издательства «Солнце и Луна». С конца прошлой весны Ынсо регулярно просматривала книги, которые рекламировало это издательство.

– Конечно, помню… Даже помню, как мы их ели, не дожидаясь, пока они поспеют. – Сэ ответил, но, не услышав поддержки разговора, посмотрел на Ынсо и сложил газету. Видя, что она о чем-то задумалась, он снова развернул страницу газеты. – А что?

Сначала Ынсо думала, что название этого издательства просто совпадает с названием компании Вана, которая занималась планированием. О том, что Ван зарегистрировал под этим именем издательство и теперь выпускает книги, она узнала только из книжного магазинчика при телерадиостанции.

Магазин был размером всего лишь в два пхёна и работал по заказам: сначала надо было заказать нужную книгу, а потом приходить и выкупать. Так и Ынсо зашла в магазин, чтобы выкупить заказанную для одной радиопередачи энциклопедию оперы, и обратила внимание на лежавшую перед ней книгу. Это была книга того самого издательства. Она взяла ее и поначалу подумала, что название всего лишь напомнило ей Вана, но на всякий случай открыла последнюю страницу книги, где были указаны данные. Там стояло его имя: «Издатель Со Ван».

– Что ты такое увидела? – Сэ принялся снова просматривать газету.

– Нет, ничего. Просто задумалась…

Ынсо встала, прошла на кухню и открыла кран. «Он, видимо, издал новую книгу». В рекламе было незнакомое ей название. Она достала рис из специального ящика для хранения, собираясь замочить его в миске с водой; вода лилась уже через край кастрюли, но она, даже и не думая закрутить кран, просто стояла перед раковиной.

Сэ заметил вдруг изменившееся настроение Ынсо, но продолжал дальше просматривать газету.

Опомнившись от дум, Ынсо вспомнила, что уже давно не видела свою собаку, закрыла воду и, повернувшись, позвала ее:

– Хваён!

Сэ продолжал внимательно просматривать газету. Ынсо подошла к нему и вырвала газету у него из рук.

– Нечего тут смотреть! Говорю же, что я просто задумалась.

Ынсо унесла газету на кухню, скомкала ее и выбросила в мусорное ведро. Неподвижно наблюдая за мгновенно изменившимся поведением жены, Сэ встал и подошел к окну. Резвящихся детей уже не было, только на земле были разбросаны ветки и листья.

«Все еще?» – Сэ тяжело вздохнул. Он сделал вид, что не заметил, как Ынсо, сама не своя, стояла у открытого крана. Он хотел спросить, что случилось, но, листая газету, просмотрел рекламу книги, напечатанной в издательстве Вана, и вмиг почувствовал камень в груди: «Вроде с Ваном и не встречается. Неужели она так изменилась, только увидев рекламу его издательства? До каких пор?!»

– А! Вот ты где была!

Сэ обернулся на радостный голос – Ынсо открывала заднюю дверь кухни и пыталась поднять на руки лежавшую за дверью собаку, при этом майка Ынсо сильно задралась кверху.

– Ну почему ты здесь сидишь? Неужели ты провела здесь всю ночь?

Сэ ревниво наблюдал, как Ынсо терлась своим лицом о морду собаки: в ее объятиях собака сидела спокойно, наклонив голову. Потеребив несколько раз ее за морду, Ынсо подняла голову, почувствовала на себе взгляд Сэ, подошла и передала ему собаку.

– Это ты вчера проверял двери? Хоть бы проверил, вернулась Хваён или нет. Смотри, она всю ночь провела на улице. Совсем замерзла. Разотри ее немного.

Ынсо отдала ему собаку и снова вернулась на кухню. Сэ посмотрел ей вслед. Она снова вела себя так, как будто ничего не случилось. Сразу же начала промывать рис: налила в него новой воды, прополоскала, немного потерла его между ладонями, снова набрала свежей воды и промыла еще раз.

Все это время Сэ смотрел ей в спину. «И о чем только думает эта женщина?» – От этих мыслей он почувствовал пустоту внутри. Он держал, но не ласкал собаку, а потом как пустое место положил ее на пол перед столом.

Ынсо, открывая дверь холодильника, оглянулась на Сэ.

– Ну обними же ты ее! Ей же холодно.

Сэ сделал вид, что ласкает ее, но, как только Ынсо подошла к раковине и повернулась к нему спиной, снова охладел. Сэ было непросто оттого, что Ынсо называла собаку Хваён. Ему было грустно и одиноко с того дня, когда Ынсо принесла собаку домой и с тех пор посвятила всю себя только ей. Из-за того, что Ынсо без конца заботилась о Хваён, Сэ не мог заставить себя обнять или погладить ее – собака казалась ему той самой женщиной с таким же именем.

Заметив, как Сэ оставил собаку одну на полу и вошел в свою комнату, Ынсо почувствовала, что с ним что-то не так. Она вытерла тряпочкой мокрые руки, посмотрела на газету, которую только что смяла и выкинула в ведро, подошла к двери комнаты и постучала. Ответа не последовало. Снова постучала, открыла дверь и вошла в комнату.

Сэ сидел на краю кровати, откинувшись на руки сзади себя. Когда Ынсо вошла, он не изменил позы. Она подошла к нему вплотную, и только тогда он поднял голову и посмотрел на Ынсо:

– Что?

Сэ знал наперед, что ответит Ынсо. Она скажет: «В чем я виновата?» Каждый раз, когда замечал подобное настроение и спрашивал об этом, она так говорила.

Сэ встал с кровати, чтобы излить скопившуюся в душе обиду, но не решился даже рассердиться на нее, просто взял замерзшие от воды руки Ынсо и увидел ее понимающий взгляд.

– Давай пойдем куда-нибудь после завтрака? – заговорила Ынсо.

– Куда?

– В горы, например.

Смотря в глаза, он сжал ее холодные от воды руки: «Да, что ни говори, а эта женщина сейчас готовит для меня рис». Он выпустил руки Ынсо и первым вышел из комнаты.

Собака так и лежала, съежившись все на том же месте, где ее оставили. Он подошел к ней, взял на руки и погладил по спине. Ынсо вышла вслед, теперь она казалась гораздо спокойнее, бросила короткий взгляд на собаку в объятиях Сэ и снова прошла на кухню:

– Ну что, пойдем? Может, мне сделать роллы?

Сэ рассеянно смотрел в спину Ынсо, что-то нарезающую на разделочной доске. Не получив ответа, Ынсо обернулась и глазами спросила задумавшегося Сэ:

«Что такое?»

– Ты правда можешь пойти в горы? – спросил ее Сэ.

– А что? Думаешь, я сказала это просто так?

– Да не в этом дело…

Сэ прервался на полуслове, не ожидая услышать согласия. Ынсо заранее высказалась, что хотела все выходные безвылазно сидеть дома и писать сценарий.

– Сходи-ка в магазин и купи огурцов и маринованной редьки для роллов… Если бы я еще вчера подумала об этом, я приготовила бы больше начинки… Но, может, нам хватит одних огурцов и редьки? А к ним я еще поджарю говяжий фарш. Он у нас есть в морозилке?

– Можно и не ходить… Тебе же надо писать сценарий.

– Давай быстрее сходи. Сейчас будем медлить, а потом будет много машин, и мы уже никуда не сможем выехать.

Ынсо взяла кошелек, который лежал на холодильнике, подала его Сэ и вытолкала его в спину из кухни.

Пока Сэ не было дома, Ынсо достала из мусорного ведра скомканную газету, расправила и снова сложила, затем в раздумье замешкалась: выкинуть ли ее вместе с остальной макулатурой на веранду или нет? – и снова резко развернула.

Новая книга, которую рекламировало издание «Солнце и Луна», оказалась переводом. В рекламе была фотография писателя – он сидел, скрестив ноги и запустив правую руку в свои волосы.

Прочитала название книги – «Вернувшиеся издалека». Прочитала и то, что было написано мелким шрифтом в рекламном тексте: «Если ты не можешь вспомнить свое прошлое, то зачем ты живешь?» Быстро скомкала газету, словно и не смотрела ее, бросила за дверь на веранду и открыла дверцу морозильника, на которой висели старые фотографии и давно поменявшиеся номера телефонов. Хотя Ынсо скомкала и выбросила газету, перед глазами тут же, снова и снова, всплывали слова рекламы: «Если ты не можешь вспомнить свое прошлое, то зачем ты живешь?»

Ынсо достала из морозилки говяжий фарш, купленный в мясном магазине и расфасованный ею по порциям в мешочки. Чтобы он немного растаял, положила его в микроволновую печь и поставила таймер на тридцать секунд. И тут, неожиданно для себя, поняла, что ничего не слышит. Разбила яйцо в миску, и оторопело замерла на месте: в этот момент она как бы зависла в воздухе – оторвалась от пола.

«До каких же пор это будет продолжаться со мной? Когда же, наконец, меня перестанет преследовать его образ?!»

Она открыла дверцу микроволновки, вынула растаявшее мясо и посмотрела на собаку. Она спокойно лежала на животе в гостиной.

– Хваён! Ко мне!

Но собака только слегка пошевелила головой.

– Ну, иди сюда!

Собака осталась неподвижной. Раньше ее не надо было звать: она все время сидела у ног Ынсо.

– Я же не знала, что ты выбежала. Говорю тебе, что я закрыла за собой дверь вовсе не специально, чтобы оставить тебя на улице.

Она подошла к собаке и погладила по спине, но та все равно не двигалась, взяла две передние лапы в свои руки и пощекотала их: «Если пощекотать передние лапы, она чувствует себя облегченно», – кажется, так было написано в седьмом пункте записки ее бывшего хозяина.

Когда собака впервые оказалась в доме Ынсо, она какое-то время даже не прикасалась к еде, не лаяла, никуда не ходила и все лежала на животе. Ынсо стала брать ее лапы в свои руки и щекотать их, только тогда собака подала признаки жизни – стала понемногу есть, лаять и так постепенно освоилась в чужом доме. Но сегодня она стала вести себя так же, как прежде.

Они ехали уже два часа. В окно Сэ видел, как они проезжают лес, потом видел домик на его окраине, а во дворе на веревке – ровно развешенное влажное белье. Выстиранная одежда белела под лучами осеннего солнца. С детства у него была мечта: жить вместе с Ынсо в таком доме, прямо вот с такими веревками во дворе.

Бельевые веревки… Взгляд Сэ скользнул по профилю Ынсо, сидевшей за рулем машины, и ему показалось – показалось ли? – ее покинули всякие желания. Каждый раз, когда замечал в ней эту отрешенность, он терялся. О, если бы только было возможно стереть это выражение с лица Ынсо и вернуть прежнее, он бы снова смог взяться за кисти.

В детстве Сэ часто наблюдал за Ынсо, как она развешивала белье. Во дворе ее дома был колодец, цвел мирабилис, росло дерево жужубы, стояли большие глиняные горшки под разные соусы, а посреди двора она развешивала выстиранное у ручья белье. Веревка натянута высоко, а Ынсо была маленького роста, и, вешая белье, ей приходилось вставать на цыпочки и так высоко поднимать руки, что оголялась ее спина. За этим ее занятием часто наблюдал Сэ вместе с Ваном или с Ису.

Каждый раз, когда он видел ее такой, то мечтал: закат солнца, он сидит на мару и наблюдает за Ынсо, которая снимает и вешает на руку хрустящее сухое белье. Он мечтал, что они будут жить вместе, она будет снимать с веревки высохшее белье и время от времени поглядывать в небо на летящих селезней. В своих мечтах даже и не представлял, что она, Ынсо, будет водить его машину, что у нее может быть такое угнетенное состояние, что всю ночь напролет до самого утра она будет сидеть за столом, погруженная в работу.

«И что теперь?!» – Сэ ухмыльнулся.

– Как красиво… Ты уже проезжала здесь? Как ты хорошо ориентируешься.

– Да, прошлой осенью.

«Прошлой осенью?» – у Сэ сразу сжалось сердце: спросил то, что нельзя было спрашивать.

Когда он вспоминал, какая была Ынсо прошлой осенью, ему становилось дурно. Если раньше Сэ думал, что хорошо знает Ынсо – ведь он знал ее с детства до юности, думал, что понимает ее, любящую Вана. Но он и представить не мог ее такой, какой она была прошлой осенью, – словно ослепленной чем-то, вне всякого понимания Сэ.

Осенью прошлого года, незадолго до свадьбы Вана и сразу же после нее, Сэ никак не мог встретиться с Ынсо, потому что рядом с ней всегда была та женщина по имени Хваён. Когда он звонил, Ынсо говорила, что не может долго с ним болтать, так как рядом была Хваён. Когда спрашивал, кто рядом с ней, она снова называла имя подруги. Когда он приходил к ней домой, эта женщина тоже частенько там находилась, либо Ынсо была у нее или просто сидела в ее парикмахерской.

Сэ догадался, что прошлой осенью Ынсо проезжала этой дорогой именно с ней, но он все же спросил:

– С кем?

– С Хваён.

Чтобы как-то сдержать себя, он положил свою руку на руку Ынсо, державшую руль. Он считал, что только любовь к Вану отнимает у него Ынсо и поэтому он не может быть с ней близок: после того, как Ынсо заболела Ваном, он не смог и на миг завоевать ее внимание. Он свыкся видеть свою возлюбленную, отдавшую сердце Вану, только со спины.

Осенью прошлого года, когда Ван бросил Ынсо, они так и не смогли сблизиться, а теперь, оказывается, все это из-за этой женщины по имени Хваён.

Время от времени, в надежде, а вдруг Ынсо уже оттаяла, Сэ по нескольку раз в день звонил, а по вечерам частенько заезжал на квартиру, но каждый раз с ней была Хваён. Они, казалось, превратились в единое целое. Даже Ису, иногда приезжая в Сеул, разводил руками, мол, сестра стала какой-то странной, часто проводит время с Хваён и только с ней. Хваён для Сэ была настоящей загадкой. Он никак не мог понять эту женщину: как она смогла завладеть всей душой Ынсо без остатка?

По извилистому склону набережной реки они обогнали поднимающегося вверх велосипедиста в натянутой на глаза кепке. Проезжая мимо зарослей горохового поля, вспугнули неизвестную гнездившуюся птицу – она вспорхнула, громко хлопая крыльями, и исчезла в лесу.

Прошлая осень…

От навернувшихся на глаза слез зрение помутнело, Ынсо заморгала. Она вспомнила, как прошлой осенью они проезжали по этой дороге вместе с Хваён.

В тот день Хваён учила Ынсо, еще так неуверенно державшую руль, водить машину и сидела рядом. Хваён словно передавала всю себя Ынсо и учила всему, что знала и умела: водить машину, плавать, играть в боулинг и на гитаре. Однажды в воскресенье она позвала ее в свою пустую парикмахерскую и принялась учить делать стрижки.

«Когда на душе плохо, лучше всего уйти с головой в какую-нибудь, неважно какую, работу», – утверждала Хваён. А Ынсо послушно училась всему, что предлагали. Хваён шила одежду на швейной машинке, могла сшить даже сумку из кусочков кожи. Исходя из ее же утверждения и видя, как хорошо она делала многие вещи, можно было заключить, насколько тяжело было ее измученной душе.

Ынсо на секунду повернула голову и посмотрела на тихо текущую речку: «Она точно такая же, как и в прошлом году». А гладь реки словно проговорила ей: «Позволь мне спокойно протечь мимо и остаться позади тебя». – «А как же я? Что станет с моей болью? – Ынсо грустно улыбнулась. – Ведь уходят не только вода и птицы… Уйду и я, уйдешь и ты…»

Чтобы быть подальше от реки, она перешла на среднюю дорожку. Вдалеке, во дворе одного крестьянского дома, на соломенной подстилке сушился едкий красный перец.

Ынсо припарковала машину подальше от входа, и они стали подниматься в горы. У входа сидел пожилой мужчина, перед ним у дерева стояла табличка с крупной надписью: «Гадаю по руке».

Ынсо и Сэ, проходя мимо, услышали:

– Подходите. Интерес ваш: заплатите за одного, погадаю на двоих.

Сэ проявил желание и потянул Ынсо за руку.

– Гадание по руке? Зачем? – удивилась она.

– Да так просто. Давай попробуем ради интереса, – оживился Сэ и подвел ее к предсказателю.

– Да у вас талант, – сказал тот, смотря на ладонь Сэ, и стал говорить о его будущем. – Вам повезет, будете жить долго. А еще у вас родится одна дочь и два сына. Если чему-то посвятите себя, заработаете репутацию.

– И у нее тоже посмотрите.

Ынсо спрятала руку, но Сэ, против ее воли, взял ее ладошку в свою и протянул предсказателю.

– А что у нее?

Тот посмотрел на руку Ынсо и закачал головой.

– У нее невероятно сложная картина. Как все закручено. Из детей одна дочь… Две линии любви…

Ынсо тут же отдернула свою руку: «Одна дочь?!» Всего какая-то пара слов предсказателя, и она резко почувствовала, словно птица вырвалась и выпорхнула из ее сердца, больно продырявив его, она почувствовала, как сразу похолодело в том месте, где она раньше жила.

– Ты только посмотри-ка на них! – воскликнул Сэ.

Среди людей, поднимавшихся в гору, было несколько человек в костюмах и галстуках. Перед ними шла женщина в желтой кофточке чогори и темно-красной юбке национального костюма ханбок, на голове у нее был венок из цветов, а в руках она несла цветы.

– Что это за люди? Что они делают? – не унимался Сэ. Он сорвал цветок космеи, на котором только что сидела стрекоза, и украсил им волосы Ынсо.

– Что творится с небом!

Осеннее небо было настолько насыщено-синим, что, казалось, заливает своей синевой рисовые колосья на горизонте.

– Как хорошо!

– Правда, хорошо, что мы поехали?

– Ага. – Хотя Ынсо и согласилась, тут же вспомнила, что из-за этой прогулки придется всю ночь сидеть над сценарием, тяжело вздохнула, а после еще подумала про оставленную дома собаку – стало совсем тошно.

– В следующий раз, запирая двери, обязательно проверь, дома ли Хваён или нет… Вдруг она сейчас заболела…

Молчание.

– А?

– Это всего лишь собака. Собаки даже зимой под мару спать могут, там же и щенков растят.

– Но наша ведь не такая, как все!

– А в чем разница?

Ынсо вместо ответа резко повернулась к Сэ, и цветок, который только что подарил ей Сэ, упал с ее головы. Она наклонилась, подняла его и пощекотала им нос Сэ.

– Ну извини.

– За что?

Молчание.

Ынсо склонила голову и извинилась – она чувствовала себя виноватой каждый раз, когда невольно причиняла ему боль. У нее уже вошло в привычку говорить: «Извини» или «В чем я виновата?». Прекрасно зная, что Сэ не выносит этих слов, она не раз клятвенно обещала себе никогда не произносить их, но они невольно срывались с языка.

Раньше бы Сэ просто улыбнулся или потрепал Ынсо за плечо, ничего не говоря, но сегодня его всего передернуло:

– До каких пор ты будешь извиняться передо мной?!

Обгоняя его на два шага, Ынсо остановилась от удивления, медленно обернулась и посмотрела на него. Сэ заглянул ей прямо в глаза и, сожалея о сказанном, с мрачным видом пошел перед ней: «На самом деле, что это со мной?» Старался сдержать себя, но все время вспоминал утреннее поведение Ынсо, когда она прочитала в газете рекламу книги издательства Вана и долго, рассеянно стояла на кухне, повернувшись к нему спиной.

«До каких пор ты будешь извиняться передо мной?!» – Одна эта фраза положила конец дружелюбному настроению, в котором они пребывали до входа в горный парк, теперь же поднимались в горы в тягостном молчании.

Ынсо шла вслед за Сэ и делала вид, что ничего не произошло, однако никак не могла успокоиться – в ушах всё еще звучали слова Сэ: «До каких пор ты будешь извиняться передо мной?!» – они сильно потрясли ее: «Почему я заранее не предвидела, что Сэ может так сказать?!» – укоряла она себя.

Каждый шаг давался с трудом, постепенно она отстала, опомнившись, стала искать Сэ среди людей в кепках и с рюкзаками на плечах, но безнадежно: шаг за шагом она так далеко удалялась от Сэ, что потеряла его. Не сумев отыскать его в толпе, она не успела долго погоревать стоя на месте – поток людей подхватил ее и понес дальше.

Ынсо и представить не могла, что Сэ может так резко пропасть, ведь он всегда был рядом, да и сейчас она почему-то была уверена, что он тоже находился недалеко.

Ынсо в одиночестве поднималась в гору.

Там, вдалеке, укрывая своей обширной тенью горную тропинку, растет дерево гинкго, посаженное принцем Маый[19] после того, как он отрекся от престола и направился в Алмазные горы Кымгансан. Пышная летняя зелень гинкго начинала мало-помалу желтеть.

Принцу, потерявшему все, наверное, грустно было смотреть на бушующую зелень гинкго, и едва ли он мог думать, когда высаживал их, что густые листья тоже пожелтеют и опадут? С каждым шагом, удалявшим принца от престола, его рубище до последней нитки пропитывалось горьким сожалением, таким же густым, как покрывающая его дорогу тень зелени гинкго. Но мог ли он знать тогда, что и эта горечь сожаления не вечна, как и быстро пожелтевшая зелень.

Ынсо присела под легендарным гинкго и увидела узкую едва заметную тропинку, ведущую в горы. Она подумала, что Сэ, возможно, пошел по ней, и пристально всмотрелась в даль. Тропинка заманчиво поднималась в горы и постепенно уползала далеко-далеко, казалось, что она была протоптана для настоящих аскетов. Не может быть, чтобы поднимающиеся по ней не ощущали неимоверной тяжести в ногах и не натирали мозолей.

«С тех пор, как отношения с Ваном камнем легли на душу, и до сегодняшнего дня я могла сдерживаться и контролировать себя, но больше не могу!» – Ынсо остро ощутила, как ей в эту минуту не хватает поддержки Сэ.

Каждый раз, когда Ван отталкивал ее, она чувствовала, как будто морским приливом накатывают часы одиночества и пустой траты времени, и она принималась бездумно слоняться по улицам. Это время еще не забылось, оно живо всплыло сейчас перед ней. Горечь от того, что за все время так ничего и не было создано совместно с любимым человеком, выжгла глубокую рану в ее душе, но то, что теперь она сама вносит в жизнь Сэ точно такую же горькую пустоту, она не хотела даже замечать.

Ынсо почувствовала тревогу и быстро встала с места. Густые желтые листья гинкго, наслаивающиеся один на другой, вскрыли уныние, скопившееся в ее душе. Словно убегая от тени этого дерева, она выскочила из-под его ветвей и стала звать Сэ.

В ту роковую ночь Хваён посадила собаку в машину и уехала из дому. Она протаранила ограждения моста и упала в воду. Когда ее вытащили, она уже была мертва, но собака выжила. Ынсо узнала слишком поздно, что, прежде чем сесть за руль, Хваён приняла снотворное.

Узнав о смерти подруги, Ынсо долго брела куда-то и, наконец, пришла к Сэ – это случилось впервые после того дня, когда она однажды весенним днем унесла гранат из его мастерской. В тот день ей больше не к кому было идти.

Позднее она поняла, что Хваён специально выпила снотворное и села в машину. В тот день Ынсо хотела поехать с ней, но той удалось ее отговорить.

Ынсо слишком поздно осознала, что в тот день Хваён решила умереть – она оставила письмо, прося простить ее: «Я не думала, что придется так рано расстаться. Но у меня больше нет сил, чтобы жить дальше. Прости, что причиняю тебе боль…»

Когда она пришла к Сэ, могла только плакать, вся в слезах спросила:

– А кто я?

Сэ ответил:

– Ты моя родина.

Та женщина в желтой кофточке чогори и красной юбке с венком на голове, которую Ынсо и Сэ повстречали у подножия горы, оказалась невестой. Поднявшись к дому, построенному на склоне горы, Ынсо увидела свадьбу в самом разгаре. «Они что, в горах познакомились?» Люди, окружавшие жениха и невесту, были одеты в походные костюмы. Ынсо заглянула внутрь домика, где проходила свадьба, – среди незнакомых людей стоял Сэ. Радость, что она, наконец, нашла Сэ, была недолгой. По его лицу, следившему за свадебным торжеством, было видно, как ему одиноко в незнакомой толпе, – Ынсо это поняла сразу.

Раздался зычный голос организатора, который тоже, как и все приглашенные, был одет в спортивную одежду:

– Горы, как наша родная мать, ласкают и лелеют нас всю нашу жизнь. Посмотрите, какие они высокие. Горы, находясь между небом и землей, занимают до половины пространства этих двух миров. И я верю, что эти два человека, которые встретились в горах и теперь женятся здесь, смогут мудро перенести все невзгоды жизни. Горная тропа похожа на наш жизненный путь: ровная дорога жизни переходит в крутой подъем, а крутой подъем обязательно перейдет в спуск. Вот так, поднимаясь и спускаясь, мы доходим до самой вершины, – а с достигнутой высоты – мы созерцаем мир…

Речь закончилась, и сразу взорвались громкие аплодисменты. Сэ тоже хлопал, но не выразил ни капли радости.

Протиснувшись сквозь аплодирующих гостей свадьбы, одетых по-походному, Сэ вышел наружу. Ынсо подняла руку над толпой и помахала, но он не заметил и вышел один. Она повернулась, чтобы выйти следом за Сэ, но в этот момент поток людей с поздравлениями хлынул вперед к жениху и невесте. Видимо, те стали выходить из зала, чтобы поприветствовать гостей, и Ынсо была зажата в самой середине радостной толпы. Кто-то стал распылять снежную пыль, кто-то стрелять из хлопушек, выпуская разноцветные ленточки, а жених с невестой дружно шли под ручку. Позади Ынсо раздался громкий смех, она повернула голову и увидела – вперемешку цветные ленточки густо украсили снег и венок невесты.

Когда она выбралась с праздника, Сэ нигде не было. Ынсо поискала его на поднимающейся к вершине тропинке, дошла до самого поворота, но так и не нашла. Заметив, что из праздничного дома выходят жених и невеста, окруженные толпой гостей, Ынсо поспешила пройти дальше вверх по дорожке. На горной тропинке почти никого не было, и создавалось впечатление, что все люди собрались на свадебной церемонии. Было тихо, и только осенние деревья в буйстве разноцветья изредка шумели сухой листвой.

«Где же он?»

Ынсо шла по тропинке, отряхивая с лица и губ падающие листья. Пронизывающая боль шумом листвы проникала до самой глубины сердца и подкатывала к горлу. Ынсо вспомнила: когда-то, точно так же, она поднималась по горной дорожке и, точно как сейчас, ощущала одиночество, когда-то давно-давно…

Ынсо опустила голову.

Это случилось в Кёнчжу по дороге на гору Намсан – в ее воспоминаниях опять был Ван. Она страдала, а он быстро шагал впереди, не замечая ее. Хотя он иногда и останавливался, чтобы подождать, но, как только Ынсо догоняла его, сразу поворачивался к ней спиной и продолжал свой путь в гору. Ей было неприятно идти сзади Вана, она изо всех сил старалась сократить расстояние между ними, но, догоняя, снова видела только спину. Чем дальше они поднимались в горы, тем насыщеннее становился лесной запах, тем больше она задыхалась при виде спины Вана.

«Где же он?» – торопливо шагала Ынсо.

Хотя листва деревьев была такой яркой, горы становились все угрюмее и тяжелее. Только безмолвные тени сопровождали ее.

Она поднялась повыше, но Сэ так и не было видно.

Одни скалы лежали, другие стояли на горном хребте. С порывом ветра сухие листья кружились над ними, а потом с шумом скатывались, как по горке, вниз и скапливались высокими кучами в низинах.

Ынсо перешла горное ущелье, остановилась на скале и прокричала: «Сэ! Где ты?!» Зов Ынсо подхватило эхо, но тут же вернулось к ней ни с чем. Она снова позвала, но в ответ опять раздалось только глухое эхо, и она без сил опустилась на скалу.

«Неужели клены могут быть такими красными? Как точно кто-то сказал, что осень разрисовывает горы так, что кажется, будто они пылают».

В низинах ущелий деревья действительно полыхали кроваво-огненными оттенками. Ынсо запрокинула голову и посмотрела ввысь – наверху ущелья тоже все пылало. Откуда-то из-за красноты деревьев вспорхнула неизвестная птица, хлопая крыльями, полетала и тут же затерялась в зарослях. Откуда-то сверху покатился камень и плюхнулся в горный ручей.

Ынсо легла на скалу. Между багровыми деревьями раскинулось синее-синее, будто васильково-синее, небо.

Река, в которую упала машина Хваён, тоже была синей-синей. Ынсо стояла рядом, когда из этой васильковой реки доставали машину, и только плакала и плакала. Но она только думала, что плакала, на самом деле она рыдала без слез.

Ынсо задумалась: «Как живет после свадьбы мужчина Хваён?»

Как-то раз Хваён поведала ей: «Мы часто плакали. Если в тот момент дома было неудобно плакать, то мы садились в машину, ехали куда подальше и плакали в дороге, а когда уже не было сил сдерживать плач ни ему, ни мне, останавливались на время, и, кто первый успокаивался, тот садился за руль. Наверное, в нашей стране не осталось ни одной дороги, скоростной или обычной, по которой бы мы не проехали не плача».

Слезы вновь покатились из уголков глаз, и вдруг кто-то вытер их платком. Это был Сэ. Ынсо тут же поднялась:

– Где ты был?

– Где, где… я шел за тобой еще с самой свадьбы… Откуда тебе знать – поднялся я в гору или спустился, – зачем было тебе так далеко подниматься, да еще и без отдыха?

– Но почему тогда ты не отвечал, когда я звала тебя?

– Хотел знать, до каких пор ты будешь меня звать, если я не отвечу.

Молчание.

Ынсо и Сэ спустились со скалы и снова стали подниматься в гору. На горных вершинах деревья окрасились первыми. Внизу листва еще горела яркими красками, а наверху постепенно начинала опадать. Хотя ветра и не чувствовалось, листья на деревьях мелко дрожали.

– Почему ты плакала?

– Потому что ты не отвечал мне.

– Я?!

– А кто же тогда? Кто тут еще есть, кроме нас двоих?

Сэ засмеялся. Ынсо помнила, что она плакала из-за неба – небо было похоже на ту реку – реку Хваён, – и она улыбнулась вместе с Сэ:

«Да, вот так и надо жить, как сейчас. Иногда надо прятать свои чувства или заменять другими. Именно так и надо жить».

Сэ обнял Ынсо за плечи:

– А мне сейчас хорошо.

– Почему?

– Правда, что здесь никого нет, кроме нас двоих?

– О чем ты?

«Да, на самом деле, и о чем это я сейчас?» – подумал Сэ и еще крепче обнял Ынсо. Частенько, когда они были наедине, Сэ чувствовал, что они не одни: все время рядом с Ынсо были Ван или Хваён, а иногда и ее брат Ису.

– Уже три часа. Ты не хочешь чего-нибудь съесть? Может, хватит подниматься и пора пойти пообедать вон туда?

Сэ указал рукой на многовековой раскидистый дуб на вершине горы слева от них, под которым, как бы спускаясь с горы, замешкалась и остановилась на полпути полукруглая скала.

– А как же подъем? – Ынсо кивнула в сторону вершины.

– Ну и что? – сказал Сэ и поглядел на скалу. – Неужели обязательно надо на нее подниматься? Где мы остановились, там и вершина. Можно будет подняться и после обеда, если очень захочется.

В горах осень короткая. Они расположились на скале и съели роллы, которые приготовила на обед Ынсо. Сэ прилег на ее колени и задремал. Ынсо наклонила голову к голове Сэ и тоже моментально заснула. Время пролетело незаметно, и, когда она открыла глаза, вокруг уже смеркалось. Сэ все еще лежал с закрытыми глазами, и Ынсо притронулась к нему.

– Открой глаза! Темнеет. Надо скорее спускаться вниз.

– Уже? – Сэ поднялся и спросонья, недоумевая, стал оглядываться по сторонам.

– Ну что ты медлишь? Вставай быстрее.

– Я так сладко спал. Даже сон видел.

– Сон?!

– Ага.

Ынсо собрала рюкзак и повесила на плечи Сэ. Заметив, что он все еще не отошел ото сна, потерла его щеки:

– Какой сон ты видел?

Ынсо подтолкнула немного задумавшегося о сне Сэ, чтобы он спустился со скалы на горную тропинку. Он достал из кармана сложенную кепку и глубоко натянул на глаза. Козырек кепки и вечерняя тень деревьев совсем скрыли озадаченное лицо Сэ. Вокруг темнело. Словно потеряв жизненный интерес, угас в темноте и багровый наряд листвы.

– Что за сон? Неужели такой неприличный сон, что нельзя даже мне рассказать?

– Неприличный сон? – Сэ ухмыльнулся в нос. – Мы с тобой сидим на высокой скале…

– Ну и? Что дальше?

– Вдруг внизу вспыхнула куча сухих листьев. Огонь все разрастался и вдруг охватил все вокруг, и пламя стало подниматься прямо к нашей скале. А мы только стоим и дрожим от страха, казалось, что огонь вот-вот достигнет нас… И тут я проснулся. Фу! Только от одного вида огня мне стало так жарко. Если бы он настиг нас, мы бы точно сгорели.

Уже совсем стемнело, когда они спустились к дороге, откуда был виден домик, где днем играли свадьбу. Ынсо, с опаской оглядываясь назад, крепко обняла Сэ за талию. Горы, которые только что были такими красивыми: красными, желтыми, зелеными, теперь, казалось, нависали за спиной огромным черным зверем.

– Что, страшно?

– Ага.

– Ничего страшного… Все то же самое. Единственное, только стемнело. Иди сюда.

Сэ снял руку Ынсо с пояса и сжал. Они сошли с дороги и углубились в лес. Листьев нападало так много, что с каждым шагом раздавалось шуршание. Листья не высохли и казались живым примером воспоминаний, еще не осевших в глубине памяти.

– Что ты делаешь?

– Я хотел сделать это вместе с тобой еще с давних пор.

Сэ остановился на месте, где листьев было больше всего. Одной рукой снял рюкзак и отбросил его в сторону. Лег на листья, а поскольку одной рукой продолжал держать Ынсо, та тоже упала вслед за ним. Сэ отпустил руку Ынсо, встал и принялся собирать листья вокруг и сыпать на нее. Потом он собрал листья в отдельную кучу, лег рядом с Ынсо и засыпал ими себя. Нащупав в листьях руку Ынсо, он крепко сжал ее:

– Хорошо!

Опавшие листья, которые росли под солнцем, под дождем и ветром, теперь издавали чистый и особенный запах осени. Ынсо и Сэ лежали, а сверху, кружась, на их лица падали другие листья, принося с собой свежий запах осеннего воздуха.

– Именно это ты и хотел попробовать сделать?

– Ага.

– А давно?

– Еще когда мы учились в старших классах.

– Ты ждал этого момента со старших классов?!

– Однажды учитель рассказал нам, как он ходил со своей подругой в горы. В его семье все были против их свадьбы. И однажды он пригласил подругу в горы – хотел там сказать, что им нужно расстаться. Тогда, как сейчас, тоже была осень, но они так и не смогли тогда разлучиться. Они вот так же зарылись в листья и, держа друг друга за руки, провели всю ночь. Ночь напролет на них падали и падали листья, так много, что утром они не смогли встать. Оправдываясь этим, они провели так еще один день, лежа под покрывалом листопада. Снова наступила ночь, и они снова не смогли расстаться. И еще одну ночь они провели также. Так прошло целых четыре дня, они проголодались и вышли. Вот такая история.

– А что было дальше?

– Что?

– Ну? Что потом стало с учителем и его подругой?

– Они все-таки расстались.

– Даже после всего этого?

– Учитель сказал, что именно после всего этого они и смогли наконец разойтись. Как же это он выразился? Слишком уж они захотели есть. Он говорит, что оттого, что ему пришлось спускаться с гор голодным, сильно пострадало его собственное достоинство. Этого он и не смог забыть.

Когда учитель рассказывал нам эту историю, его лицо было и грустным, несчастным, и красивым одновременно. Вот я и решил: в тот день, когда у меня появится подруга, я обязательно пойду с ней в горы и попробую зарыться в листья.

– Но как-то все это странно.

– Что?

– Кажется, что мы когда-то уже вот так пробовали лежать.

– Да, пробовали.

– Когда?

– Не в горах только, а под гранатовым деревом, когда с него опадали цветы, и еще мы лежали под ним, когда поспевали и лопались гранаты, – это было в детстве на нашем дворе.

Ынсо лежала неподвижно, вспоминая: «А, вот оно что. Да-да, расстелив соломенную подстилку под гранатовым деревом…»

– Но мы были не вдвоем, – Сэ сказал только «не вдвоем», но не произнес имени Вана, однако Ынсо поняла:

«Да, тогда мы были не вдвоем, тогда с нами был Ван. Мы частенько спали там днем втроем. Я лежала посередине на руке Вана, ты лежал на моей руке, а гранатовые бусинки падали на наши лица».

Какое-то время Сэ молчал. Потом под листьями он выпустил руку Ынсо и медленно сел, стряхнул с ее лица прилипшие листья, губами прикоснулся к ее губам. Руками раскидал листья, покрывавшие Ынсо, расстегнул пуговки ее верхней одежды и приник к ее груди. Почувствовав холодные руки Сэ на своей груди, Ынсо стало грустно, и она не ответила на его ласку.

– Я хочу рисовать.

Ынсо подняла руки и обняла Сэ за спину.

– Рисуй. Завтра же иди в мастерскую.

– Я очень хочу рисовать, но нет вдохновения.

– Но ты даже не пробуешь начать.

Сэ в гневе прокричал:

– Не могу рисовать!

Только что Сэ задирал одежду Ынсо и сжимал ее груди, как вдруг резким движением опустил одежду, отодвинулся от нее и лег на землю. И так они молча продолжали лежать еще какое-то время.

– Хватит. Пойдем уже. Стало холодно, – наконец проговорила Ынсо.

Сэ лежал без движения.

– Говорю тебе, пойдем.

Но Сэ не отвечал.

Через некоторое время Ынсо пробормотала:

– Звезды зажигаются, смотри, какое небо.

Молчание.

– Так тихо. Ну скажи что-нибудь.

Молчание.

– А?

– Ты счастлива?

«Счастлива? – удивилась Ынсо. Она протянула руку и сжала руку Сэ, протиснула пальцы между пальцами Сэ, но он не шевельнулся. – Об этом не спрашивают».

Между качающимися ветками деревьев блестели звезды. Ынсо поднялась и поцеловала мужа в холодный лоб.

«Неужели он плачет?» – целуя Сэ в глаза, щеки и нос, Ынсо почувствовала соленую влагу, но губы Сэ были сухими и твердыми.

– Не плачь.

Было слышно, что где-то в лесу упала кедровая шишка. Ынсо продолжала целовать его лицо, шею и грудь.

– Ты знаешь про лососей?

Молчание.

– Знаешь, что они проплывают в день по четырнадцать километров, день и ночь плывут и ничего не едят, чтобы вернуться на родину.

Молчание.

– Чтобы метать икру в далекой Аляске.

Молчание.

– Непонятно? Может, и нам поехать в Исырочжи и жить там? Может, и не туда, ну хотя бы рядом, чтобы жить там.

Молчание.

– Тогда бы ты наверняка смог снова начать рисовать. Мне так кажется.

«В далеком море…

Сэ поднялся с листьев, снова задрал одежду Ынсо…

– И снова там родились лососи…

Зарылся в одежду лицом…

– Давай мы тоже вернемся…

Сэ поцеловал теплую шею Ынсо.

– Вернемся и останемся там жить».

Ынсо вспомнила пойманного на гарпун лосося, так и не доплывшего до своей далекой родины. Она поспешно притянула к себе Сэ и запустила ладони под его одежду, гладя его грудь. «Лососи. Как же долго им приходится плыть к месту, где они родились! Как только они не забыли его и как только могут его найти!»

На теплую грудь Сэ падали листья.

«Наверное, уже половина листьев в горах опала».

В лесу продолжали падать кедровые шишки.

«Надо вернуться. Но зачем надо плыть в столь далекие моря?» Обнаженной грудью Ынсо прислонилась к оголенной груди Сэ, упала, как лист, и стала целовать его влажные глаза.

– Давай поедем туда жить! – Сэ шептал и шептал на ухо безответной Ынсо. – Хоть лососи и достигают своей родины, мечут икру, но потом умирают, становятся черными как уголь. Поедем жить на родину!

Чтобы Сэ больше не умолял ее, Ынсо удерживала его язык у себя во рту. Удерживала до тех пор, пока с зубчатых восточных белых дубов, наполовину сбросивших листву, испуганно не вспорхнули птицы: овсянка, японская белоглазка, певчая птичка и живописно висевший на пробковом дубе вниз головой поползень.