Порой произошедшее проходит совершенно бесследно. Ынсо вышла на улицу, где несколько дней подряд дождь лил и лил, и вдруг сейчас как ни в чем ни бывало выглянуло солнце.

«Отчего мне так беспокойно?» – всю дорогу думала Ынсо, идя на встречу с Пак Хёсон. Сердце бешено стучало, казалось, вот-вот выскочит. Чтобы успокоиться, Ынсо прижала руку к груди, слегка поглаживая её.

Она попыталась вспомнить Пак Хёсон, которую и видела всего лишь пару раз:

«Темное лицо, невысокого роста, что же еще? Ах, да! Ее волосы». Волосы Пак Хёсон были так хороши – черные, блестящие, густые, что Ынсо, несмотря на то что она тоже была женщиной, захотелось протянуть руку и погладить эти волосы.

Ынсо до встречи с Пак Хёсон часто думала, как бы подружиться с ней, но что-то ей мешало и настораживало ее.

Пак Хёсон назначила встречу в ресторане. Этот ресторан находился в гостинице через дорогу, но Ынсо никак не решалась быстро перейти дорогу – уже трижды загорался зеленый сигнал светофора, но она продолжала стоять.

«Зачем Пак Хёсон позвала меня?» – Ынсо неожиданно оробела, потеряла всякую самоуверенность и перевела взгляд на отель, чтобы не замечать, как снова загорается зеленый свет, затем она посмотрела на горшок с орхидеей в своих руках.

С прошлой весны, с той самой, когда Сэ выкопал эту орхидею в горах и поставил ее перед дверью квартиры Ынсо, цветок разросся, и сегодня утром, погрузив горшок в воду, Ынсо подумала, что надо бы разделить корешки и подарить часть цветка Вану. Но это было всего лишь желание, она не знала, как его осуществить.

Ынсо отнесла густо разросшуюся орхидею в цветочный магазин и попросила хозяйку разделить цветок на две части. Хозяйка магазина сказала, что лучше не трогать и оставить цветок как есть, ведь на следующую весну он должен будет зацвести, а потом уже можно будет его разделить. Но Ынсо настояла и уговорила сделать это сразу.

Хозяйка цветочного магазина положила горшок набок, слегка постучала по его краям рукой, и земля высыпалась. Осторожно, чтобы не повредить, вынула цветок, стряхнула с корешков старую землю, бережно отделила друг от друга три стебелька и промыла их под водой, а затем поместила их в миску со слабым раствором удобрения Dithane. Наблюдая за женщиной, Ынсо внезапно осознала то, что заставило ее почувствовать боль и тоску, – она в очередной раз просто ищет повод позвонить Вану.

Вернувшись из цветочного магазина, она позвонила Вану на работу, трубку взяла Пак Хёсон. Ынсо сказала, что ищет Вана. Пак Хёсон ответила, что его нет на месте. «Он уехал в командировку?» – хотела спросить Ынсо, но промолчала, сказав, что перезвонит, и уже собралась положить трубку, как Пак Хёсон ее остановила:

– Минуту!

Сердце замерло, Ынсо крепко прижала телефонную трубку к уху. Еще до того, как Пак Хёсон произнесла: «Минуту! С вами говорит Пак Хёсон», Ынсо уже узнала этот голос. Однажды ей довелось отужинать вместе с Пак Хёсон и Ваном. Но даже после этого, когда Ынсо звонила Вану на работу, Пак Хёсон, не нарушая деловых отношений, каждый раз с уважением отвечала ей, но не давала понять, что узнала ее.

Да, иногда события проходят бесследно.

Вот и сейчас – вместо недавнего ливня светит жаркое солнце. Во время муссонных дождей дорога в центре города была полностью затоплена ливнем сантиметров на пятьдесят, но сейчас – и это кажется невероятным – все высохло и солнце неумолимо печет, словно дождя и не было.

В жару на улице уже никто и не вспомнит, как недавно в метро ударила молния, из-за чего было парализовано все движение, как рыбаки были унесены штормовым ветром, как в небе ходили грозовые тучи и буйствовал ураганный ветер, теперь все только морщили лица, пытаясь укрыться от солнечных лучей.

Вспомнит ли сейчас кто-нибудь, как во время муссонных дождей кто-то погиб, прячась от молнии под тополем? – Сработал инстинкт самосохранения. Все прекрасно знают, что молния скорее ударит в высокое дерево, и всё же инстинктивно прячутся именно под деревьями.

А вспомнит ли кто-то в этот солнечный день, как несколько дней назад ураган обрушил скалу и грязевой оползень перегородил скоростное шоссе? Этот же ураган унес в море рыбацкие судна и смыл пустующие земли.

Ынсо молчала в трубку, и Пак Хёсон заговорила первой:

– А что? Все равно когда-нибудь мы бы встретились. Разве я не произвела на вас никакого впечатления? Вы меня не помните?

– Помню. Я знаю, – произнесла Ынсо сдавленным голосом.

– Нам надо с вами встретиться, – сказала Пак Хёсон. – Когда у вас есть время?

Чем напористее говорила Пак Хёсон, тем неувереннее чувствовала себя Ынсо.

– Со мной? Зачем?

Пак Хёсон весело засмеялась:

– Как насчет сегодня? Есть время? Может, вместе пообедаем?

В сезон муссонных дождей осадки выпадают не каждый день. Бывают и ясные дни, когда омытое дождем небо так же высоко, как осенью. Ынсо надолго запомнила утреннее небо того дня – этот пейзаж глубоко поразил ее, – тогда-то, как по заказу, и позвонил Ван. В тот день погода была такая ясная и безоблачная, что казалось, наступила осень в самый разгар лета. Утреннее небо было синее-синее, и по нему плыли пушистые белые облака.

– Это я. – Голос Вана в трубке прозвучал весьма неожиданно, Ынсо не могла и представить, кто бы это мог быть в такое раннее время.

– Где ты сейчас? – спросила она.

– Просто на улице, – ответил Ван.

В минуту его замешательства в трубке послышался громкий гудок машины. «Может, звонок прервался?» – Ынсо крепче прижала трубку к уху.

– Алло? Алло? – повторяла она, но Ван не отвечал. – Алло? Алло? – выкрикивала еще и еще, и только тогда Ван низким осипшим голосом сказал:

– Я слышу. – И снова замолчал.

Ынсо расстроилась из-за его молчания и спросила:

– Что случилось?

– Ничего, – ответил он и бросил трубку.

Вдруг телефон зазвонил, Ынсо подняла трубку:

– Алло?

– Ты… Будь счастлива, – сказал неожиданно Ван и отключился.

Ожидая, что он может перезвонить, она долго стояла около телефона, но он так и не позвонил.

Между тем Ынсо открыла окно, и ее тут же окутала небесная синева, в которой просачивались капельки синей влаги.

До этого несколько дней подряд шел дождь. Каждый раз, когда она открывала или закрывала глаза, слышался звук дождя; была ли она в магазине, на телерадиостанции, в архивах или шла мимо парикмахерской Хваён – она слышала звук дождя. Дождь на улице то неистово шумел, то на какое-то время притихал, а потом снова затягивался длинной мелодией на весь день.

Бывало, что шли дожди, совсем не похожие друг на друга, и сменялись вереницей: дождь то мелко моросил, то выливался коротким летним ливнем, то затягивался и лил долгой, плотной стеной.

Пока Ынсо ждала звонка Вана, муссонные дожди закончились, пропитав все вокруг своей влагой.

«Что же я делаю?» – грустная усмешка вырвалась у нее, только когда она очнулась от мыслей в автобусе по дороге к отелю.

Когда снова загорелся зеленый свет светофора, она решила, что уже хватит мешкать, и, примкнув к толпе прохожих, перешла дорогу.

Люди с удивлением смотрели, как под палящими лучами солнца она несет горшок с орхидеей, да она и сама удивлялась своему решению вынести цветок на улицу в такую жару.

На душе сразу посветлело от мысли, что она сможет через Пак Хёсон передать цветок для Вана, и она еще бережнее прижала его к груди. Ынсо попыталась представить выражение лица Вана, когда Пак Хёсон вручит ему цветок со вложенной в него запиской.

Но тут ее настроение омрачилось.

– Знаете отель «Гарден» в районе Мапо? – видимо, пребывая в хорошем настроении, спросила ее Пак Хёсон.

Ынсо подняла голову и посмотрела, как на флагштоках перед отелем развеваются на летнем солнце флаги разных стран. Мимо нее медленно проехала машина и завернула на стоянку, Ынсо заметила знакомое лицо сквозь окно машины и пригляделась – это Пак Хёсон.

Ынсо задумчиво постояла, глядя вслед удаляющейся машине, потом поспешно вошла в отель. Служащий отеля в фирменной фуражке поприветствовал ее, уважительно поклонился, скосив глаза на орхидею, которую Ынсо держала в руках.

«Хёсон говорила, что ресторан на шестнадцатом этаже».

Стоя перед лифтом, Ынсо посмотрела на табло – над дверью лифта загорелась цифра «16». Потом лифт спустился, двери открылись, но Ынсо так и не решилась войти в него. Пустой лифт снова закрылся.

Ынсо прошла в фойе и без чувств села на софу. Душа будто взбунтовалась: хотела только позвонить Вану, а в итоге по глупости договорилась о встрече с Пак Хёсон.

«Не хочу первой приходить на место встречи с Пак Хёсон. Даже не этого я хочу, хочу совсем уйти отсюда. Если бы я могла уйти… – Она просидела в лобби минут десять и все смотрела на зелень орхидеи, которую все так же обнимала своими руками. – Что же это такое? Почему мне так неспокойно?»

Она встала и через силу заставила себя пройти к лифту, который должен был доставить ее к Пак Хёсон. Лифт быстро поднялся на шестнадцатый этаж. Здесь размещались разные ресторанчики.

«Когда вы выйдете на шестнадцатом этаже, слева будет японский ресторан ″Ганг″. Вы любите японскую кухню?» – выходя из лифта, Ынсо вспомнила слова Пак Хёсон, произнесенные утром по телефону.

Ресторан «Ганг» действительно был сразу слева от лифта. Как только Ынсо вошла в ресторан, сидящая на кассе аккуратно одетая женщина средних лет приветливо улыбнулась ей:

– Не вы ли госпожа Ынсо?

– Да, это я.

Женщина позвала с другого конца ресторана молодую официантку. К ней подошла девушка в красиво расшитом фартуке, женщина сказала ей:

– Пожалуйста, проводите к Хёсон.

«Хёсон? Они что, близко знакомы?»

Женщина, упомянувшая Пак Хёсон, была очень дружелюбна, и Ынсо внимательно посмотрела на нее: высоко забранные волосы, красивая линия шеи. Официантка улыбнулась и посмотрела на Ынсо, и, улыбаясь еще приветливее, ответила женщине у кассы:

– Хорошо. – Потом повернулась к Ынсо: – Пожалуйста, пройдите за мной, – и пошла впереди.

На самом светлом месте, с которого хорошо просматривалась улица, сидела Пак Хёсон. Ее платье без рукавов, с рисунком из желтых капель воды, было настолько ярким, что среди большого количества людей Пак Хёсон невозможно было не заметить.

Ынсо подошла. Хёсон встала и улыбнулась. Ее открытая улыбка и гладкие руки, не прикрытые платьем, дополняли друг друга. Улыбаясь, Хёсон посмотрела на цветочный горшок в руках Ынсо и удивленно спросила:

– А это что? Орхидея? Садитесь, пожалуйста.

Как только Ынсо села, стоявшая около кассы женщина средних лет принесла меню и обменялась дружеским взглядом с Пак Хёсон.

– Ты всегда приходишь сюда в компании, а могла бы как-нибудь и одна заглянуть? Как трудно с тобой увидеться, разве можно нас после этого назвать тетей и племянницей?

– Извините. Так получается.

«Значит, они родственники – тетя и племянница!» – Ынсо снова посмотрела на женщину, и та, почувствовав ее взгляд, широко улыбнулась ей. Уходя, она спросила Хёсон:

– Как поживает твой жених?

Хёсон бросила быстрый взгляд на Ынсо и ответила тете:

– Я понимаю, вам хочется все узнать, но позвольте мне объяснить все позже, сейчас у нас гости.

– Хорошо, я немного забылась. Извини. Просто давно тебя не видела, вот и вырвалось. Закажите что-нибудь вкусное, а я попрошу на кухне, чтобы для вас все сделали в лучшем виде.

Хёсон подождала, пока женщина удалится, и сказала:

– Она воспитывала меня, поэтому так инте-ресуется.

От этих неожиданных слов Ынсо растерялась:

– Что?

– Мама рано умерла. Отец очень быстро женился во второй раз, вот я и жила у тети. Недавно я сообщила ей, что выхожу замуж, но ей не понравился мой жених, поэтому она не пришла даже на помолвку. Но, судя по тому, что сейчас она спросила о нем, надеюсь, что простила нас.

Слушая неожиданное признание Хёсон о своей жизни, Ынсо вновь посмотрела на ее гладкие руки.

Повисло молчание.

Они одновременно подняли головы, и их глаза встретились. Ынсо смущенно улыбнулась.

– Я рассказала лишнее. Не правда ли?

Молчание.

– Что будете заказывать? – чтобы как-то преодолеть возникшее между ними смущение, Хёсон пододвинула меню к Ынсо. – Здесь хорошо не потому, что это ресторан тети, а потому что здесь и вправду вкусно готовят. Что бы вы ни заказали, все сделают качественно.

Перелистывая одну страницу меню за другой, Ынсо не понимала, что происходит.

«Назначили дату свадьбы? Так зачем же меня… Жареная рыба, суп из трески, суши, рис со свежим тунцом, рисовый набор с салатами ″Доширак″, каша с абалонами…» – Ынсо листала и листала, пока меню не закончилось, затем снова открыла первую страницу и постаралась заставить себя сконцентрироваться на меню. Она попыталась прочитать еще раз, но так и закрыла его, не разобравшись в происходящем.

– Что вы будете заказывать? – спросила ее Пак Хёсон.

Молчание.

– Госпожа Ынсо?

Ынсо подняла стоящий рядом горшок с орхидеей и подвинула его к Хёсон, та с удивлением посмотрела на нее.

– Я хотела ему передать и сегодня утром пересадила цветок в новый горшок. Когда пойдете, пожалуйста, возьмите его с собой и поставьте на его стол.

– Я?

– Да.

– А почему я?

Ынсо подняла голову – Хёсон смотрела на нее в упор, и их глаза встретились, но Ынсо отвела взгляд в сторону улицы. В лужах отражались ясное небо и яркое солнце, лучики которого сверкали, словно тысячи маленьких стеклянных осколков.

– Вы что-то хотели мне сказать? – Ынсо сжала под столом руки.

– …

– Вы же не просто хотели со мной пообедать. Мне бы не хотелось оказаться в неловком положении.

– Госпожа Ынсо…

– Конечно, так нельзя, но давайте начистоту. Мне тревожно. Почему вы пригласили меня? – Пытаясь заглушить в себе волну беспокойства, девушка прямо посмотрела в лицо Пак Хёсон, и ей стало значительно лучше.

По ухоженному лицу Хёсон пробежала еле заметная дрожь, и она сказала с натяжкой в голосе:

– Может, сначала поесть? – произнесла она, не зная, как начать разговор, но затем быстро овладела собой и уже веселее добавила: – Не так ли?

– Я не могу.

– Тогда можно я закурю?

– Пожалуйста.

Открывая сумочку, лежащую рядом, Пак Хёсон на секунду бросила взгляд в окно, потом остановила его на орхидее, которую придвинула к ней Ынсо. Сидя напротив, Ынсо на мгновение закрыла глаза и тут же открыла. Сережки Пак Хёсон, состоявшие из нескольких жемчужинок, сейчас слились в одну, превратившись в капельку воды.

– Я понимаю, что мне не обязательно было об этом говорить. Но мне кажется, что он так и не смог вам ничего сказать… По-моему, неважно кто, но кто-то должен это сделать.

Молчание.

– Я не хотела говорить с вами вот так… Как-то некрасиво получилось.

Молчание.

– Мы с ним уже назначили дату свадьбы. И помолвка уже была.

Молчание.

– Думаю, что мне не нужно называть имени этого человека, вы и так знаете, о ком я говорю.

В этот момент для Ынсо будто оборвались мягко льющиеся звуки фортепиано, прекратились тихие разговоры людей, сидящих рядом по двое, по трое и четверо, она перестала слышать шелест одежды официантки, ходившей по залу туда и обратно и задевающей края столов, – Ынсо накрыл вакуум абсолютной тишины.

Перестав слышать звуки вокруг, Ынсо посмотрела в окно и тут же напрягла глаза и пальцы:

«А-а-а!» – все то невидимое, что она так хотела видеть, все то, что она так хотела приобрести, все это одновременно стало душить ее, она пыталась противостоять, напрягая все свои силы, но не могла.

И тут гигантская волна, вырвавшаяся из ее души, прорвала абсолютную тишину.

В один миг она пробила окна шестнадцатого этажа и перевернула столы ресторана, уронила висящие на стенах картины и часы, на кухне с грохотом сбросила на пол стопки тарелок, смыла с подоконника вазы с цветами и напоследок обрушила потолок, словно обветшалую черепичную крышу, заполнив собой все здание.

В один миг это видение пронеслось перед глазами. Инстинктивно съежившись, она закрыла себя руками.

Когда она пришла в себя, ей сразу же бросилась в глаза записка, вложенная в горшок с орхидеей. Ынсо протянула руку и взяла записку, и заметила, что Пак Хёсон внимательно наблюдает за ней. Пак Хёсон пристально смотрела на нее, не собираясь отводить взгляд.

– Когда была помолвка? – чуть слышно спросила Ынсо, на что Хёсон рассмеялась. Она ожидала от Ынсо какой-нибудь выходки и, когда этого не произошло, расслабилась.

– В сезон муссонных ливней. В тот день, когда внезапно, как осенью, прояснилось небо. Помните тот день?

«Тот день? – Ынсо сжала записку. – Неужели в тот самый день, когда ранним утром ей неожиданно позвонил Ван?»

– Я знаю, в каких вы с ним были отношениях, и просила, чтобы он обязательно сообщил вам об этом. Он пообещал, но, вы же знаете, он не умеет говорить… Поэтому…

Ынсо встала.

– Госпожа Ынсо? – Пак Хёсон поднялась вслед за ней.

Ынсо уже прошла к выходу, но у дверей обернулась на ее оклик и устремила не нее пустой взгляд.

Пак Хёсон хотела задержать Ынсо, но передумала, увидев ее потухший взгляд и мучительную тоску на лице.

Ынсо развернулась, оставив Пак Хёсон позади, вышла из ресторана, зашла в лифт и покинула отель.

Она немного постояла, смотря себе под ноги, а потом двинулась в сторону пешеходной эстакады, чтобы перейти дорогу.

Когда она поднималась на мост, с каждым шагом ей приходилось прилагать невероятное усилие, ступени эстакады под ней будто то оседали, то снова поднимались.

Она шла мимо магазинов одежды, спортивных товаров, мимо автомобильного салона, рассеянно шагая, миновала еще какие-то витрины и зашла в кондитерскую под раскидистым деревом гинкго, тень от которого затемняла все помещение.

– Что будете заказывать?

Ынсо гляделась по сторонам и, увидев мужчину за порцией патбинсу[14], сказала:

– Патбинсу.

Сделав заказ, села, посидела немного и снова встала. Хозяйка кафе подготовливала лед, чтобы его размолоть, и, увидев, что Ынсо встала и молча уходит, окрикнула ее:

– Девушка! – но, заметив, что та не в себе, проследила, как она слилась с уличной толпой и с сожалением покачала головой.

Шатаясь, Ынсо шла сквозь толпу, наталкивалась на прохожих, но тут колени подкосились и она упала на тротуар.

Прохожие удивленно смотрели на упавшую женщину, но отнюдь не задерживались рядом – сморщив лица от утомительно палящего солнца, они продолжали идти своим путем.

«Значит, помолвка была в тот день, когда Ван позвонил, но ничего не сказал? А я-то все держала трубку и говорила: ″Алло? Алло?″ Значит, в тот самый день?»

В тот день разговор прерывался, а затем снова и снова раздавался звонок…

Кулак, в котором Ынсо держала записку, вспотел, она разжала его. На записке забрезжили желтые водяные капли с платья Пак Хёсон.

Звонок раздался снова… Ван сказал: «Ты… Будь счастлива». Видно, тогда это было не просто прощание, а прощание навсегда.

«Надо встать».

Ынсо попыталась приподняться, но не смогла; бессильно осев на землю, она еще крепче сжала записку, которую успела вынуть из горшка с орхидеей, покидая Пак Хёсон; ее не нужно было перечитывать – она помнила ее наизусть.

«Я пересадила мою орхидею для тебя. Каждые десять дней ставь горшок в воду, погружая его на две трети, а через десять минут вынимай и дай стечь лишней воде. Так он будет хорошо расти. Просто попробуй вырастить его. Ынсо».

Тогда, пересадив орхидею, она задумалась перед чистым листом бумаги: что бы такого написать? А когда написала, удивилась, что получилось то же самое, что ей прошлой весной написал в записке Сэ, когда оставил орхидею перед ее дверью.

Единственным отличием было начало: Сэ написал, что ходил в горы, а она написала, что пересадила свою орхидею. Помимо этого, записка отличалась и подписью. В конце записки, которую он оставил тем весенним вечером перед дверью, стояло имя Сэ. А в записке для Вана она поставила свое имя, только и всего.

Она не заучивала наизусть слова Сэ, но почему-то, незаметно для себя, с точностью смогла воспроизвести их в своей записке.

Ее душу полностью заполнил Ван, а для Сэ просто не осталось места. Когда она стала сворачивать записку, то почувствовала что-то до боли знакомое. Подумав, стала быстро рыться в своем ящике для бумаг: теперь она хотела уточнить, что было в записке, которую оставил весной Сэ в горшке с подаренной ей орихидеей.

Записка Сэ лежала между вырезками газет, которые она собирала, чтобы потом использовать в работе. Она достала ее и, прочитав, с удивлением покачала головой.

«Я был в горах. Там и выкопал этот цветок. Наверное, это желтая орхидея. Каждые десять дней ставь горшок в воду, погружая его на две трети, а через десять минут вынимай и дай стечь лишней воде. Так он хорошо будет расти. Просто попробуй вырастить его. Сэ».

Таково было содержание записки, которую она прочитала тогда весной, а затем положила в ящик и совершенно забыла про нее. Но, сравнив текст двух записок, Ынсо увидела, что разница лишь в начале, а все остальное точь-в-точь совпадает.

Хотя она и задыхалась от горя, но все же смогла протянуть руку и вытащить записку из горшка с орхидеей из-под носа Пак Хёсон. Она уронила голову, в душе было пусто, ничего больше не желая, она осталась сидеть на корточках, как сидела, опустив рассеянный взгляд на кирпичные плитки тротуара. Попыталась подняться, но колени предательски подгибались. В толпе идущих мимо людей она продолжала сидеть под палящим солнцем еще какое-то время.

Ынсо долго сидела, так долго, что заметила стрелку, побежавшую по колготкам. Увидев ее, она горько расплакалась, словно это была не обычная затяжка на колготках, а настоящая рана. Она плакала и плакала, закрыв лицо руками, плакала, сидя посреди улицы. Слезы катились не прекращая, словно в глаза попало мыло.

Продавец из магазина пластинок, скучая, уткнувшись лицом в окно, смотрел на рыдающую женщину. Один маленький ребенок, шедший за руку с матерью, вдруг вырвался и бросился к Ынсо, но мать успела схватить его и увести прочь. Уходя, ребенок все время оглядывался на Ынсо, мать нервно дергала его за руку, и тот в конце концов сел на тротуар и тоже заревел. Мать успокоила ребенка, и они исчезли из вида.

Ынсо, наконец, поднялась с тротуара. Она пошла куда глаза глядят и бродила до тех пор, пока совсем не стемнело. Иногда она останавливалась и садилась у входа в какое-нибудь здание – как будто ждала кого-то, иногда входила в банк и садилась на софу для людей, ожидающих своей очереди. Иногда останавливалась напротив фруктовых магазинчиков и равнодушно смотрела на маленькие желтые дыньки, арбузы, персики, а затем снова шла дальше.

Она прошла кинотеатр, кофейню с прозрачными стеклянными дверями, прошла рекламу с изображением фотомодели в бикини и соломенной шляпе, смотрящую на морскую волну, миновала газон с багровыми цветами каннами, разноцветное электрическое табло, меняющее свое содержание каждые две секунды.

Лицо Ынсо все больше и больше бледнело, губы становились тоньше и почти пересохли. Внешние уголки глаз опустились, веко слегка подергивалось. Она проходила как призрак мимо всего, что находилось поблизости, и еле держалась на ногах. Казалось, что могла бы упасть даже от прикосновения крылышек пролетающего воробья, и ей больше ничего не оставалось, как только идти по бетонному тротуару.

В таком состоянии Ынсо остановилась около ограды старинного дворца. Тут внезапно опомнилась – сегодня она впервые не пошла на работу. До обеда у нее был выходной, так как нужная запись уже была, а вот на три часа была назначена запись новой воскресной передачи.

Выходя из дома сегодня утром, она планировала после обеда с Пак Хёсон пойти на работу. Чтобы удостовериться, нащупала в сумке сценарий и ужаснулась. Вполне возможно, что запись уже сделана, ее ждали, но она не появилась, поэтому они могли положиться на импровизацию диктора. Время от времени такое случалось.

Бывало, что и она опаздывала, и запись начинали без нее с импровизации диктора, а когда – несколько минут спустя после начала записи – приходила, хоть продюсер и строго спрашивал, что с ней стряслось, особых проблем не возникало. Но вот сегодня они оказались в затруднительном положении: прошло сначала десять минут после начала записи, потом двадцать, а Ынсо так и не появилась. Более того – вспомнила только сейчас, а в воскресенье шла передача, которая знакомила слушателей с современной поп-музыкой, созданной на основе классических произведений, плюс передача «Эссе»: в обоих случаях диктору невозможно было обойтись только одной импровизацией.

Сегодня должны были передавать песню Midnight Blue Луизы Такер. Midnight Blue – поп-вариация на мелодию Патетической сонаты Людвига ван Бетховена в исполнении Луизы Такер – ученицы класса оперного вокала известного лондонского университета Гилдхолл. Еще во время учебы в университете она решила пойти по пути поп-вокала и исполнила Midnight Blue. Прошлой ночью Ынсо искала материал по истории создания этой песни и наткнулась на статью под названием «Навсегда исчезнувший вчерашний день». Она нашла в возгласе Луизы Такер теплые слова, доносившиеся как из мира фантазий: «Прошу тебя дай мне услышать эту музыку. О! Прошу тебя дай мне услышать музыку!»

Ынсо прислонилась спиной к каменной ограде дворца.

Посмотрела на часы – было уже семь: «Они, наверное, уже ушли домой. Даже если я сейчас позвоню, ничего уже не изменить». Перед лицом то всплывало, то опять исчезало недовольное лицо продюсера Кима, который любил точность в любой работе. Охваченная тревогой и беспокойством, она поспешила к телефонной будке, которая была недалеко от дворцовой ограды. Вошла в пустую будку, из кошелька достала телефонную карточку и набрала номер.

– Алло? – услышала она знакомый голос и растерялась.

– Алло? – в трубке звучал голос не продюсера Ким, а ее матери: вместо рабочего номера Ким она набрала домашний номер в Исырочжи.

– Алло?

Молчание.

– Говорите.

Ынсо продолжала молча держать трубку.

– Алло? Алло?

В глазах Ынсо все потемнело, она не могла сказать и слова.

– Алло?

Вконец измучившись, Ынсо хотела положить трубку, как с языка сорвалось:

– Мама?

– Ынсо?

Молчание.

– Ынсо, это ты?

– Да, мама. – Когда Ынсо произнесла слово «мама», последние силы оставили ее. Она прижалась спиной к стеклу телефонной будки с таким шумом, что мать в трубке спросила:

– Что случилось? Алло?

Молчание.

– Ынсо? Ты меня слышишь?

Молчание.

– Ынсо?!

«Мне страшно! Я так боюсь!»

– Ынсо? Ынсо, где ты? Алло? Где ты?

– Ничего… Со мной все в порядке. Я просто позвонила. Ису в порядке? Я просто позвонила, просто. Просто так. Шла по улице и внезапно вспомнила, вот и позвонила…

– Ынсо?

Продолжая держать трубку, она присела на корточки в телефонной будке. Вмиг из ее души пропала придуманная неловкость, все терзания по отношению к матери, одиночество – все бесконечно мешавшее приблизиться к матери.

В носу стало жечь, защипало глаза.

– Ынсо? Ынсо?

Не зная, что произошло, мать только и могла что звать и звать дочь.

– Как мне теперь жить?

Ынсо выронила трубку.

«Да, как мне теперь жить? Как прикажете мне сейчас жить?!»

Даже не подумав повесить упавшую трубку на место, она еще посидела немного и вышла из будки на улицу. Что она еще могла сказать?

Ынсо крепко зажмурилась и только сейчас поняла, что, если Ван, эта холодная статуя, к которой она стремится всей душой, не полюбит ее, она умрет. «Наверное, это единственный и лучший выход для меня…» – Ынсо снова зажмурилась, понимая, что остался только один путь, на который она боялась ступить.

Ынсо села в такси.

«Но все равно мне есть что тебе сказать: моя любовь такова, что я готова умереть, если ты не полюбишь меня, но прежде мне надо тебя увидеть. Мне надо услышать все это от тебя лично, и я услышу. Услышу лично от тебя слова, какие бы они ни были».

Ынсо не поехала на работу Вана, а остановила такси перед парикмахерской Хваён. Стоя перед стеклянной дверью парикмахерской под названием «Су», она стала наблюдать за работой Хваён: та подстригала девушку, скорее всего старшеклассницу, и эта картина казалась Ынсо такой мирной и спокойной. Сейчас это была не та Хваён, которая однажды на рассвете постучалась в ее квартиру и, рыдая, мучила ее вопросом: «Что мне теперь делать?»

Перед Ынсо стоял обыкновенный парикмахер. Это показалось непривычным и странным. Не решаясь открыть дверь в парикмахерскую и войти к Хваён, она подошла к телефонной будке напротив парикмахерской.

На этот раз, хотя она точно помнила номер рабочего телефона Вана, все-таки достала записную книжку и, проверяя каждую цифру, набрала его номер.

– Алло? – трубку взяла Пак Хёсон.

Ынсо рассчитывала только позвонить в пустой офис, так как, по ее расчетам, все должны были уже уйти с работы, но, когда трубку взяла Пак Хёсон, она оцепенела.

– Алло?

Придя в себя от звуков ее голоса, Ынсо все-таки попросила позвать Вана.

Пак Хёсон, конечно же, узнала ее по голосу, но было уже все равно.

«Потому что тебе первому стало все равно. Ты первый перестал замечать меня, когда я была рядом с тобой, поэтому я тоже не буду обращать внимания».

– Минуту, пожалуйста. – Пак Хёсон прекрасно знала, кто звонит, но не придала этому никакого значения и передала трубку Вану.

– Да.

Как только голос Вана послышался в телефонной трубке, Ынсо потеряла дар речи.

– Алло?

Молчание.

– Алло?

И откуда только взялись эти силы? Ведь у нее не осталось уже никаких сил, которые можно было бы потерять. Но, наконец, услышав голос Вана, она собрала всю силу воли, чтобы не упасть.

– Да кто это, наконец?! – проговорил не понимающим тоном Ван.

На какое-то мгновение показалось, что Ван вернул трубку Пак Хёсон или вовсе отошел от телефона, но в трубке снова послышалось:

– Алло?

– Это я. Я, Ынсо.

Молчание.

– Я, Ынсо.

Молчание.

– Давай встретимся. Было бы лучше встретиться.

– Сейчас? Где?

– Я сейчас около своего дома. Я приеду к тебе.

Какое-то время Ван ничего не отвечал. Ынсо нервно сжала губы и слегка прикусила их. Между ними повисла мучительная тишина. Ван первым нарушил ее:

– Мне нечего тебе сказать.

Ынсо взяла трубку двумя руками, словно это было лицо Вана, и прижала к себе близко-близко:

– А мне есть что сказать. Нам надо встретиться. – Ынсо прижала трубку к лицу так близко, словно слилась с ней. – Я скучаю по тебе.

Молчание.

– Мне надо увидеть тебя только раз. Всего лишь раз.

– Я приеду к тебе, когда закончу работу.

– Нет! Я не хочу здесь ждать. Вдруг ты снова не приедешь. Я приеду сама. Я приеду к тебе.

Молчание.

– Я приеду.

«Да, я приеду. Приеду и увижу тебя. Посмотрю прямо тебе в лицо. В твои глаза».

– Что ж, приезжай. Приезжай к моему офису. Знаешь кофейню «Рассвет»? Это напротив. Увидимся там. От твоего дома далековато. Я подойду туда через час.

Молчание.

– Поняла?

Молчание.

– Все поняла?

Он положил трубку, но в ушах все еще звучал холодный тон Вана: «Поняла?»

Ынсо повесила трубку и снова посмотрела в окна парикмахерской. Сидящая на стуле подстриженная школьница выглядела такой аккуратной, а Хваён в руках держала уже не ножницы, а фен и сушила девочке волосы.

Ынсо перешла дорогу, подняв руку, поймала такси.

Ван уже ждал ее в кафе. Входная дверь и одна стена кафе были стеклянными, поэтому снаружи было хорошо видно, кто находился внутри. Как только Ынсо открыла дверь, грохочущая музыка оглушила ее. В таком шуме, чтобы быть услышанными, приходилось кричать на ухо друг другу. Ван курил сигарету, сидя у окна и смотря на улицу, поэтому первым заметил Ынсо.

Ынсо сразу бросился в глаза его синеватый, хорошо выбритый подбородок. Она еще никогда не видела его так гладко выбритым, также впервые увидела его в рубашке, отливающей голубым цветом, и в синем аккуратно завязанном галстуке.

Посмотрев на севшую напротив себя Ынсо, он хотел улыбнуться, но тут же его выражение лица стало непроницаемым. Вокруг за столами сидели несколько мужчин в галстуках, похожие на служащих какой-нибудь компании, и громко разговаривали. Кто-то задел рукавом стакан с водой и уронил его на пол, прибежала официантка и стала подметать веником осколки стекла. Неподалеку от них сидели двое мужчин и тоже о чем-то громко разговаривали. Прямо за Ваном две женщины громко хохотали.

– Что будешь пить?

Молчание.

Вместо ответа Ынсо стала рассматривать женщин, их руки, плечи, блестящие серьги, браслеты и кольца.

Наблюдая за бесцельно блуждающим взглядом, Ван притянул к себе ее руки и крепко сжал. Ынсо перестала беспокойно смотреть по сторонам и устремила взгляд прямо на Вана.

– Не будь такой.

Молчание.

– Не будь такой, Ынсо.

– А что?

Ван положил руки Ынсо к себе на грудь и наклонил голову.

– Что бы я ни говорил, прошу, держи себя в руках. Что бы я ни говорил…

Молчание.

Ынсо резко отдернула руки, так резко, что ударилась об окно. Ван вздрогнул и удивленно посмотрел на нее.

Громыхала музыка, открылась входная дверь, в чайную вошел мужчина с крайне жалким выражением лица, настолько, что невольно притягивал к себе взгляды. Мужчина сел рядом с женщиной, сидевшей прямо за спиной Вана. Не просто сел, а плюхнулся на стул с таким шумом, что Ынсо услышала сквозь громкую музыку, как скрипит прогибающийся стул под весом его грузного тела.

Ынсо пронзительно посмотрела в глаза Вана:

– Скажи мне сам лично.

Молчание.

– Говорю тебе, скажи мне сам.

– Я женюсь на старшей коллеге Пак.

– Скажи так, чтобы я поняла, почему ты на ней женишься.

– Ынсо!

Вдруг раздались всхлипывания только что вошедшего мужчины. Уткнувшись в плечо женщины, он причитал:

– Почему ты так изменилась по отношению ко мне? Почему? Надо же объяснить, почему? Зачем ты тогда завлекала меня? Зачем? – Расстроенный голос мужчины доносился до людей, сидящих вокруг.

Замерев от неожиданности, Ынсо смотрела через плечо Вана, как сотрясается от рыданий мужчины его спина. Женщину, сидевшую рядом с ним, тревожили не мучения спутника, а внимание окружающих – привлеченные странным поведением мужчины, они с любопытством разглядывали их. Пытаясь спрятаться от этих взглядов, она встретилась взглядом с Ынсо, но быстро перевела его на окно.

Ынсо было грустно наблюдать эту картину: женщина была похожа на Вана, а плачущий мужчина – на нее саму.

– Скажи мне так, чтобы я поняла. Убеди меня, зачем тебе жениться на ней?

Во взгляде Вана она легко прочитала: «Что, в конце концов, с тобой творится?!» Но, не опуская глаз, снова спросила:

– Ты любишь ее?

Молчание.

– Скажи мне.

Ынсо стало ещё тяжелее, глядя на женщину, которая, не замечая страданий мужчины – плачет он или нет, – просто отвернулась и смотрела в окно. Ван затушил наполовину догоревшую сигарету и, наверное, тоже хотел бы убежать, как и эта женщина.

Тут послышался умоляющий голос того мужчины:

– Неужели мы больше не можем встречаться?

Но женщина так и не посмотрела на него. Сквозь слезы мужчина сказал:

– Я все могу стерпеть, кроме твоего ухода.

Мужчина так раскис от горя, что женщина хлопнула его по плечу и сказала:

– Ты только посмотри на себя, как тебе не стыдно? Мы же здесь не одни, на нас смотрят.

«Стыдно?» – Ынсо посмотрела на Вана, который так и не смог ответить, любит ли он Пак Хёсон, и усилием воли сдержала подкатившие слезы.

Женщина переложила свою сумочку со стола на колени, посмотрела на мужчину, который, опустив голову на руки, продолжал плакать.

– Можно ли плачем вернуть прошлое? Что же ты хотел, позвав меня на встречу? Просил встретиться, а сам вот так ревешь? – сказала она.

Мужчина поднял голову, посмотрел на женщину и снова уткнулся в стол.

– Разве ж так можно? – Женщина, не в силах больше терпеть плач мужчины, встала и вышла из кафе.

Ынсо следила за ней и сквозь стеклянные двери, пока та не исчезла из вида. Мужчина и не заметил, как она ушла, и все бормотал:

– Если ты уйдешь, тебе ничего не будет, а я? Как же я? Что теперь делать мне?

Ван тоже не выдержал, привстав, спросил Ынсо:

– Может, уйдем?

Ынсо, не двигаясь с места, посмотрела на Вана, готового уйти, и снова спросила:

– Ответь мне, ты любишь ее?

Молчание.

– Тогда я спрошу по-другому. А меня ты любишь?

Ван снова сел.

Плачущий мужчина бессильно встал, хотел уйти, но подметавшая стеклянные осколки официантка обратилась к нему:

– За чай заплатите.

Мужчина достал из внутреннего кармана пиджака деньги, расплатился и открыл двери.

В чайную «Рассвет» ворвался уличный шум.

– Ты не любишь меня?

Ван опять промолчал, достал сигарету и поднес к губам.

«Что толку от такого вопроса?! Даже если и получу ответ, не смогу его понять. Ох, пусть же, наконец, затихнет все вокруг: эта музыка, эти машины, эти шумные разговоры окружающих!»

Ынсо наблюдала: мужчина вышел, постоял перед кафе, не зная куда идти, прошел несколько шагов в одну сторону, вернулся на прежнее место. Еще не зажегся зеленый свет, как он внезапно бросился на дорогу, и проезжающее такси сбило его.

– О нет! – Ынсо припала к окну руками.

Только тогда Ван посмотрел на улицу. Из машины, которая сбила мужчину, выскочили таксист и пассажир. Шедшие с работы люди останавливались – в одну секунду все вокруг всполошилось. Приехала полиция.

Ван и Ынсо смотрели на улицу до тех пор, пока все не успокоилось. Они видели, как мужчину увезли в больницу на другом такси, а водитель, который был за рулем сбившего такси, вместе с полицейскими смотрел ему вслед. Кто-то принес воды – смыть с дороги кровь.

Ынсо первая отвела взгляд.

Она всего лишь хотела, чтобы Ван ее утешил, хотела спросить, до каких пор она будет чувствовать эту дикую боль в своем сердце? Она хотела сказать Вану: «Не будем расставаться, что бы ни случилось, давай советоваться друг с другом».

– В чем я виновата?

– Это не ты виновата.

– Так в чем дело?

– Я отвечу. Пак Хёсон нужна мне. Она станет мне опорой…

Хорошо, я все скажу тебе. Я не могу уйти от тебя, делая вид, что ничего не случилось. Я хотел бы… Как я могу это объяснить? Мне нужна Пак Хёсон, поэтому я женюсь на ней.

Молчание.

– Любишь… Ты спросила, люблю ли я? Можем ли мы любить по-настоящему? Возможно ли то, что называют любовью, в таком сложном мире?

Не старомодно ли стало в наше время любить и страдать по кому-нибудь до смерти? Не слишком ли много вещей, которым следует себя посвятить?

Посмотри, сколько всего разделяет двух людей – фильмы, музыка, видео, да еще и работа. Теперь я смотрю, ну хотя бы и на обертку от жевательной резинки, и уже начинаю думать, сколько же надо затратить людям сил и времени, чтобы сделать ее? Тут тебе не жизнь в деревне Исырочжи.

Я изменился. Ты только посмотри на эту музыку, которая не дает нам нормально говорить, хоть мы и сидим друг против друга. Если присмотреться, то все это – только ничего не значащие мелочи жизни.

Но, подумать только, ради этих мелочей мы живем.

Любовь? Жить любовью слишком устарело.

Пока Ван говорил, что время бежит быстро, что жить только одной любовью уже давно устарело, за окном начали зажигаться фонари: зажглись белые флуоресцентные лампы в магазине компьютеров, затем рядом в магазине электротоваров загорелись оранжевые огни, вспыхнули уличные ртутные фонари вдоль рядов гинкго.

Ынсо наблюдала, как зажигаются огни на улице.

«Как светло! – Она смотрела на освещенную ночную улицу. – Кто знает, может, этот свет не дает сиять чему-то другому, потому что он светит всегда. Тут всегда так светло, что нет звезд, а чтобы увидеть звезды, нужна темнота».

– Помнишь, как мы раньше ловили черепах? – задумчиво проговорила Ынсо. – Однажды я схватила черепаху и вместе с ней упала в воду. Казалось, что не я поймала ее, а она поймала меня и потащила за собой. Я чуть не плакала, а ты стоял рядом и говорил, что черепахи на самом деле могут утащить людей в открытое море. Ты посоветовал мне отпустить руки, но я семенила вслед за ней и погрузилась в воду, тогда ты добавил, что больше всего черепахи утаскивают в море девчонок.

Молчание.

– А знаешь, что я думала тогда?

Молчание.

– Я долго не отпускала руки и шла за ней, хотела, чтобы черепаха утащила меня в море, но, к сожалению, я не утонула в нем, а только разбила себе лоб о подводный камень.

Молчание.

– Этот шрам остался навсегда. – Ынсо приподняла челку, приблизила лицо к Вану и показала свой лоб, а струившийся с ночной улицы свет осветил шрам на лбу. Она вяло опустила руку. –  Тогда я не понимала значения твоих слов «утащит в море». Теперь понимаю: если бы такое случилось со мной еще раз, я бы ни за что не разжала руки, но почему все так поздно до нас доходит?

Почему понимаем, когда это случается и ничего уже нельзя изменить?

Мы хотим знать и понять, но жизнь так сложна, что остается просто жить и страдать, поэтому, наверное, так долго не прекращается боль.

Когда я шла сюда, думала, что мне сказать тебе, но так ничего не смогла придумать… Но сейчас, глядя на тебя, мне стало понятно, почему я ничего не придумала.

Молчание.

– Я и представить не могла твоего выражения таким, все старания были попусту. – Ынсо в упор посмотрела на Вана. – Никогда еще не видела твоего лица таким – запомню его и никогда не забуду. Твое сегодняшнее лицо.

Смотря на молчавшего друга, Ынсо боролась с собой, боролась с раздирающим душу и вот-вот готовым вырваться воплем: «Давай не будем расставаться!» Хотя мысленно она осуждала Вана, а в душе давно поняла его и боролась только со своими чувствами.

– Что мне делать? Что мне остается после тебя?

Молчание.

– Я не хотела тебя спрашивать… Лучше б мне и не слышать твоего ответа… Я думала, что ты не сможешь мне сказать причины, почему женишься на ней. Думала, что ты ни за что не ответишь мне, сколько бы я тебя ни спрашивала. Лучше было бы мне ничего не знать, только потом узнать о твоей свадьбе от кого-нибудь другого, узнать, что у тебя родились дети… Так было бы лучше…

В кафе «Рассвет» музыка становилась все громче и громче. Каждый раз, когда люди входили и выходили, шум музыки сливался с шумом машин на улице.

Ван ничего не говорил, но и не слушал, лицо ничего не выражало.

Несмотря на шум вокруг, Ынсо что-то говорила. Сначала Ван пытался ее слушать и даже наклонился поближе вперед, но потом откинулся на спинку стула: «О чем она сейчас говорит?»

Ынсо посмотрела на Вана. Он продолжал сидеть, откинувшись назад. Со всех сторон гремела музыка.

«Что я хотела сказать ему? Почему сижу здесь? Неужели я сижу здесь для того, чтобы сказать: хорошо, что ты женишься, но не рожай детей от другой женщины?»

Ынсо встала.

«Неужели я никогда больше не увижу его? Как я должна жить без встреч с ним?»

Пошатываясь и пытаясь поймать равновесие руками, она вышла на улицу, и сквозь стеклянные двери увидела Вана. Ей очень хотелось, чтобы он выбежал вслед за ней и вернул ее, но он остался сидеть и смотреть в потолок, откинувшись назад, а свет освещал его такое чужое лицо.

Ынсо повернула голову и посмотрела на свет светофора на противоположной стороне улицы – под светофором на другой стороне стояла Пак Хёсон. Когда зажегся зеленый, Пак Хёсон легкой элегантной походкой перешла улицу и вошла в «Рассвет». Она села на освободившееся после Ынсо место напротив Вана, который откинулся на спинку кресла и смотрел в потолок, и, чтобы обратить на себя его внимание, постучала по столу.

«Неужели на этом пейзаже, видимом сквозь стеклянную дверь, закончилось мое прошлое?»

Ынсо посмотрела на место, где только что сидела сама, теперь там сидела Пак Хёсон. Посмотрела и отвернулась.