Ынсо вынула из широкой и глубокой миски стебли таро[15], которые сварила вчера, предварительно замочив крутым кипятком и оставив в воде на ночь. Если их не ошпарить кипятком и не вымочить, они будут грубыми и терпкими. Сейчас же они стали мягкими и нежными на вкус.

Это свекровь еще весной посадила таро под гранатовым деревом у себя во дворе. Собрав урожай, она высушила стебли таро и отправила по почте сыну. О том, что Сэ очень любил салат из стеблей таро, Ынсо узнала только после свадьбы. Свекровь разводила это растение у себя в огороде и все приговаривала: «Корейский таро вкуснее, почему же на рынке продают только семена японского?» А когда пришло время выкапывать клубни, она говорила: «Японские хоть и больше, а наши крохотные вкуснее».

Ынсо вынула из воды стебли таро и досуха отжала. Мелко нарезала креветки и устрицы. Из кухонного шкафа достала миксер, размолола в нем семена дикого кунжута, добавила немного воды и еще раз прокрутила, получив соус.

В момент, когда она готовила салат из стеблей таро, ее всегда преследовал голос свекрови. Так и сейчас она откуда-то из-за спины будто говорила: «Соус из дикого кунжута имеет нежный аромат и сам по себе содержит масло, поэтому при тушении стеблей таро с кунжутным соусом не нужно добавлять растительное масло».

Однажды во время готовки этого салата Ынсо задумалась: сейчас размолоть семена кунжута в миксере не занимает и минуты, а как же раньше это делали, когда Сэ был еще маленьким? Как-то раз Ынсо спросила об этом Сэ:

– Как ты думаешь, как раньше мололи семена кунжута?

– Не знаю, может, в каменной ступке? – Сэ пожал плечами.

– В каменной ступке? Кунжутные семечки? – удивилась Ынсо.

– А как еще-то? – ответил Сэ.

Ынсо поставила на плиту сковороду и зажгла газовую конфорку. На разогретую сковороду положила отжатые стебли таро, нарезанные креветки и устрицы, добавила чеснок и красный перец. Подсолила черным соевым соусом, добавила кунжутный соус и начала тушить.

Жидкость на сковороде становилась все гуще, на кухне сразу же распространился аромат кунжутных семян. И тут Ынсо снова услышала в голове голос свекрови: «Стебли таро свари заранее и остуди. Потом надо будет только потушить их с мякотью креветок и устриц, а затем опять остудить. Другие салаты можно есть теплыми, а вот салат из стеблей таро только холодным, тогда запах кунжута будет ярче».

Обычно Ынсо делала салат из таро для того, чтобы отнести его на работу Сэ. Она положила его в салатницу, закрыла крышкой, завернула в платок, сняла фартук и переоделась. Закрыв дверь на веранду, она вышла из квартиры и уже вставила ключ в замок, но вспомнила, что забыла салат, снова открыла дверь и вернулась на кухню, взяла приготовленный обед и вышла. Она села в машину, припаркованную перед домом, и поехала к Сэ.

«Знать-то, осень пришла». – Ынсо заметила это только сейчас по дороге на работу к Сэ. Стоявшие вдоль дороги призрачные платаны[16] судорожно дрожали от холода, может потому, что ветер стряхнул с них все летнее одеяние.

«Уже осень. – Стоило Ынсо подумать об этом, как в ее голове всплыл образ села Исырочжи. – А как там Ису?» Как только она подумала о брате, все поплыло перед ней.

Ису позвонил ей днем раньше и сказал, что не хватает рук собирать упавшие каштаны. Они уже поспели, и на ветках висят треснувшие колючие шарики, из которых виднеются коричневые плоды. Ису еще добавил, что из-за того, что в этом году летом было больше дождей, чем солнечных дней, рисовые колосья полупустые и жатва не доставляет никакой радости. Поняв, что Ынсо не собирается поддерживать разговор, он спросил:

– Как ты? Теперь уже лучше?

«Нет, не лучше», – помрачнев, ответила себе Ынсо. От одной этой фразы душа выкинула, как черную грязь лимана, ее прошлое – все за раз.

Пока Ынсо медлила с ответом, Ису, запинаясь, пару раз позвал ее по имени и засмеялся. Если бы Ынсо не была замужем, то Ису обязательно позвал бы ее домой в деревню. Но теперь он не мог себе такого позволить и подавил эту мысль смехом. Но Ынсо, с грустью понимая, что именно хотел сказать брат, обнадежила его:

– Ису, я как-нибудь приеду.

– Не надо. Я сам приеду. Меня пригласили на свадьбу в Сеул.

– На чью свадьбу?

Ису замешкался с ответом.

– Я спрашиваю, на чью свадьбу? – снова переспросила Ынсо.

– А, ну да. Помнишь ли ты Намсу?

Ынсо сделала вид, что не знает его, и Ису продолжал:

– Ну, тот самый двоюродный брат Вана, мой ровесник… В прошлом году его семья почему-то бросила дом в деревне и переехала в Сеул. Не помнишь?

Ынсо помнила это, но помнила не Намсу, о котором говорил Ису, а Вана. Как долго не слышала она его имени от других людей. Каждый раз, когда оно неожиданно всплывало в памяти, она топила его в глубине сознания.

Ису сказал, что по приезде в Сеул позвонит ей, и отключился, но Ынсо еще долго держала телефонную трубку, до тех пор, пока к ней не подошел Сэ и не забрал ее из рук Ынсо.

Ынсо припарковала машину перед воротами школы, где работал Сэ, подошла к воротам, держа в руках обед. Главные ворота были закрыты, открытой осталась только маленькая боковая дверь. Сидевший без дела старый вахтер узнал Ынсо, встал и кивнул ей, улыбнувшись:

– Подождите, пожалуйста. Я позвоню.

Она поздоровалась и осталась ждать. Дозвонившись до Сэ, вахтер громко закричал:

– Господин Ли! К вам пришла жена. Спуститесь, пожалуйста. – Он положил трубку и с улыбкой обратился к Ынсо: – Подождите немного. Правда же, господин Ли хорош? Учитывая, как он усердно работает в школе, сразу становится ясно, какой он дома. Так или иначе, вам надо внимательнее следить за ним. Тут, знаете ли, столько школьниц, которым он нравится… А! Вот и он сам!

Сэ вышел с извилистой дорожки к цветочному газону, где стояла скульптура школьницы с прической каре.

Ынсо поклонилась пожилому вахтеру и пошла навстречу. Сэ взял у нее из рук салатницу с обедом.

– Я ж тебе говорил, что не надо. Зачем ты? – как бы ворча, сказал Сэ и засмеялся.

– Почему ты не разбудил меня утром? Ты тихо уходишь на работу, а я что? Мне же тоже что-то надо делать…

– А ты знаешь, сколько было времени, когда ты легла спать?

– М-м, нет.

– Четыре часа! Ты легла в четыре! Разве я могу в таком случае будить тебя?

– Извини.

– Да ничего… Ты же работаешь. За это не надо извиняться, но…

Сэ прервался на полуслове и засмеялся. Ынсо уже выучила наизусть, что мог бы сказать Сэ. Вот сейчас, например, он скажет:

– Испортишь свое здоровье. Зачем тебе столько работать? Не то чтобы я хочу, чтобы ты не работала, но все же… Нельзя ли чуть меньше работать?

Сэ не сказал: «Меньше работай!», а сказал:

– Нельзя ли чуть меньше работать?

Ынсо, не зная, что ответить на вопрос, который Сэ уже не раз задавал ей, невнятно пробормотала:

– Еще не время… – сказав, тут же переспросила саму себя: «Время? Какое еще время?»

– Ты бы хоть завтракал перед работой… А то так, на голодный желудок… Даже к молоку не прикоснулся…

– Не стоит заботиться о моей еде. Мне хватает того, что каждое утро я вижу тебя рядом с собой, этого достаточно, чтобы не ощущать голода.

Они сели на скамью около скульптуры школьницы, они частенько присаживались здесь, когда Ынсо приносила обед на работу Сэ.

Она посмотрела на Сэ, и в глаза бросилась небритая щетина. «Побрился бы», – хотела сказать она, но сказала совсем не то:

– Не хочешь ли ты оставить школу и снова начать рисовать?

Молчание.

– А?

– Я… – Сэ опять остановился на полуслове.

– Что «я»?

– Я не верю…

«Не верю?» В груди Ынсо что-то оборвалось, она сконфузилась. Заметив эту перемену, Сэ загрустил: «Странно, но она стала все воспринимать в свой адрес, даже когда говорят вовсе не про нее».

– Я хотел сказать, что не верю в самого себя. Мне страшно. В школе интересно. Здесь все получается – от детей я сам учусь. Они еще такие маленькие, но в них столько желаний, что мне становится завидно. А я, даже если у меня появляются какие-то желания, я так легко их теряю…

Из какого-то класса до их слуха донесся громкий смех. Ынсо с грустью вспомнила свои школьные годы. Она повернула голову в ту сторону, откуда доносился смех, и вскользь заметила на ботинках Сэ толстый слой пыли.

– Завтра я побрею тебя и почищу твои ботинки.

– Побреешь?

– А что?

Сэ засмеялся вместо ответа.

– А что? Это же не как раньше брились опасной бритвой. Сейчас побриться пара пустяков. Что, не хочешь?

– Да нет… Просто удивился, с чего это ты так внезапно захотела меня побрить да еще и почистить ботинки.

– Да ты посмотри на себя… Любой человек, глядя на твою колючую щетину, захотел бы тебя побрить. А ботинки-то?! Ты только посмотри!

– Вот видишь, ты совсем не уделяешь мне времени.

Внезапно Ынсо вспомнила закрытую на ключ мастерскую Сэ; она уже давно не слышала от Сэ, чтобы он ходил в мастерскую, приходилось только предполагать, что он просто не говорит об этом и ходит туда один.

– Сегодня мы записываем передачу «Как живет этот человек», над которой работали целый месяц. Мне только надо продублировать ее, и все, больше работы не будет. Вчера ночью я заканчивала сценарий, вот и просидела допоздна. Поэтому до следующей передачи у меня будет много свободного времени. Смогу навести порядок и в твоей мастерской.

На противоположную сторону стадиона вошла группа школьниц, распевая песню: «Там, где плывут облака… Там в далекой дали…» Ынсо подхватила: «Течет моя душа…» – а Сэ принялся отбивать ритм по коробке с обедом.

Школьницы заметили их и зашушукались: «Учитель». Под ревнивыми взглядами школьниц, смотрящих на них исподлобья, Ынсо почувствовала себя неуютно и поднялась со скамьи:

– Я пойду.

Но Сэ схватил ее за запястье:

– Ынсо!

В прямом взгляде Ынсо он прочитал:

«Что?»

И он также молча ответил:

«Ничего».

– Что ты хотел сказать? – спросила Ынсо.

Сэ, не отвечая, смотрел на цветочные клумбы с желтыми подсолнухами, которые росли вокруг них.

– Мне тоже надо идти, – только и произнес Сэ. Он выпустил руку Ынсо, встал и пошел в сторону школьных ворот, обгоняя ее. Вдруг, будто в никуда, он пробормотал:

– Не могла бы ты меньше трудиться? Может, тебе работать только на телевидении? Или как раньше – только на радио? А?

Молчание.

Ынсо не ответила, и он, помешкав, улыбнулся:

– Просто я вижу, что тебе тяжело.

Сэ подавил смущение и носком ботинка поддал подвернувшийся под ноги камушек. С одной стороны, он видел, что Ынсо на самом деле тяжело, и хотел, чтобы она меньше работала, а с другой – Сэ понимал ее: погружаясь в работу с головой, чувствуешь себя лучше. Но легче от этого ему не становилось.

Что же тревожило Ынсо? Она только с виду казалась спокойной – будто бы вся в работе, но в ее глазах мелькало беспокойство.

– Мне это интересно.

– Ну, тогда ладно, – ответил на это Сэ.

Пожилой вахтер высунулся наполовину из открытого окна своей кабинки и громко произнес вслед Ынсо:

– Приходите еще!

Сэ кивнул ему головой, а Ынсо никак не от-реагировала.

– Ладно, возвращайся в класс.

– Я посмотрю, как ты будешь уезжать, и пойду.

– Не надо, иди.

Хотя она и просила, Сэ не сразу вернулся в школу. Сначала он проводил Ынсо до места стоянки и все-таки подождал, пока она уедет.

Когда она приехала на работу, на парковке телерадиостанции не было свободного места, и ей пришлось оставить машину на площади между зданиями. На площади тоже было много машин – их с каждым днем становилось все больше и больше. Поглядывая на часы, она торопливо направилась к телерадиостанции, но услышала знакомую песню и обернулась на звук.

Около желтого ограждения, держа в руках микрофон, пела все та же пожилая женщина: «Динь-динь-динь, проходит лето…» Песня совсем не подходила к старушке и просто витала в воздухе.

Прикрыв лицо ладонью от осеннего солнца, Ынсо немного постояла и послушала песню, но, опомнившись, поспешила на работу. Ей вслед доносились слова: «Девушка, которую я встретил случайно у моря…» Ынсо усмехнулась – возраст старушки совершенно не сочетался с ее песней. И она улыбнулась, когда поймала себя на том, что подпевает ей. Она снова обернулась: «Где же была эта женщина прошлой зимой, весной и летом, почему она только сейчас появилась здесь?» – что только не приходило в голову Ынсо. Стараясь не заглушать песню стуком своих каблуков, она быстро посеменила на носочках на работу.

Но вдруг снова остановилась: словно на фотографии в альбоме, она увидела саму себя в прошлом – весенний день, она сидит в кафе на третьем этаже телерадиостанции и наблюдает в окно за поющей старушкой.

Тогда ей было так одиноко.

Желая избавиться от вновь возникшего чувства одиночества, Ынсо решительно побежала к зданию телерадиостанции, а в ушах продолжали звенеть слова песни: «Динь-динь-динь. Хотел бы я сказать, давай снова встретимся…»

Когда, поправив сумку на плече, она вошла в здание, песня сменилась на давно устаревшую песню Ку Сончжина: «Замок обветшал, опустел, только ароматные травы зеленели везде…» Ынсо вошла в лифт и оперлась о стену плечом. «А какие слова в этой песне дальше? – Усмехнулась: – Вроде бы: ˝Этот мир не имеет смысла…˝»

Она договорилась встретиться с продюсером Хваном в час дня, но опоздала на десять минут. «Сначала я отдам ему сценарий передачи, потом поднимусь на шестой этаж на радио и переговорю с продюсером Кимом, потом пройду в студию записи…» – мысли лихорадочно проносились в ее голове.

Все время в промежутках между мыслями о работе ей вспоминался Сэ, как он стоял около машины, провожая ее. Каждый раз, когда он упрашивал немного уменьшить объем работы, она ни разу не смогла посмотреть ему прямо в лицо – ей просто не хватало смелости взглянуть в его наполненное тревогой лицо.

Лифт остановился. Отгоняя от себя мысли о Сэ, она поправила сумку и быстро зашагала в производственное помещение, открыла дверь и не успела еще войти, как продюсер Хван, говорящий с кем-то по телефону, жестом руки указал, чтобы она взяла трубку:

– Это вас. – Хван одной рукой положил трубку на стол, а другую протянул ей.

Принимая трубку, Ынсо другой рукой вынула из сумки текст и подала Хвану.

– Алло? Алло? – повторила Ынсо, но никто не отвечал. Она убрала трубку от уха и снова приложила: – Алло?

– Это госпожа Ынсо? – послышался спустя какое-то время очень далекий, словно из глубокой ямы, приглушенный мужской голос.

– Да, это я. А кто говорит?

Убедившись, что это Ынсо, по ту сторону трубки молчали. Такое поведение казалось странным, но она тоже хранила молчание. Просматривая текст, Хван обратил внимание на необычный разговор по телефону и глазами спросил: «Кто это?» Не выпуская трубку из рук, она пожала плечами: «Не знаю». Тогда Хван, улыбаясь, положил ручку на стол, как бы говоря Ынсо: «Положи трубку».

Она уже решила послушаться Хвана, как мужчина в трубке снова заговорил:

– Я…

– Я вас слушаю, говорите. Меня зовут О Ынсо.

– Я от Хваён…

– Что? – переспросила Ынсо, наклонившись от удивления.

Хван ждал, что Ынсо вот-вот закончит говорить, но, увидев, что разговор продолжился, он взял листок бумаги и написал на нем: «Приходи в студию 7», положил записку перед Ынсо и вышел.

– Кто вы?

– Не знаю, помните ли вы. Я двоюродный брат Хваён. Один раз мы виделись с вами… прошлой зимой…

«Брат Хваён?» – удивилась про себя Ынсо и сказала:

– А. Да-да…

– Помните?

Молчание.

Это было так неожиданно для Ынсо, что она едва смогла выдавить:

– Д-да.

Одно только слово мужчины: «Помните?» – вызвало в ней воспоминания прошлой осени и зимы – прошлое вынырнуло внезапно, словно из запертого чулана: круглое лицо Хваён, родинка под ухом, шрамы на спине, которые невозможно было закрыть даже двумя руками.

Имя Хваён.

Пока Ынсо, погрузившись в поток воспоминаний, вызванных одним только этим именем, ожидала продолжения разговора, держа трубку около уха, смолкли все звуки вокруг, а офис показался безлюдным, словно прилив лимана смыл всех под воду.

– Алло? – первым заговорил мужчина, поскольку на этот раз молчала Ынсо.

Молчание.

Какое-то время Ынсо стояла в пустоте, но скоро безлюдный офис снова ожил: то на одном, то на другом столе зазвонили телефоны, кто-то кого-то звал, кто-то с шумом хлопнул дверьми, из-за которых донесся раздраженный голос: «Не знаю! Это не ко мне! Говорю вам, я не отвечаю за это!»

– Я помню. Просто вы позвонили так неожиданно. Как вы узнали мой номер телефона?

– Я с трудом нашел вас. Месяц назад я смотрел телевизор и случайно увидел ваше имя в титрах в конце передачи. Я записал название. Мне понадобился целый месяц, чтобы дозвониться до вас.

– Да вы что? – Набежавший прилив снова стал превращать офис в грязевой лиман воспоминаний.

В этот момент продюсер Хван сел на стул напротив.

Как же долго Ынсо не слышала этого имени – Хваён.

Каждый раз, когда на нее обрушивалась волна воспоминаний, она пыталась убежать, спрятаться в глубине души от самой себя, словно боялась вспомнить человека, с которым больше никогда уже не встретится. Но перед ней все-таки всплывало лицо и вспоминалось имя, сколько бы она ни старалась спрятать их от себя.

– Как вы поживаете? – заботливо спросила Ынсо. Только оттого, что мужчина заговорил о Хваён, на душе Ынсо потеплело.

«Если бы Хваён была жива, если бы можно было вот так услышать ее приветливый голос…»

Казалось, что мужчина не знал, как ответить на вопрос Ынсо. Он лишь хрипло проговорил:

– Я позвонил, потому что хотел бы встретиться с вами. У меня есть к вам просьба.

– Просьба?

– Да.

«Какая просьба может быть ко мне у этого человека, который называет себя двоюродным братом, а на самом деле был возлюбленным Хваён?»

Ынсо еще больше растерялась: «Что за просьбы могут быть, когда Хваён уже нет на этом свете?»

– Мне обязательно нужно с вами встретиться. Больше нет никого, кто бы мог выслушать меня…

Откуда-то издалека, очевидно через дрожащий голос в телефонной трубке, ей передалось страдание мужчины, которому, кроме Ынсо, не к кому было больше обратиться.

– Хорошо, давайте встретимся. Когда вам удобнее?

– А как насчет сегодня?

«Сегодня?» – Ынсо вспомнила, что, когда заходила к Сэ, обещала сегодня вернуться с работы пораньше, и потому замешкалась.

– Вы заняты сегодня? Видите ли, я уезжаю завтра в провинцию. Можно будет встретиться, когда я вернусь, но сегодня было бы лучше. Когда вы закончите работу, я подъеду к вам.

Они договорились встретиться на третьем этаже в кафе в пять часов вечера. Ынсо положила трубку, взяла записку Хвана, в которой он просил ее пройти в седьмую студию, прочитала и, не отрывая глаз от записки, продолжала сидеть на стуле. Зная, что надо идти, не могла заставить себя встать.

Хваён.

Ынсо не позволяла себе думать о Хваён, всячески старалась избегать воспоминаний о ней, но не могла ничего поделать: помимо ее воли слишком многое напоминало ей о Хваён. Ынсо не могла заглушить ту боль и страдания от ее потери.

– А! Это вы? Хорошо, что я вас встретил! – Сзади кто-то слегка прикоснулся к ее плечу. Это был Чхве – продюсер передачи «Как живет этот человек». – Сегодня нам осталось сделать запись передачи, и вы свободны.

Ынсо кивнула в ответ. Чхве заулыбался и крутнул шнурок с бейджиком и ручкой.

– Давайте сделаем вместе еще одну передачу. Наш сценарист говорит, что больше не может работать со мной.

– Что?!

– Я шучу… Просто есть кое-какие трудности, и было бы хорошо, чтобы вы нам помогли. Уже все готово, вам только нужно просмотреть файлы и написать к ним сценарий.

Ынсо замотала головой, давая понять, что не будет этого делать, и встала, но продюсер, озадаченный отказом, остановил ее.

– Я тоже вчера всю ночь работал. Так устал, что сейчас, кроме сна, ни о чем не могу думать… Но нашей команде нужно еще и следующую передачу придумывать, и неизвестно, сможет ли нашу наработку правильно понять продюсер Хван… Так уж получилось.

То, о чем я прошу, не нужно делать прямо сейчас. Есть еще неделя. Я вам покажу все, чем мы занимаемся в уже готовом видео. Наш сценарист пропала неизвестно куда. Мы впервые сталкиваемся с таким. Сказала, чтобы ее даже и не искали в течение десяти дней. Мы с таким трудом подготовили материал, осталось написать только сценарий… И из-за чего только она так? Вот незадача. Может быть, вы знаете?

– Нет, я не знаю.

– Может, у нее появился мужчина? Вот чем опасны старые девы! Ну помогите же нам! Я все вам подробно объясню и во всем помогу. И с Хваном договорюсь, он вас поймет.

– А как вы восполните мое недосыпание?

– Потом зараз отоспитесь. Закончите работу, и пять дней подряд спите, никому не открывая дверей.

Слабо сопротивляясь, Ынсо попыталась отвязаться от него, но Чхве сложил ладони, словно в молитве, и, умоляя, продолжил уговаривать ее помочь.

Чхве был добрым и чутким человеком – об этом знали все. И искренне беспокоился о своей пропавшей сценаристке. Ынсо догадалась, где и с кем могла сейчас проводить время Ю Хэран – старая дева, как он ее назвал, но ничего ему не сказала.

Обладая железной волей, оптимизмом и энергией, Ю Хэран сейчас могла быть в городе Мунгён. В прошлый раз, готовя свою очередную передачу, продюсер Чхве и Ю Хэран ездили за материалами к фотографу Но Тэсу.

Позже, когда уже была выпущена передача о жизни этого фотографа, Ю Хэран призналась Ынсо, что полюбила его. Ему уже было за пятьдесят и, кроме фотографий, его ничто не интересовало, и Ю Хэран полюбила не столько Тэсу, сколько его жизнь.

Ездил фотограф по горным глубинкам и сохранял на своих пленках заброшенные и исчезающие с лица земли места. Его фотоальбомы хранили историю. То, что он наснимал, уже нельзя было увидеть, это давно не публиковалось на страницах печатных изданий.

Ю Хэран была откровенна с Ынсо и весьма озадачена тем, что с ней произошло. Она поведала: за свои тридцать два года впервые получила такое сильное впечатление – она полюбила его жизнь и хотела бы связать с ним свою.

В тот момент, когда Чхве так смешно упрашивал, сложив руки, Ынсо усмехнулась – в памяти всплыла оживленная Ю Хэран, рассказывающая, что она полюбила не самого Но Тэсу, а его образ жизни.

– Я подумаю.

Хотя она так сказала, Чхве, по-видимому, принял это за положительный ответ и произнес:

– Я знал, что кроме вас нет никого! – Прошел к своему столу, а Ынсо вышла из офиса.

Два дня назад Ю Хэран подошла к Ынсо и намекнула, что может внезапно исчезнуть.

– Я исчезну. Мне стало известно, что он едет проводить фотосъемки в одну заброшенную школу в Мунгёне. Говорят, что туда частенько наведываются дикие звери, а в последнее время на том месте заметили белобрюхого дятла.

Знаете, какая это редкая птица? Говорят, распространена только в нашей стране, а еще говорят, что она не любит соседства с людьми, такая уж она строптивая и обособленная. Ее не было в стране целых четыре года, а тут вдруг сообщили, что она снова появилась, где-то в заброшенной школе в Мунгёне. Вот он и решил заодно сфотографировать и эту школу, и дождаться появления дятла.

А я тайно пойду за ним следом и посвящу ему только десять дней. За десять дней я хочу, чтобы он впустил меня в свою душу. Но проблема в работе. Если меня не будет, Чхве окажется в большой яме… Хотя уже закончен сбор материала, сценария пока нет. Не знаю, кого Чхве попросит написать сценарий вместо меня… Этот кто-то из-за меня должен будет серьезно покорпеть.

Хотя Ю Хэран открыто не попросила написать сценарий вместо нее, Ынсо догадалась, кого она имела в виду, и замахала руками:

– Ой, я не могу. Вы же с самого начала участвовали в этом деле, да и пока напишешь сценарий – семь потов сойдет. Нет, я не могу! – Ынсо искоса посмотрела на реакцию Ю Хэран.

Хотя она и отказалась, Ю Хэран предвидела, что Чхве попросит написать сценарий именно Ынсо, поэтому взглядом предупредила ее, а затем, виновато улыбаясь, произнесла:

– В своей жизни впервые ощущаю такое драгоценное чувство и из-за какой-то работы не хочу его потерять.

От этих слов Ю Хэран, что из-за работы она не хочет потерять такое драгоценное чувство, посетившее ее сердце впервые, Ынсо стало очень горько: «А я? Отчего бегу, для чего с головой погружаюсь в работу?»

Как только Ынсо открыла двери студии 7, продюсер Хван и инженер одновременно обернулись к ней.

– С кем это вы так долго разговаривали по телефону? Идите скорей сюда. Что это за слово?

Ынсо посмотрела на указанный Хваном абзац, оказалось, что вместо слова «тоска» было написано слово «точка». Не может быть, чтобы Хван из контекста не догадался, что это было именно слово «тоска». Ынсо усмехнулась и исправила букву, а Хван, бормоча, снова прочитал это предложение:

«Смысл жизни мне открылся только через ощущение тоски». Прочитав, Хван посмотрел на Ынсо:

– Я давно хотел спросить, что такого замечательного сказала госпожа Ли Хэсун, когда мы приезжали к ней домой? Я долго пытался вспомнить, и вот только сейчас, благодаря вам, узнал это. Как это вы так точно запомнили?

– Мне же потом писать сценарий. Неужели вы думаете, что я пропущу то, что говорит собеседник, что может потом стать частью сценария?

На это Хван только устало улыбнулся.

– Кто будет озвучивать текст?

– Ли Мунсу – артист-дублер.

– Как?! Мы же решили записывать женский голос? – возмутилась Ынсо.

– Сложились непредвиденные обстоятельства. Для этой передачи как нельзя лучше подходит Ли Хэсон, но наши рабочие графики не совпадают, а передачу надо выпустить в назначенное время.

– Но я же написала все в женском роде?!

– Да-да. Поэтому я немного исправил, чтобы текст мог читать мужчина… Но почему его все еще нет? – Хван прервался на полуслове и посмотрел на дверь студии, в которую только что вошла Ынсо.

Продюсер, по-видимому, тоже не выспался этой ночью – его веки сильно опухли. Передача должна была выйти только через два дня, но неожиданно дата была передвинута на завтра, поэтому Ынсо и продюсеру пришлось сидеть целую ночь за работой.

– Чтобы написать хороший сценарий, не обязательно надо тратить много времени, – проговорила Ынсо.

– Что вы сказали?

– Я имела в виду, что, хотя мы и спешим сейчас, все должно получиться лучше прежнего.

– А-а! А я думал, что это просто мысли вслух, но мне понравилось, – улыбаясь, произнес Хван, довольный тем, как это хорошо подметила Ынсо.

Потом усталым взглядом снова посмотрел на дверь:

– Скоро уже придет. Может, по чашке кофе?

– Было бы неплохо.

Хван встал с места и стал рыться в карманах. Видя это, Ынсо сказала, что принесет кофе из автомата, и вышла из студии.

Она подошла к автомату и купила два стаканчика кофе, потом снова бросила монеты еще на один стаканчик и замерла, глядя на белую стену перед собой.

Хваён покинула этот мир. Ее похоронили.

Прошли зима, весна и лето, и вот снова наступила осень. Прошедший год был суетным, и пролетел для Ынсо под спешный стук ее собственных каблучков. Ынсо не позволяла себе оставаться наедине с собой.

Продюсер Ким на радио говорил, что с таким характером, как у Ынсо, нельзя работать на телевидении: радио и телевидение совершенно две разные вещи, что она скоро поднимет обе руки, не сумев сделать ни одной передачи. Но благодаря его же рекомендации Ынсо познакомилась с Хваном и стала работать еще и на телевидении.

Сейчас ей приходилось раз в неделю проводить по две ночи без сна из-за утренней передачи в прямом эфире, в которой транслировали множество новостей. Помимо написания сценариев, были бесконечные поиски материалов, кастинги – действительно каблучки Ынсо без устали стучали то тут, то там.

Ынсо приходилось не только писать сценарии для радио и утренних телевизионных передач, она еще была вовлечена и в создание документальной передачи «Как живет этот человек».

Вместе с продюсером Хваном, который раньше работал над утренними передачами, она перешла в отдел документальных передач и одна всецело погрузилась в работу над передачей «Как живет этот человек». Команда для создания передачи готовила материалы в течение двух месяцев. Но поскольку документалки отличаются от новостей, то за это время написать сценарий было непросто.

Уходило абсолютно все время на протяжении двух месяцев – человек, у которого надо было брать интервью, жил в провинции, приходилось уезжать из Сеула на несколько дней и повсюду сопровождать его, чтобы собрать информацию. А чтобы потом привести в порядок весь материал, приходилось сидеть ночи напролет.

Когда Ынсо уезжала в провинцию, она одновременно писала еще несколько сценариев для радио – хочешь не хочешь, а приходилось работать по ночам. Решение оставить работу на утренних передачах Ынсо приняла после свадьбы с Сэ. Хотя Сэ и говорил ей уменьшить объем работы, в тот момент работы и так стало меньше.

Ынсо протянула руку и вынула из кофейного автомата бумажный стаканчик с кофе. «Как же мне удержать три стаканчика?» Сначала она взяла в руки два, потом вытянула средний палец и попыталась взять третий, но не смогла. Она снова поставила стаканы и отпила кофе из одного, который наполнила первым: «Выпью свой кофе и пойду».

Держа в руке стаканчик кофе, Ынсо оперлась спиной о боковую стенку автомата, сделала глоток и почувствовала боль во рту. Это случалось с ней каждый раз, когда она пила кофе после бессонной ночи. Хотя ей было больно, она все равно выпила еще глоток.

Ынсо с головой ушла в работу не только потому, что ей было интересно, была и другая причина. Сначала она потеряла Вана, потом ушла из жизни Хваён. Она не находила себе места и не знала, чем заполнить оставшееся от работы свободное время, – в эти дни и наваливалось горькое уныние одиночества.

Кофе только приумножил боль во рту. Правый, самый крайний коренной зуб нестерпимо болел, видимо, оголился нерв. Острая боль была так сильна, что хотелось кричать, она все усиливалась. Каждый раз, ощущая зубную боль, Ынсо думала, что ей обязательно надо сходить к зубному, но почему-то все откладывала визит, а теперь казалось, что боль от коренного зуба передалась десне.

Ынсо не выпила даже половины стаканчика. Поставила его на кофейный автомат, взяла два других и вернулась в седьмую студию.

Когда Ынсо открыла двери, продюсер Хван встрепенулся, ожидая увидеть диктора, но тут же сник.

– А что не позвоните? Может, у него что-то случилось, раз не приходит.

– Думаете, мы до сих пор не позвонили?

Ынсо подала ему кофе и взяла сумку.

– Куда-то собрались?

– Мне надо зайти на работу.

Ынсо уже повернулась, чтобы уйти, как Хван окликнул ее. Держа в руках кофе, он уже закрыл ее сценарий.

– Можете больше не приходить, идите домой. Что вам тут делать? Приходите ко времени выпуска передачи, чтобы все проверить еще раз… Молодец, спасибо за труд!

Ынсо кивнула, вышла из студии и направилась на радио. Подошла к лифту и нажала на кнопку, в этот момент жгучая зубная боль вновь пронзила щеку. Было так больно, что она не смогла войти в лифт, когда тот открылся перед ней.

«Надо срочно сходить к зубному. Обязательно надо!» – подумала она.

Очень просторное кафе. Каждый раз, когда Ынсо заходила сюда, она удивлялась, как оно велико. Это кафе было размером с рисовое поле в один мачжиги[17]. Ынсо вошла внутрь, когда часы уже показывали десять минут шестого. Прищурившись, она стала искать одиноко сидевшего мужчину, убедившись, что никого нет, прошла в самый дальний уголок зала и села у окна.

С какого-то времени у нее начало портиться зрение. Как-то утром, после очередной бессонной ночи, она промывала лук на кухне и обернулась, услышав, как Сэ выходит из душевой, – его лицо было словно в тумане. Теми же руками, которыми мыла лук, она потерла глаза. Раньше с этого расстояния она отчетливо видела лицо Сэ, но сейчас даже после того, как протерла глаза, могла рассмотреть одно только смутное очертание. Заметив, как Ынсо трет глаза и смотрит на него, он подошел к ней и спросил, что случилось. Только когда Сэ подошел к ней вплотную, Ынсо удалось разглядеть его.

Хотя зрение портилось, Ынсо не носила ни очков, ни контактных линз. Она надевала очки, только когда смотрела фильмы. Сэ предлагал купить линзы, но она только отрицательно качала головой. Потому что бывало, что она случайно смывала линзы в умывальник, а еще в один дождливый день на улице у нее выпала правая линза. Ынсо присела на корточки и стала водить руками по поверхности асфальта, от которого отскакивали дождевые брызги. Она тыкала пальцами в асфальт, потом подносила близко к глазам, но каждый раз это была всего лишь вода. После этого случая Ынсо перестала носить линзы. Ей все казалось, что она уронила на улицу, залитую дождем, не линзу, а свой глаз, и не могла избавиться от этого странного ощущения.

Ынсо перестала носить линзы, но, если нужно было с кем-нибудь встретиться, она выработала собственную тактику поведения. Если договорились встретиться один на один, приходила на место встречи и прежде всего искала одиноко сидящего человека. Еще издалека, приближаясь к нему, начинала улыбаться, показывая этим, что заметила его.

Случалось, она не узнавала человека и проходила мимо, а люди, не зная ее проблемы со зрением, удивленно окликали ее по имени или останавливали. С тех пор Ынсо стала ходить, всегда слегка улыбаясь: пусть, мол, думают, что она их приветствует.

Прошло еще десять минут, а мужчина не приходил. Ынсо подумала, а вдруг этот человек тоже не узнал ее и сейчас сидит где-нибудь на другом месте. Ынсо встала и сделала круг по кафе, ища сидящих в одиночестве людей, но таких не оказалось.

Судя по голосу, этот человек должен прийти – так горячо он умолял ее о встрече. Ынсо снова посмотрела на часы, а затем перевела взгляд на улицу. Взгляд по привычке скользнул туда, где после столь долгого перерыва пела песню пожилая женщина: «Какую песню она сейчас поет?» Женщина, почти сидя на корточках, заливалась в микрофон. Она так стояла не потому, что устала, видимо, она создавала свой образ – она медленно распрямила спину и так же медленно подняла к небу руку с микрофоном.

– Извините за опоздание.

Ынсо подняла голову – прямо перед ней стоял мужчина в синей футболке, поверх которой была надета темно-синяя рубашка, он был в джинсах и в белых кроссовках, а в руке держал согнутую газету.

Ынсо замешкалась, хотела встать из-за столика, но он уже сел напротив.

– Давно с вами не виделись.

Мужчина положил газету на стол, и Ынсо успела разглядеть на ее сгибе надпись: «Возвращение на родину странствующих лососей».

Официант, приняв заказы от других клиентов, возвращаясь к стойке, остановился и перед их столиком, широко улыбнулся – Ынсо знала этого официанта.

– Что вы будете пить?

Ынсо расправила сложенную газету.

На фотографии был запечатлен момент – люди в запале бросаются в реку, ловя лососей, не замечая холода. «Выросшие лососи, выпущенные на волю, устремляются в свои родные места, чтобы отложить там икру, но, так и не достигнув своей далекой родины, погибают в сетях, расставленных на их пути, или попадают на гарпун».

– Я буду кофе. – Ынсо достала из сумки кошелек и, подав купюру в тысячу вон, добавила: – Два кофе, пожалуйста.

Мужчина с удивлением посмотрел на Ынсо.

Официант принес две кружки кофе и поставил перед ними. Мужчина вновь вопросительно посмотрел на Ынсо.

– Здесь кружка кофе стоит четыреста вон. Это кафе принадлежит телерадиостанции, поэтому здесь так дешево.

– Вот оно что.

Ынсо вместо сливок долила в кружку воды. Она привыкла здесь добавлять в кофе не сахар – так как для нее получалось очень сладко, а без него горько, – а просто воду.

«И зачем я с ним встретилась? Договорилась встретиться с человеком, с которым не имею ничего общего, который так неожиданно позвонил спустя год, да еще и заказала ему кофе и зачем-то так нелепо сказала, что тут так дешево». Эти необдуманные действия привели Ынсо в замешательство, и она посмотрела в окно кафе. Певица уже положила микрофон и собирала вещи. Солнце садилось, и она, видимо, тоже спешила вернуться к себе. Ынсо без всяких мыслей просто наблюдала за ее сборами. Только когда женщина ковыляющей усталой походкой удалилась за пределы ограждений, Ынсо посмотрела на сидящего напротив мужчину.

– Как вы поживаете?

Молчание.

На вопрос Ынсо понуро сидевший мужчина поднял глаза, не зная, что ответить, и промолчал.

«Нужно ли говорить, как я живу?» – Ему показалось, что в его душу ворвался песчаный ветер. – Как я могу объяснить женщине, которая так сильно любила Хваён, которая помогала в ее похоронах, как объяснить ей, как я прожил этот год?!»

– Вы все еще живете там? – спросил он.

«Там? – Ынсо наклонила голову. – Туда словно оборвалась дорога… Вы напомнили мне о месте, о котором я запретила себе даже думать. Кто же преградил мне дорогу туда? Дом, в котором я жила всего-то год назад, сегодня кажется таким далеким прошлым, будто я покинула его несколько десятков лет назад».

– Я больше не живу там.

– Значит, переехали.

– Я вышла замуж.

– А-а.

Очевидно, мужчина не ожидал такого ответа – не отпив кофе, поднесенный ко рту, он опустил кружку на стол.

– Вышли замуж? Когда?

– Весной. Этой весной.

– Значит, сразу же.

«Сразу?» Ынсо хорошо поняла его: сразу после того, как это случилось с Хваён, – и онемела. С Хваён случилась беда в начале зимы, а весна этого года, со слов мужчины, означала «сразу», но почему же ей самой это казалось таким далеким прошлым?

– Да, видимо, так и получилось.

Понуро сидевший мужчина выпрямился, нервно одернул полы рубашки, опустил руки, но тут же скрестил их на груди.

– Вы хотели меня о чем-то попросить?

– Ах, да… – сказал мужчина все тем же удивленным тоном.

Заметив, что мужчина чем-то смущен, Ынсо замолчала. Ожидая, что он все расскажет сам, она сидела в тягостном безмолвии. Ынсо смотрела в окно и слышала, как в кафе шумно заходили и выходили люди, поток за потоком заполнял кафе и снова оставлял его.

Наконец, несколько запинаясь, мужчина заговорил:

– Помните ли вы собачку, которая была у Хваён?

«Собачка Хваён?» – Ынсо с удивлением уставилась на мужчину.

– Та собачка, с которой она ходила даже на работу в парикмахерскую.

– Да, помню… А что?

Мужчина замялся.

«Да, да, собачка Хваён! Куда же она подевалась?» После того, как Хваён принесла ее с рынка, ежедневно, каждое утро, держа ее в руках, она шла в парикмахерскую. И вечером, возвращаясь с работы, все также держала ее на руках.

– Она все это время была у меня. Сейчас она выросла и стала большой.

Ынсо подняла кружку.

«Вот оно что. Понятно, кто взял ее к себе! А кому же еще? – ведь они в родственных отношениях – двоюродный брат, да еще и ее мужчина. У него было право взять все, что осталось после Хваён».

И все-таки Ынсо раньше не могла предположить, что собачку возьмет к себе именно он: почему он ни словом не обмолвился о собачке, когда выносили вещи из квартиры и парикмахерской Хваён? Он предложил ей взять что-нибудь на память о Хваён, но ни слова не сказал о собачонке.

Какое-то время Ынсо сидела неподвижно, а когда мужчина сказал, что собачка выросла, взглянула на него.

Как-то раз Хваён вернулась с рынка и вместо моркови, репы, кальмаров и пророщенной фасоли принесла маленького щенка.

В тот день Ынсо последний раз видела Вана, в тот же день она с улицы через окно кафе увидела Пак Хёсон на том же месте, где сейчас сидела сама. В день, когда у нее подкосились под светофором ноги, где ее и нашла Хваён, и привела домой. Когда забыла под светофором свою сумку, а Хваён забыла мешок с картошкой и потом побежала за ними обратно, а Ынсо, дрожа от холода, потеряла сознание… После этого случая, вплоть до самого начала зимы, Хваён всегда была рядом с Ынсо.

Неизвестно отчего, но они с прошлого лета до зимы – все это время – были неразлучны, словно выросли вместе, и за такой короткий период времени поведали друг другу абсолютно все свои тайны.

Когда Хваён принесла в руках щеночка, Ынсо вопросительно посмотрела на нее, а та сказала, что он показался таким несчастным, что она не смогла его не купить.

– Я столько раз ходила по рынку и представить себе не могла, что там продают мясо собак, – сказала Хваён и хмуро опустила щенка на пол.

Ынсо тоже не знала этого.

– Сначала я хотела просто узнать, что там такое лежит на витринах – за стеклом лежало что-то темно-красное… Я даже не могла и подумать, что это мясо собак. Все время я спокойно проходила мимо того места, мимо вывески: «Продаем собак». Вот и заглянула, и увидела его, забившегося в дальний угол клетки, – он показался таким жалким, я стала его гладить, но почувствовала такой неприятный запах. Когда огляделась, догадалась, что здесь продают мясо собак. А ты? Знала ли ты об этом? Что там продают такое?

«Нет, что ты!» – Ынсо замотала в ответ головой.

Они жили через стенку друг от друга. Дошло до того, что они даже обменялись ключами от своих квартир, так они сблизились. Хваён была на два года старше Ынсо, но и это не помешало им разговаривать на «ты».

– Тебя не ужасает то, что эта малютка испытала, сидя перед витринами с собачьим мясом? – Хваён продолжала возмущаться и под конец слабым голосом, который могла расслышать только Ынсо, прошептала со слезами на глазах:

– Почему я раньше не знала, что в том магазине продают мясо собак?

Размышляя, что сказать в ответ, Ынсо поняла, что настал тот самый момент:

– Ну что ты. Всему же есть свое время. Например, какая-то вещь вдруг очутилась на месте, где ее и не ожидали увидеть. Это может почувствовать любой, не только мы с тобой. Была же какая-то причина, что мы не замечали этого прежде в реальной жизни, хотя ходили вокруг да около, словно в тумане, а потом вдруг хлоп себя по лбу: «Ага! Да ведь это то самое!» Наверняка любой человек бывал на твоем месте.

– А другие люди, наверное, покупали там мясо собак.

– Поэтому ты и купила этого щенка?

– Просто я вспомнила собаку из своего детства, которая жила у тети… Собака сильно привязалась ко мне. В дождь ждала меня с зонтом в зубах у ворот школы, а когда тетя уезжала, взбиралась на мару с высунутым языком, пыхтя всю ночь напролет около нашей комнаты. Она охраняла нас всех вместо тети. Смешно, не правда ли? Тетя возвращалась утром, и только тогда собака спускалась с мару на землю, вместе с нами выбегала на улицу и провожала до самого автобуса. И все ждала нашего возвращения, сидя на остановке, а вечером мы все вместе возвращались домой. В мороз, когда я ее обнимала, то становилось тепло-тепло, – Хваён показала на грудь. – Младший брат тети попытался увезти ее с собой, так не прошло и десяти дней, она перегрызла веревку и вернулась к нам.

– Неужели?!

– Ага.

– Наверно, это была собака породы чиндо[18]. Говорят, что у собак этой породы очень сильный инстинкт преданности своему первому хозяину. Рассказывали даже, еще при президенте Ли Сын Мане, одна собака чиндо, которую продали на линию фронта в провинцию Канвондо, через месяц сбежала оттуда и вернулась к своему прежнему хозяину. Вот такая она собака чиндо.

– Да что ты! А что за порода у нас была, я и не знаю. Уши треугольные, морда короткая, розоватые маленькие глаза, несколько высоко посаженные, черный нос, удивительно прямые ноги, желтая шерсть, немного короткий хвост, загнутый калачиком.

– Ты до сих пор помнишь, какой она была? Это же было в детстве?

– Просто я ее очень любила.

Услышав, что собака Хваён выросла, Ынсо тоже, как и мужчина, опустила голову.

«Я так все хорошо помню! Я помню даже ее слова: ″Потому что любила″. Так отчетливо помню, почему?» – Она расслабилась, напряжение спало.

«Нет, правда, как же можно так все ясно помнить? И не просто помнить – я же помню все вплоть до самого малого вздоха, до самого последнего слова!»

Молча сидевший мужчина, как будто приняв какое-то решение, смело поднял голову:

– Я хотел, чтобы вы взяли к себе эту собаку.

– Что?!

– Я завтра уезжаю в провинцию, и буду там жить.

«Ну и что, что вы уезжаете в провинцию? Ну, будете там жить, а при чем тут собака?»

Мужчина торопливо добавил:

– Я женюсь.

Молчание.

«Женится?»

– Я взял с собой собаку не просто так, она мне была доброй памятью о Хваён. Каждый раз, когда я смотрел на собаку, мне казалось, что это была она сама. Но я сумел быть с ней только один год… Возьмите ее к себе. Если я заберу ее с собой или отдам совершенно незнакомому человеку…

Высказав все, что было на душе, мужчина на мгновение взглянул на Ынсо и снова потупился.

– Где она?

– В машине.

Ынсо, скользнув взглядом по короткой стрижке собеседника, встала с места.

– Хорошо. Пересадите ее в мою машину.

Молчание.

Пораженный, что Ынсо так просто отозвалась на его просьбу и встала, направляясь к выходу, мужчина приподнялся на своем стуле. Ынсо прошла несколько шагов и обернулась, только тогда он вскочил и последовал за ней. Машина мужчины стояла на парковке телевизионной станции. Ынсо указала на свою машину на площади, чтоб он смог подъехать туда, пошла к воротам, завела машину, и тут вспомнила про Сэ, схватилась за голову – если она так неожиданно привезет домой собаку, что скажет Сэ?

Перед машиной Ынсо остановилась синяя машина – когда-то она принадлежала Хваён. Мужчина первым заговорил о машине:

– Я не мог от нее избавиться, вот и стал ездить сам.

Фраза: «Не мог от нее избавиться» – отозвалась болью в сердце Ынсо.

Из окна машины выглядывала собака желтой масти и еще не понимала, что ее хотят отдать в другие руки: глаза были спокойными, уши послушно опущены.

– Иди сюда, – обняв собаку, мужчина пересадил ее на заднее сиденье к Ынсо. Все это время собака была спокойна, но, как только мужчина захлопнул дверцу машины и выпрямился, она резко вскочила на ноги. А когда мужчина направился к своей машине, собака поднялась на задние лапы и передними принялась царапать стекло.

«Когда собака была щенком, Хваён звала ее по имени своей парикмахерской – Су», – вспомнила Ынсо, наблюдая, как собака царапала когтями стекло и скулила в сторону удаляющегося хозяина.

– Вы также называли ее Су?

От неожиданного вопроса, уже открыв двери своей машины, мужчина замер на месте. Потом из кармана брюк достал конверт и протянул Ынсо.

– Я зову ее Хваён… Я тут записал некоторые особенности этой собаки.

Мужчина сел в машину и завел мотор. Собака начала метаться по салону машины Ынсо. Синяя машина немного отъехала назад и развернулась в сторону площади. Собака, царапая лапами двери, пыталась открыть их и жалобно скулила. Мужчина, не мешкая, выехал с площади, проехал вдоль парка, миновал газон между дорогами и смешался с потоком других машин.

Когда машина скрылась из виду, Ынсо посмотрела на собаку. Она, прильнув лапами и носом к окну, скулила, смотря в сторону, где скрылся ее хозяин. Ынсо подошла и прислонила ладонь к стеклу, где был нос собаки. Собака продолжала смотреть в одну точку. Ынсо присела и помахала ладонью перед ней, но та не реагировала и совершенно не обращала на нее внимания; тогда, сжав руку в кулак, она постучала по стеклу, но взгляд собаки даже не дрогнул. Ынсо открыла дверь машины с другой стороны, села рядом с собакой, с жалостью отняла морду от стекла; без всякого сопротивления собака прильнула к рукам Ынсо.

«Ты видела, как умирает Хваён. – Ынсо посадила собаку на свои колени, морду положила ближе к своему животу и стала гладить по спине. – Ее смерть не видел никто – ни тот мужчина, ни я. – Ынсо наклонила свою голову и заглянула собаке в глаза. Встретившись с взглядом Ынсо, словно не зная, где спрятаться, глаза собаки судорожно забегали. – Ты видела, что случилось с Хваён? – Ынсо еще внимательнее посмотрела на собаку, избегающую ее взгляда. – Что говорила Хваён в самый последний момент?»

Ынсо развернула бумагу, полученную от мужчины перед самым отъездом:

«1. Когда ей будет грустно, надо подстричь ей когти или почистить уши, тогда она снова оживится.

2. Если вдруг ей понадобится лекарство, разведите его в сиропе – в порошке она не будет есть.

3. Если будет нужно наказать, шлепните по спине, тогда она слушается.

4…

5…

6…

7…

8…»

Мужчина написал восемь пунктов.

«Говорите, что женитесь?»

Однажды Хваён сказала:

– Мы поженились, когда мне было семнадцать. Как-то ночью мы гуляли на улице, гуляли до самого рассвета и вдруг увидели перед собой католический собор. Двери во двор были открыты, и мы вошли. При храме была детская площадка с качелями – просто доска, положенная на бревно. Мы сели покачаться – он на одну сторону, а я на другую. Я была такая легкая, что сразу взлетела и повисла в воздухе, а он мне с другой стороны качелей на что-то показывал. Я обернулась и увидела статую Святой Богородицы. Он подошел ко мне, помог спуститься с качелей и подвел к ней. В синевато-сизом свете поднимающегося рассвета сказал: «Давай здесь, на этом месте, прямо сейчас поженимся!»

Ынсо сидела в машине, поглаживая собаку по спине, до тех пор, пока не стемнело.