«Музыкальная тема. Сергей Рахманинов.

Сергей Рахманинов родился в России и хорошо известен как дирижер и композитор. Говорят, что сейчас про его жизнь снимают документальный фильм. С пяти лет он начал заниматься фортепиано под руководством своей матери. Уже тогда он проявил свои неординарные музыкальные способности. Он оставил после себя три великолепные симфонии и три симфонические поэмы для оркестра и фортепиано, но его особая заслуга – открытие возможностей исполнения уникальных мелодий на фортепиано – синтез классической техники исполнения с романтичной мелодией.

Сергей Рахманинов был несколько мрачен по своей натуре, но в нем всегда сочетались и простота, и искренность, и серьезность…»

Ынсо прекратила писать и подняла голову. Большая капля крови упала на ее записи. Только она попыталась достать из кармана платок, как сидящая рядом женщина, с которой Ынсо частенько сталкивалась в архиве и знала ее только в лицо, но не знала, чем та занимается и как зовут, быстро приложила бумажную салфетку к носу Ынсо:

– Ой! Вы, наверное, перетрудились. Сходите в туалет и приложите холодную воду ко лбу, тогда кровь остановится.

Ынсо в знак благодарности мягко улыбнулась женщине и, придерживая салфетку, вышла из комнаты.

С поднятой головой она открыла кран, намочила платок в холодной воде, приложила ко лбу и стала смотреть в потолок. Через некоторое время она почувствовала, что проглотила кровь.

На потолке она увидела паука, который плел свою паутину, но замер, видимо наблюдая за ней. Ынсо прекрасно знала, что такая слабая с виду паутинка все-таки достаточно крепка и надежна, чтобы не порваться.

Как только кровь остановилась, она вымыла руки, влажным платком вытерла лицо, внимательно осмотрела себя в зеркале и снова пошла в кабинет.

«Все хорошо?» – прервав работу, взглядом спросила женщина, которая дала салфетку.

– Спасибо, – поблагодарила Ынсо.

Женщина улыбнулась, и ее ручка снова застрочила по бумаге.

Ынсо некоторое время с сожалением смотрела на залитый кровью лист, но все-таки вырвала его и начала сочинять заново.

«Что же я хотела написать?» – в голове не было ни одной мысли. Ынсо расправила только что скомканный лист.

«Сергей Рахманинов. В 1918 году, когда в России шла социалистическая революция, Рахманинов покинул родину, чтобы ничем больше не ограничивать свое музыкальное творчество…»

Ынсо снова писала:

«…Но немногие знают, что его могила находится в Нью-Йорке. Рахманинов покинул земной мир в возрасте 70 лет в Калифорнии в Беверли-Хилз и был похоронен на кладбище Кэнсико недалеко от Манхэттена, там же захоронены его жена и дочери.

В России, на родине великого композитора, на пятидесятую годовщину после его смерти сняли документальный фильм, а в Москве в его честь организовали сбор средств и различные мероприятия.

Поднимался и вопрос о возвращении его останков на родину, но это предложение вызвало много разногласий по поводу места перезахоронения: Рахманинов родился в Онеге, но это место находится слишком далеко от крупных городов, поэтому не подошло бы для такого крупного композитора, как Рахманинов.

Что касается захоронения на известных кладбищах Москвы, то Рахманинову не нашлось места среди других знаменитостей. Окончательное решение о переносе могилы композитора осталось за его внуком и единственным правонаследником Александром Конюсом, но он еще не высказал своего мнения по этому поводу.

Борис Никитин, режиссер документального фильма о Сергее Рахманинове, тоже высказался против переноса праха, говоря, что, если потревожить спокойный сон композитора и вопреки всему перевезти на родину, это станет всеобщим грехом.

Кому известно, хотел ли сам Сергей Рахманинов, чтобы тело его перевезли на родину?

Нам бы тоже хотелось узнать, как решится вопрос переноса могилы великого композитора».

Продюсер Ким выбрал Концерт № 2 для фортепиано с оркестром до минор, опус 18, часть вторую. «Этот концерт был посвящен врачу-психиатру Николаю Далю. Доктор Даль вылечил от сильнейшей депрессии шестидесятитрехлетнего Сергея Рахманинова с помощью лечебного гипноза.

В то время композитор потерял всякий интерес к жизни и в мучениях проводил свои дни. Доктор Даль каждый день внушал Рахманинову, что он сможет написать прекрасное произведение и это произведение станет одним из высочайших музыкальных творений.

Благодаря методу внушения Рахманинов излечился от депрессии, снова начал писать, завершил свой Второй концерт и дал свой первый сольный концерт в Москве. Сильная, напряженная мелодия, насыщенная поэтическими чувствами, полюбилась публике…»

Ынсо заканчивала сценарий, как вдруг кто-то сзади легко тронул ее плечо. Кто бы мог так ее приветствовать? – Не понимая, Ынсо удивленно, как держала в руке ручку, так и оглянулась. Это был Сэ. На его плече висела большая серая сумка с многочисленными молниями, похоже было, что он куда-то собрался уезжать.

– Что? Забыла, как я выгляжу?

Молчание.

В замешательстве Ынсо не знала, что ответить, Сэ улыбнулся и сказал:

– Ну что, так и будешь на меня смотреть?

– Как ты меня здесь нашел?

– А тебя больше нигде и не найти. Вот и пришел сюда.

Почувствовав на себе любопытный взгляд все той же женщины, Ынсо взяла Сэ за руку и вышла из кабинета.

– Как же ты меня напугал! – произнесла Ынсо и заметила, как сильно осунулось лицо Сэ. Возможно, из-за того, что он не побрился, его исхудалое лицо казалось ещё более темным и мрачным. Сэ засмущался от пристального взгляда Ынсо, вынул сигарету и закурил.

– Нет, правда, какими судьбами в это-то время? А как же работа в школе?

– Сейчас же каникулы!

– Уже?

– Что – уже? Каникулы начались только неделю назад.

«Как же долго мы не виделись?!

Да, последний раз мы виделись, когда я заходила в его мастерскую и взяла оттуда гранат. А тогда только-только начиналась весна.

Потом я не сдержала своего обещания пойти с ним на свадьбу к Юнсу и даже не позвонила. Тогда внезапно, без всякого предупреждения, приехал Ван, и мы уехали в Кёнчжу.

Вернувшись, прослушала сообщение Сэ на автоответчике, где он просил позвонить по приезде, но я так и не перезвонила. Я хотела позвонить, даже взяла трубку, но тут же положила ее на место и только бросила взгляд на цветочный горшок с орхидеей, оставленный Сэ перед дверью.

А сейчас? Ведь уже начались летние каникулы».

Она не посмела посмотреть в его глаза и стояла, потупившись, постукивая ногой об пол.

– Мы так и будем стоять?

– А куда идти? У меня работы полно. Зачем ты так вдруг. Ты же не маленький ребенок. – Ынсо сцепила руки и рассмеялась.

«Опять я за старое. Зачем я так с ним? Что он мне такого сделал?» – Ынсо хотела еще сделать ему замечание, что надо сначала договариваться о встрече, а потом приходить, но промолчала.

Скажи она так, Сэ обязательно ответил бы ей:

«Я же не упрекаю тебя за то, что ты не держишь слова, даже когда мы договорились о встрече». Она осознавала, насколько ранила бы его, скажи так.

Сэ потушил недокуренную сигарету в мусорном баке и закурил новую.

– Я собрался в Исырочжи и просто так, по пути, зашел сюда. Я совершенно не надеялся, что встречусь с тобой. Даже наоборот, я думал, что, если не смогу тебя найти, поеду один, а получилось, что встретил тебя – мне просто повезло.

Молчание.

– Увиделись, и ладно. Иди, работай.

Молчание.

– А я пойду.

Сэ поправил на плече сумку и направился к лестнице на первый этаж. Он развернулся так резко, что Ынсо, увидев его спину, не выдержала и бросилась за ним.

– Сможешь ли ты подождать меня в кафе? Я закончу и приду.

– Не стоит стараться.

– Ну давай! Нет, правда. В нашем кафе слишком много народу, а вот напротив, через дорогу, есть неплохое кафе «Лето», подожди меня там.

– Я же говорю тебе, что не стоит ради меня.

– Я это вовсе не из-за тебя. Думаешь, мне будет легко, когда ты вот так уйдешь от меня? Я это для себя… Наверное, ты оставил свой паспорт у охранников при входе, не забудь его забрать, когда будешь уходить.

Ынсо, не дожидаясь согласия, вернулась в кабинет. Часы показывали два – время окончания прямого эфира. Запись воскресной передачи намечена на четыре. Надо отнести текст со сценарием сейчас, чтобы его успели проверить, но он еще не закончен. Вопрос стоял уже не о проверке, а о том, успеет ли она написать его к записи?

«Это все?» – Ынсо представила сверлящий взгляд продюсера. Недовольная физиономия Кима вытеснила из ее мыслей печальное лицо Сэ, и она с головой ушла в работу.

«Говорят, что на следующей неделе начнутся муссонные затяжные дожди, которые всегда начинаются летом, тогда не избежать раздражающей вереницы дней, навевающих скуку и депрессию. Чтобы легче перенести этот период, советуем придерживаться следующих правил…»

«Ну-ка, что получилось?» – Ынсо снова перечитала свой текст.

«В период муссонных дождей, милые женщины, не лучше ли вам одеваться в светлые тона одежды? А то и дни серые, и одежда серая. Это психологически будет влиять не только на людей, находящихся рядом с вами, но и на вас самих…» – Ынсо поставила многоточие, положила ручку, пошла в туалет и снова вымыла руки.

«Как было бы хорошо цветом одежды регулировать душевное состояние!»

Только через три часа после встречи с Сэ Ынсо смогла уйти с работы. Из-за того, что заранее не передала свой текст на проверку, она не стала оставлять его просто на столе, а пошла сразу на запись, как бы извиняясь в душе за произошедшее, и просидела там все оставшееся время.

Во время записи ведущая передачи открыла дверь и вышла из студии. Увидев потерянно сидящую Ынсо, она удивленно спросила: «Вы ничем не заняты?» Спустя сорок минут после начала записи Ынсо собралась уходить, и тут Ким спросил ее:

– Уже уходите?

Хотя Ынсо и опоздала с написанием сценария, но сделала все, что было в ее силах, и теперь не надо было извиняться за происшедшее, но ей было нелегко ответить:

– Меня ждут…

Из-за большой температурной разницы между зданием телерадиостанции, охлажденного кондиционерами, и температурой воздуха на солнце у Ынсо перехватило дыхание.

«Ждет ли меня еще Сэ? Если б знать, что все так затянется, я бы его не задержала, когда он хотел уйти».

Выйдя с работы, она сразу повернула голову в сторону доносившихся звуков песни. Пела всё та же старушка всё на том же месте:

«Хотя прошла весна, хотя пришло лето… Когда я вошел в то кафе, мое сердце заколотилось в груди…»

«И как только старушка запоминает все это?» – усмехнулась Ынсо и продолжила строку из песни:

«В остывшей кружке чая отражается печальное одиночество…» Незаметно для себя она стала напевать песню, которую пела старушка. Ынсо опять улыбнулась и ускорила шаг, как тут что-то холодное упало на ее лицо. Капля дождя. Она посмотрела на небо: с одной стороны оно все было покрыто серыми тучами, а с другой ярко светило летнее солнце. «Короткий летний дождь? Или это уже начались обещанные со следующей недели муссонные дожди?» Капли дождя подгоняли, Ынсо быстро добежала до кафе «Лето», в котором должен был быть Сэ, открыла деревянную дверь.

Интерьер кафе был сделан из темного дерева, из-за чего внутри было достаточно темно, а из-за отсутствия людей еще и тихо. Только хозяйка сидела за кассой и пудрила лицо. Когда же Ынсо вошла и стала осматриваться, та лишь мельком взглянула на нее.

«Он, наверное, уже ушел».

Ынсо, робко улыбаясь хозяйке заведения, хотела выйти, но та сказала:

– Вон там сидит кто-то. Не его ли вы ищете? Посмотрите. – Женщина указала в сторону деревянной колонны, из-за которой никого не было видно. Ынсо прошла туда. За деревянным столбом, положив сумку на стол, а на нее руки, ничком, опустив голову на ладони, сидел Сэ.

Ынсо села напротив:

– Сильно опоздала? – спросила она, но Сэ не шевельнулся. Он не просто сидел, он спал. Парень заказал сикхэ[13], но, видать, так и не пил его. Перед ним стояла полная чашка.

Хозяйка принесла меню, положила перед Ынсо и посмотрела на спящего Сэ:

– Видимо, глубоко заснул. Пока сидел, выпил уже три чашки сикхэ.

– Мне тоже налейте, пожалуйста, сикхэ.

Сэ продолжал спать. Уже и Ынсо принесли сикхэ. Видимо, ему было неловко так просто долго сидеть, вот и заказывал сикхэ.

Ынсо подняла свой стакан, попробовала глоток и исподлобья посмотрела на Сэ. «Как же ты так привязался ко мне?» – протянула руку и хотела погладить по голове, но тут же опустила.

«Лицо любого спящего человека не может не вызывать жалости, поэтому нельзя возненавидеть спящего. А когда человек просыпается, казалось бы, его лицо ничем не должно отличаться от выражения только что спящего человека – но нет, только когда человек спит, его лицо спокойно и открыто.

Хорошо, что у людей есть возможность спать».

Хотя лицо Сэ было спрятано в ладонях – наверное, у него сейчас такое же добродушное лицо.

Прошло минут тридцать, в дверь кафе шумно вошли две молодые девушки, и Сэ приоткрыл глаза. Хотел снова закрыть, но что-то заставило его вновь поднять голову, и, увидев напротив себя Ынсо, он широко открыл глаза:

– К-когда ты пришла?

– Только что.

– Да?

– Нет, она здесь больше тридцати минут. Вы, видимо, крепко заснули, – насмешливо бросила хозяйка, проходя мимо, чтобы принять заказ у девушек, севших напротив.

– Тридцать минут! И ты меня не разбудила?

Молчание.

– А я и не заметил, как заснул… Работу закончила?

– Ага.

Сэ смутился и, избегая взгляда, спустил со стола дорожную сумку.

– Если уж собрался в Исырочжи, то и ехал бы. Что так по-идиотски целых три часа…

Пока Сэ спал, на лбу отпечатались его наручные часы.

– Как клеймо, – неожиданно выскочило у девушки, и она в упор посмотрела на Сэ.

Ынсо из своего опыта прекрасно понимала, насколько ожидание ранит любящее сердце, и что след от часов на лбу Сэ – это клеймо ожидания в его душе. И хотя казалось, что часть сердца, раненная Ваном, уже исцелилась благодаря Сэ, что толку от этого?

Она горько усмехнулась над своим поведением, диктуемым ее же искалеченной душой.

Если заглянуть внутрь себя, то можно обнаружить не один, а несколько своих образов. И что интересно: ни один из них не может быть настоящим. Или же, кто знает, может, только соединив их вместе, можно обнаружить самого себя?

Сэ, поймав на своем лице улыбку Ынсо, быстро обтер его ладонями:

– Я чем-то испачкался?

– Когда спишь, снимай часы. А то они у тебя на лбу отпечатались.

– Я ж не думал спать. Просто на минуту наклонился, и вот…

– Ты хочешь провести лето в Исырочжи?

– Да, вроде того.

– А в прошлый раз в мастерской ты говорил, что снова хочешь серьезно заняться рисованием.

«Где бы я ни был, – Сэ усмехнулся, – да, где бы я ни был и что бы я ни видел, я никогда больше не буду рисовать. Потому что ты так далека от меня, все из-за этой тоски по тебе».

– Ты купил билет на поезд?

– Нет, можно и на вокзале купить.

– Разве? Я слышала, что сейчас почти невозможно купить сидячие места. Что ж ты не заказал билет заранее?

«Видимо, она чувствует себя виноватой, что пришла так поздно. Вот и старается много говорить неважно о чем. Как давно я не видел ее такой».

Сэ почувствовал, как подкатываются слезы, и взглянул на Ынсо. После того как она всей душой обратилась к Вану, он не знал, о чем можно с ней говорить. Раньше мог говорить о чем угодно: о пучке растущей травы, о ветре, поднимающем пыль, надвигающемся ливне – он говорил и говорил с ней без конца. И вот с какого-то момента, что бы он ни сказал ей, все стало казаться каким-то неловким и надуманным.

– Мне вовсе не обязательно было ехать сегодня. Просто утром проснулся и решил, что все-таки лучше поехать сегодня. – Он хотел еще что-то добавить, но промолчал.

Ынсо сидела с опущенной головой, но руки постоянно дотрагивались до стакана с сикхэ. Она думала о чем-то своем – ее сейчас не было здесь.

После того как Сэ потерял связь с Ынсо, он почувствовал себя совершенно опустошенным и не знал, чем и как заняться: все, что бы ни делал, валилось из рук. По привычке каждый день работал то в мастерской, то у себя дома, шел в школу, учил детей, потом снова возвращался, пытался рисовать, но все это ему надоело, потому что рядом не было Ынсо.

«Неужели она стала так дорога мне?»

Он все чаще стал замечать, как без этого, пусть и рассеянного, взгляда Ынсо, стал подолгу задумчиво сидеть, опустив кисть в банку с краской. Как без ее внимания стало не под силу завершить даже самый простой заказ. И с каждым днем он понимал это все больше и больше.

Пока Ынсо была рядом, он не понимал разницы между тем, когда ощущает на себе ее взгляд, а когда нет, так как с детства ни разу не пропустил мимо ни одного взгляда подруги. Всегда думал, что, где бы он ни был, она видит его. Во время спортивных соревнований, когда бежал третьим, стоило только подумать, что в толпе людей где-то может стоять Ынсо и смотреть на него, это сразу придавало сил, и обязательно прибегал первым.

И во время подготовки к школьным экзаменам ему доставляла радость мысль, что он на глазах у Ынсо поднимется на сцену и получит грамоту.

«И как это ты можешь так красиво рисовать?» – Первым человеком, который сказал ему это, была именно Ынсо. Именно ее слова зародили в нем мечту стать художником, и когда рука с кистью уставала и опускалась перед картиной, он начинал представлять на себе ее взгляд – и рука вновь взлетала. Он продолжал рисовать с мыслью, что надо скорее показать законченную работу Ынсо.

«Но однажды твой взгляд потух для меня… Когда осознал, что все твои мысли заняты только Ваном, а для меня там нет места…

…из мастерской Сеула пешком шел до Исырочжи – это заняло ровно двенадцать дней. Большие пальцы ног истерлись почти до костей. Когда достиг Исырочжи, было раннее утро. Я долго стоял в поле, влажном от утренней росы, но это не принесло облегчения от изнуряющей тоски при ходьбе. Хотя я оставался в постели ровно столько, сколько шел сюда, но, лишенный твоего внимания, Ынсо, так и не смог исцелиться. К своему сожалению, слишком поздно понял: без твоего внимания, Ынсо, нет и силы у меня».

Через некоторое время Ынсо подняла голову и взглядом спросила:

«На чем мы закончили говорить?»

А потом сказала:

– Может, пойдем? Не слишком ли долго мы тут сидим?

Молчание.

– Что ты будешь сейчас делать? Поедешь на вокзал?

– Не-не знаю…

– Все равно пойдем отсюда! Тут слишком душно.

Поспешно Сэ закинул сумку за плечи, прошел к стойке и расплатился за сикхэ.

На улице от земли поднимался жар. Капли дождя, которые застали Ынсо по пути к кафе, были каплями неожиданно нагрянувшего короткого летнего ливня, асфальт был мокрым.

– Есть время поужинать со мной?

– Я не голодна.

Сэ смутился от такого короткого отказа, немного постоял и направился к берегу реки Ханган, достал из сумки альбом с репродукциями и положил на песок.

– Садись сюда.

На обложке синими буквами было написано: «Тулуз-Лотрек: карлик-художник, бесконечно слоняющийся по Монмартру в охоте за проститутками».

«Лотрек?» – Ынсо внимательно присмотрелась к имени. Отодвинула альбом и села на песок.

– Почему не садишься?

– Я же не могу сесть на карлика-художника!

Уловив нотку раздражения в голосе Ынсо, Сэ молча сел рядом, обхватил свои колени и склонил голову.

– Можно ли здесь поймать рыбу? – наблюдая за рыбаками, закидывающими сети у самого берега, и не зная с чего начать, попытался заговорить Сэ.

Ынсо бросила на рыбаков равнодушный взгляд и открыла альбом.

Рядом с темным автопортретом стояла цифра «1880».

«1880?» – Ынсо перевела взгляд на портрет Иветты Гильбер, изображенной в черных заостренных перчатках, а потом на стоявшую рядом дату «1894».

Прочитала:

«Ла Гулю входит в Мулен Руж».

«Портрет Ван Гога, 1887». Казалось, что эта картина была нацарапана, настолько угловаты и остры были ее штрихи.

После картин шли биографические сведения и рассказ о жизни Лотрека, которые могли бы поместиться в небольшую книжку. Лотрек, высмеивая себя, часто говорил друзьям:

«Я начал рисовать не случайно. Если бы мои ноги были чуточку длиннее, я никогда не притронулся бы к рисованию». То есть получается, что судьба породила одного великого художника и он стал уникальным и единственным в своем роде.

На свое одиннадцатилетие Лотрек получил от отца в подарок книгу графа Альфонса «Соколиная охота». Эту книгу отец дружески подписал словами:

«Помни, сын мой, что здоровая жизнь дается только на открытом воздухе, под сияющим солнцем. Человек в неволе теряет себя и вскоре умирает. Эта небольшая книга о соколиной охоте расскажет тебе, насколько величественна жизнь на природе. И если когда-нибудь у тебя на душе будет горько, то твой конь или собака, а может, сокол, смогут стать твоими верными друзьями, помогут тебе немного забыться и скрасят твою грусть».

Эти слова – ироническая насмешка над судьбой Лотрека, – он так и не смог прожить свою жизнь «на открытом воздухе под сияющим солнцем», а его тоску скрашивали не конь и не сокол, а стакан вина в углу бара или кафе, танцовщицы да ночные женщины.

– Он был инвалидом с рождения? – спросила Ынсо, закрывая альбом.

– Нет… Как-то, гуляя с матерью, он упал в глубокую яму и получил перелом. После этого нижняя часть тела перестала расти, и он стал таким, каким мы его сегодня знаем, – карликом.

Взбивая воду в белую пену, с другого берега реки на них стремительно летел катер, недалеко от них он резко развернулся и помчался назад. Какую-то секунду их ослепили сверкающие на солнце солнечные очки мужчины, ведущего катер. Ынсо без всякого интереса следила за катером, не вникая в слова Сэ.

«Ынсо!» – Сэ протянул руку, чтобы повернуть к себе ее лицо, но так и не дотронулся, а торопливо закурил сигарету.

«Куда она сейчас смотрит? – Сэ слегка затянулся и тоже посмотрел в направлении взгляда Ынсо – вдаль, где уже не осталось и следа от пролетевшего мимо катера. – Почему два человека не могут встретиться в такое время, чтобы им было хорошо обоим? Почему им приходится смотреть друг другу в спины и мучиться от этого?»

Как-то за стаканом водки Чеён – младшая коллега Сэ – выплеснула долго сдерживаемые в себе эмоции. Тогда только-только прошла весна, началось лето, и каждый дом был украшен вьющимися алыми розами. Чеён, давно неравнодушная к Сэ, осторожно и внимательно наблюдавшая за ним все время, не могла не заметить его страдания по Ынсо:

«Неужели любовь – это то, что приходит или слишком рано, или слишком поздно? Неужели вы, когда я покину вас, полюбите меня?»

«Наверное, только тот счастлив, кто встретился в самый лучший и в самый подходящий момент. Но почему же до тех пор, пока Ынсо не выбрала Вана, я не понимал, что живу ею?!»

Сэ, видя, что Ынсо не обращает на него внимания, сильно измучился: все, за что бы он ни брался, утомляло его. А взгляд Ынсо все еще был на противоположном берегу реки. Сэ докурил сигарету, закурил новую.

Он начал курить с тех пор, как Ынсо стала заставлять его ждать и больше не сдерживала свои обещания. Проходило всего лишь десять минут с назначенного времени, и Сэ уже чувствовал, что она не придет, но все равно не уходил с назначенного места, ждал и ждал, придумывая разные причины, по которым Ынсо не смогла прийти. Утешал себя тем, что вдруг, кто знает, пробки на дороге – это задержит ее минут на тридцать. А может, она все не может решить, мыть ей голову перед выходом или не мыть? И вот, наконец, помыла и выбежала – еще минут двадцать опоздания, может, она собралась уже, но кто-то вдруг позвонил, и это заняло у нее минут десять.

Иногда Сэ подсчитывал даже время, потерянное в ожидании светофора.

Вот с того времени сигареты и стали ему утешением: «Выкурю одну сигаретку, и она придет. Еще одну, и она вот-вот появится… Потом третью… Четвертую…»

Так время шло, количество выкуренных сигарет росло, и он понимал, что Ынсо не придет, и уходил.

– Совершенно ничего не предвещающий день, – произнесла Ынсо после долгого молчания, так и не поворачивая головы. Она сама удивилась сказанному, так как это были не ее слова, а слова, ранее услышанные от Вана. Бросив быстрый взгляд на Сэ, заметила горькое разочарование, проскользнувшее по его лицу.

«Тогда весной Ван со скучающим видом, глядя на небо, абсолютно не замечая меня, произнес: ″Совершенно ничего не предвещающий день″. Его слова произвели на меня точно такое же впечатление, как секунду назад на Сэ».

Тогда, глядя на Вана, поразилась: как у дорогого ей человека может возникнуть такое бесконечное выражение скуки?! – и она вдруг увидела очень уставшего человека, испробовавшего абсолютно все на этом свете, ничего больше не желающего.

Именно после этих слов Вана они начали отдаляться. После той поездки в Кёнчжу от него не было никаких известий. Развалившись на траве около башни Чхомсондэ, он холодно отрубил:

«Скучно. Поехали».

Сразу же поехал в Сеул и по дороге не проронил ни слова.

Ынсо перенесла это молчание, разглядывая огни деревенских домов, то там, то здесь появляющиеся у подножия гор вдоль скоростного шоссе. Когда Ван высадил ее перед подъездом дома, было уже за три часа ночи. Не услышав ни единого слова на прощание и увидев, что Ван развернул машину, Ынсо вошла в дом, но буквально через минуту раздался стук в дверь.

Она отворила.

Ван тут же прижал ее к двери и крепко обнял, сорванные в порыве страсти блузка и юбка упали на пол. На какое-то мгновение он задержал свое дыхание и вдруг, словно рассердившись на себя, решительно надел скинутый ботинок и мгновенно, как и появился, исчез.

Все это произошло так быстро, как во сне, но Ынсо еще долго растерянно стояла у открытой двери.

После этого случая Ынсо несколько раз подходила к офису и с городского телефона набирала его рабочий номер, но каждый раз, не дождавшись ответа, клала трубку.

Однажды она даже видела, затаившись в телефонной будке, как Ван выходил вместе с Пак Хёсон. Они перешли дорогу и прошли очень близко к Ынсо. Расцветка платья на Пак Хёсон с рисунком водных капель была свежа, но смех Вана рядом с ней казался еще свежее. Они прошли так близко и не заметили, а она все смотрела вслед, пока они не исчезли из вида.

С другой стороны набережной шли молодые люди и пели песню. За их спинами полыхал багряный закат, а навстречу им с берега, где сидели одиноко Сэ и Ынсо, надвигалась черная грозовая туча.

Молодежь, грозовая туча, женщина с букетом роз.

Женщина, заметив грустное настроение парочки, подошла и протянула Сэ одну розу:

– Купите вашей девушке один цветок. Говорят, что тогда произойдет радостное событие.

Ынсо потянула Сэ за рукав, давая этим понять, что не надо, но тот уже спросил:

– Сколько стоит?

– Тысячу вон.

Сэ достал из кармана купюру в тысячу вон и протянул продавщице цветов.

Приняв из рук Сэ розу, Ынсо почувствовала себя неловко и, помешкав, положила ее рядом, на репродукции Тулуз-Лотрека, которые Сэ постелил для нее. Видя, как Ынсо равнодушно отложила цветок в сторону, Сэ попытался поймать ее взгляд.

Его душа опустела без внимания Ынсо, и он стал всюду загадывать желания, стараясь вернуть ее: в подземном переходе положил милостыню в деревянный ящик монаху, читающему буддистские молитвы; на благотворительной выставке картин в помощь сиротам, где принимали участие его однокурсники по университету искусств, сидел в самом дальнем углу зала и молился, чтобы Ынсо к нему вернулась.

Вот и с продавщицей цветов – всего лишь одна произнесенная фраза на какое-то мгновение зародила надежду, и он срочно загадал желание, чтобы благодаря этому цветку произошло чудо.

– Хорошо ли прошла свадьба Юнсу? – спросила Ынсо.

Молчание.

– Как они живут сейчас?

– Я даже не знаю.

– А ты что, тогда тоже не пошел на свадьбу?

– Я не смог.

– Почему?

Сэ поднял розу, одиноко лежавшую на репродукциях, и посмотрел на Ынсо. У той разболелась голова, сидя, она обняла голову ладонями и начала массировать виски указательными пальцами.

«Неужели ты на самом деле не знаешь, почему я не пошел на свадьбу друга? Из-за тебя же. Ты сказала, что придешь в десять, но ты не появилась даже и в двенадцать, а свадьба была в одиннадцать. Я сидел на одном и том же месте, где мы договорились встретиться, до двенадцати часов. Звонил тебе домой, ты не брала трубку. Я думал, что ты уже выехала, и все ждал, что с минуты на минуту подъедешь. Ждал и ждал. Вот так и опоздал на свадьбу».

Исчезнувший за поворотом реки катер вновь пролетел перед ними, взбивая в пену белые волны. Взгляд Ынсо опять зацепился за катер, что не мог не заметить Сэ. Перестав наблюдать за траекторией катера, она устремила взгляд на воду, массируя виски.

– Что у тебя болит?

Молчание.

– Голова болит?

Молчание.

– Часто болит?

– Нет, иногда.

Ынсо опустила руки и снова отсутствующим взглядом стала смотреть на реку.

Нет, не иногда, а слишком часто голова болела, раскалываясь на части, да так, что Ынсо сходила с ума от боли.

– Может, у тебя слишком трудная работа?

– Когда работаю, наоборот, мне становится лучше.

Да, это правда, на работе ей не до головной боли от ежедневного напряжения, когда надо делать запись, когда надо в назначенное время составить текст передачи.

Бывало, что головная боль настигала внезапно: на солнцепеке или когда поднималась по лестнице, иногда будила среди ночи, иногда возникала от долгого чтения текстов. Боль приходила внезапно и долго не оставляла ее.

«Опять болит», – думала Ынсо, когда голова трещала по швам. Боль все нарастала, и потом это уже нельзя было назвать просто болью. Казалось, голова раскалывается и разрывается на части, каждый шаг отдавался болью и давался с таким трудом, что она не могла и сдвинуться с места. Иной раз боль не давала ей сказать по телефону и слова: боль убивала ее одним-единственным словом «алло», одним резонансом в горле.

– Ынсо! – позвал Сэ и низко уронил голову, не зная, что сказать. Боковым зрением он заметил, что Ынсо на какой-то миг взглянула на него, потом опять потерялась в мыслях, но тут хлынул дождь.

От внезапного ливня Сэ вскочил с земли, Ынсо же продолжала сидеть. Он схватил лежавший около нее альбом с картинами и розу, но она все равно осталась неподвижной, было видно, что Ынсо не чувствовала капель дождя. Сердце Сэ замерло от боли, он снова присел рядом с ней.

«В конце концов, о чем ты сейчас можешь думать, Ынсо?! О чем ты думаешь, я тебя спрашиваю?! О чем?!» – Сэ с трудом подавил из самой глубины сердца этот душераздирающий крик души. Он протянул руку к мгновенно намокшим плечам Ынсо, но не прикоснулся.

Отдыхавшие на берегу люди, предвидя сильный ливень, от первых же капель дождя бросились с причала к кафе, и все вокруг в миг опустело, даже рыбаки, смотав удочки, спешно где-то укрылись.

– Пойдем, Ынсо!

Молчание.

– Дождь же идет! Давай хоть зайдем вон туда? А?

Только когда Сэ начал трясти Ынсо за плечи, она пришла в себя и посмотрела на него.

– Давай останемся здесь. Дождь мочит, и голова не болит. Мне так хорошо.

Сэ встал и открыл молнию на сумке – туда сразу же полилась вода. Он положил в сумку репродукции и розу. Он не мог ничего поделать с Ынсо. Огляделся вокруг. Береговая зеленая полоса газонов дрожала под дождем. Сэ побежал к магазинчику, перед входом в который стояли зонты от солнца, купил два полиэтиленовых зонта и вернулся к Ынсо. Та сидела, уткнувшись лицом в колени.

Сэ раскрыл зонт и вложил его в руку Ынсо. Потом открыл свой зонт. Капли дождя были крупными, повсюду образовывались лужи. Если бы они сидели на земле, а не на песке, то их одежда уже давно бы пропиталась грязью.

Через некоторое время Ынсо посмотрела на Сэ:

– Хочешь, расскажу тебе интересную историю?

– Что еще такое?

– Одна женщина…

Молчание.

Ынсо только начала, как снова замолчала. Сэ в ожидании смотрел на нее, а потом закурил:

– Что за женщина, что с ней случилось?

Он пытался затянуться, но было так влажно, что сигарета сразу же затухала, сколько бы он ни пытался.

– Да нет, ничего.

– Все равно расскажи.

– Просто у одной женщины был любимый мужчина. Однажды они встретились, но внезапно пошел дождь. Тогда мужчина сходил в магазин и купил два зонта.

Молчание.

– Это-то и грустно, – закончила свой рассказ Ынсо.

«Кто ж это мне рассказал? Продюсер Ким или ведущая передачи? Кажется, я слышала эту историю одним дождливым днем в кафе напротив телерадиостанции, когда мы втроем пили чай».

Сэ отбросил подальше от себя давно потухшую в его руках сигарету и горестно стал смотреть на капли дождя, падающие и тут же стекающие с полиэтиленового зонта Ынсо.

Почему это было так грустно, он не смел переспросить. Еще не зная, каким может быть дальнейшее объяснение Ынсо, Сэ вдруг почувствовал, что задыхается.

– Было так грустно, что те мужчина и женщина расстались.

Дорожки от дождя, бегущие по зонту, становились все толще. Юбка и брюки, сумочка и рюкзак, которые они держали у себя на коленях, – все это промокло насквозь.

– Грустно не оттого, что в дождливый день влюбленный купил два зонта, а из-за того, что им стало грустно, они и разошлись. Интересно же?

Сэ молча смотрел на противоположный берег. Ынсо усмехнулась, и вдруг от сильнейшего порыва ветра зонт вывернулся наизнанку. Выражение лица Сэ мгновенно исказилось.

«О, что за выражение! Неужели Сэ может быть таким?»

До этого Сэ ни разу не показывал своего волнения в ее присутствии. Он, как и Ван, всегда оставался уравновешенным, неизменно спокойный и доброжелательный, не выражал и капли тревоги, даже когда узнал, что она ушла к Вану, – выражение лица его не отразило внутреннего состояния.

Сейчас, под дождем, искаженное лицо Сэ показалось таким несчастным, что она невольно протянула руку к нему, но тотчас опустила. Сэ поймал отведенную в сторону руку и сжал, а потом в отчаянии уткнулся лицом в плечо Ынсо.

«Неужели он под конец расплачется?»

Скоро плечо Ынсо почувствовало тепло слез, ей захотелось обнять Сэ, но она только еще больше съежилась.

– Страшно, – произнес Сэ.

– Что?

– Всё.

Ынсо наклонила голову. «Конечно, страшно. Мне тоже страшно, когда думаю о Ване. Когда стою перед ним, я всего боюсь».

Через некоторое время Сэ поднял лицо с плеча Ынсо.

Толстые струи дождя стали тоньше.

«Да, Ынсо, меня страшит все на свете. Мне страшно, потому что я стал ничем для тебя. Страшно, потому что ты все больше отдаляешься. Я страшен сам себе, потому что полностью привязан к тебе, такой далекой и чужой».

Внезапно к Ынсо вернулась головная боль. «Мне страшно оттого, что не знаю, кто я есть на самом деле. Страшно то, что я не знаю, кто такой Ван. И мне точно так же страшно оттого, что я не могу вспомнить, что мы делали вместе с тобой, хотя столько времени провели рядом. И даже сейчас я не знаю, кто я, не могу разобраться в себе!»

Ынсо встала, сказала:

– Я провожу тебя до вокзала.

«Ты, наверное, хочешь сказать, что не знаешь, смогу ли я и дальше любить тебя, все больше и больше отдаляющуюся от меня?»

Сэ тоже встал, не раскрывая зонта.

Они поднялись по набережной и сели в такси. По дороге к Сеульскому железнодорожному вокзалу они проезжали по мосту через реку Ханган. Ынсо наблюдала за рекой – капли дождя падали в воду и сливались в один поток, так быстро, что было не понять, где вода речная, а где дождевая.

«Если бы и нам так быстро слиться, если бы только это было возможно…»

Пока Сэ покупал билет, Ынсо в зале ожидания сложила сломанный ветром зонт, купленный другом, и выкинула в мусорное ведро – ветер привел его в полную негодность.

Сэ купил билет и сел рядом, заметив выброшенный зонт, выкинул и свой.

– Если решил ехать, езжай. Уже поздно, наверное, пол-одиннадцатого, – сказала Ынсо и посмотрела на часы – было только восемь часов.

– Не приедешь летом в Исырочжи? – спросил Сэ.

– Не знаю.

– Как было бы хорошо снова увидеться, как в детстве, вместе: ты, я и Ван.

Когда Сэ произнес имя Вана, неожиданно взгляд Ынсо на мгновение потеплел: «С Ваном в Исырочжи?»

Сэ замолчал, но от его слов живо встрепенулась грудь Ынсо.

Она удивилась, что сама до сих пор не додумалась поехать вместе с Ваном в Исырочжи. Ван не говорил, что хочет поехать в Исырочжи, но и Ынсо ни разу не предложила ему поехать туда вместе, ей было неловко заговаривать с ним об этом, так как он говорил, что и думать даже забыл о родном селе. Его родной дом давно разрушился и слился с подножием горы, у которой был построен, а Ван теперь слился с этим огромным городом.

«Но Сэ?

Сэ был полной противоположностью Вана. Где бы он ни был, от него веяло родным Исырочжи. Даже находясь в самом центре города среди людей, он не сливался с ними, не слился и после окончания университета, и когда поступил на работу в городскую компанию.

Что для него значит Исырочжи? А вдруг он больше всего сожалеет не обо мне, а об Исырочжи? Если бы я не была родом из Исырочжи, был бы он рядом со мной?»

Ынсо посмотрела на ухо Сэ. Все еще виден тот шрам.

Сэ почувствовал пристальный взгляд Ынсо на своем ухе, закрыл его ладонью и усмехнулся.

Когда же это было? Помнится, тогда на дереве каркас только-только начали поспевать ягоды, а на самой его вершине какая-то птица свила гнездо и ухаживала за птенцами. Тогда Сэ и пообещал Ынсо достать одного птенчика и стал подниматься на самую верхушку дерева. Но уже почти у самого гнезда он сорвался и упал в глубокую яму под деревом. Падая и порвал ухо о ветку и несколько дней не ходил в школу.

Пока Сэ, закрывая окровавленное ухо рукой, выбирался из ямы, Ван с легкостью залез на дерево, вынул из гнезда птенца и вложил его в руки Ынсо.

– Как называлась та птица? – вспоминая прошлое, спросила Ынсо.

– Птенец, – ответил Сэ.

Видимо, Сэ тоже вспомнил этот случай, поэтому так быстро и ответил на вопрос, ответил и грустно улыбнулся. Она тоже улыбнулась, когда услышала в ответ «птенец».

– Он был такой красивый. Такой маленький.

Да, птенчик на самом деле был очень маленьким, таким маленьким, что через несколько дней умер.

Хотя Ван залез на дерево, достал птенца из гнезда и вручил Ынсо, червей для птенца ловил Сэ. Боясь, что он может улететь, он привязал к его ножке веревочку. Птенец не улетел, он даже ни разу и не попытался взлететь, а когда умер, именно Сэ похоронил его под хурмой.

«Здесь спит птенец», – кажется, так написал Сэ. Именно он сколотил из двух досок крест и подписал надгробные слова цветными карандашами.

Куда ни глянь, везде был Сэ. Когда Ынсо и ее брат Ису дрожали вдвоем в опустевшем доме, к ним приходил не кто иной, как Сэ, и сидел вместе с ними.

Началась проверка билетов на какой-то поезд, и сидевшие рядом с Ынсо люди стали вставать и подходить к контролеру.

«Да. Ты был везде и после того, как Ван покинул деревню, и после того, как я встретила его снова и с головой ушла в него».

В цепочке людей у выхода на платформу Ынсо заметила женщину с новорожденным младенцем за спиной, одной рукой она держала только-только начавшего ходить ребенка, а другой – огромную сумку.

«Куда едет эта женщина? Куда едут все эти люди?»

– Ты все еще не хочешь есть?

Молчание.

– Если есть время, пойдем недалеко поужинаем и поедешь домой.

– С чего это ты так говоришь?

– А что такого?

– Мог бы просто сказать, мол, давай поедим. А ты: «Если есть время»! Что это такое?

«А как я должен был сказать? – Сэ улыбнулся. – Уже давно я стал теряться в твоем присутствии. Любой твой жест говорит мне, что я опять что-то сделал не так. Ты сердитая, а я думаю, чем тебя рассердил, теряюсь в догадках от неизвестности. Я говорю с тобой, а вижу, что ты даже не слушаешь меня, вот и начинаю мучиться, как бы мне сказать самую простую фразу: ″Пойдем поедим″. Сказать, чтобы ты верно поняла».

– Можно тебя спросить кое о чем? – проговорил Сэ.

– О чем?

Молчание.

– О чем, я тебя спрашиваю?

– Может, это мне только кажется, но это случилось однажды совершенно неожиданно для меня…

Молчание.

– Сколько бы я ни думал, не понимаю, почему ты так внезапно стала предпочитать Вана…

Молчание.

– Раньше мы так все хорошо дружили… Ты никогда не отталкивала меня…

Выход на платформу открылся, и человек в униформе стал проверять билеты.

Не зная, что ответить на такой прямой вопрос, Ынсо отвела глаза в сторону и стала снова смотреть на женщину с маленькими детьми. Та передвинула младенца со спины к себе на бок и кормила его молоком из бутылочки.

– Я пойду, – не ответив на вопрос, она вскочила.

Сэ сидел и смотрел, как Ынсо торопливо вскочила, отвернулась от него и хотела уйти.

– Присядь-ка на минуту, – он взял ее за руку.

Молчание.

– Сядь, тебе говорю.

Ынсо как стояла, отвернувшись, так и села, на то же место. Она не смотрела на Сэ и сидела, опустив голову. Увидев Ынсо такой, у Сэ заболело сердце. Опущенная голова, без сомнения, означала твердый отказ, отказ говорить с ним.

«Я не понимаю, почему ты так внезапно стала предпочитать Вана мне… Сколько бы я ни думал, не понимаю…» – Слова Сэ камнем легли на сердце Ынсо.

Все-таки раньше ей было нетрудно предложить Вану поехать в Исырочжи. Один раз даже они с Ваном все-таки попытались ночным поездом съездить туда. Да, было такое. Но только один раз.

«А после… Ван заполнил все мое сердце».

– Извини, Ынсо, я не хотел об этом говорить.

Молчание.

– Но с какого-то времени рядом с тобой я стал нести всякую ерунду.

«Да, с какого-то времени перед тобой у меня начинает заплетаться язык, я не знаю, что тебе сказать. Когда, наконец, решусь что-то сказать, видя твое выражение, по которому не ясно, слушаешь ты меня или нет, теряю смысловую нить, кажется, что я несу всякую бессмыслицу. Но то, что я спросил тебя сейчас, я хотел во что бы то ни стало спросить у тебя».

Сэ посмотрел на Ынсо: она как села по его приказу, так и сидела, не поднимая головы.

– Я так не хотел. Я не хотел спрашивать внезапно. Но так долго терпел и ожидал момента, когда мог бы сделать это. Ну что ж, раз уж спросил, да в таком неудачном месте, где и голоса-то моего было не слышно, надо же спросить на вокзале… Ынсо!

Молчание.

– Раз уж я спросил и зря, то спрошу еще кое-что…

Молчание.

– Ты встречаешься с Ваном?

Ынсо на секунду слегка приподняла голову, посмотрела на Сэ и снова опустила. Потом снова подняла голову, но направила взгляд к выходу на платформы. Сэ оставалось только смотреть на ее затылок. Она теперь не сидела с виновато опущенной головой, Ынсо смотрела на выход. Сэ все сразу прекрасно понял. Если бы встречалась, неужели в ее облике было бы столько грусти и одиночества?

– Я тебя так внезапно спросил, ответишь ли ты мне?

Молчание.

– Хотя мне тяжело, но как было бы хорошо, если бы у тебя все наладилось с Ваном…

Услышав краем уха эти слова, Ынсо улыбнулась: «Это было зимой, когда мы с Ваном на поезде поехали в Исырочжи. Это было перед самым Рождеством, на улицах повсюду горели огни, звучали рождественские песни, падали снежинки».

Увидев, что Ынсо опять витает где-то в облаках и все дальше отдаляется от него, Сэ в отчаянии сжал руки: «Если бы она нашла свой путь, она не была бы такой… Она бы не была такой безжизненной…».

На мгновение Ынсо спустилась с небес на землю и заметила рядом с собой Сэ.

Это случилось, когда Ынсо окончила университет и уже три года работала на радиостанции сценаристом, Сэ и Ван вернулись из армии и тоже окончили университеты. Ван работал в своей первой компании, а Сэ, в ожидании распределения в школу, жил в Исырочжи.

Уже даже трудно припомнить, кто из них двоих предложил поехать в Исырочжи – Ван или Ынсо. Но той зимой они впервые поехали вместе ночным поездом.

Ынсо заметила, как Сэ беспокойно тер ладони.

– Не надо для меня так стараться… – сказала она и грустно улыбнулась.

Молчание.

«Вот именно. Не стоит стараться ради меня. Знаешь ли ты, что я думаю о тебе? Я ни капли не забочусь о тебе, а ты и не думаешь оставить меня. Ты надеешься быть рядом со мной, но также не уверен, брошу я тебя или нет. И, как ни странно, эта неопределенность движет тобой, заставляет держаться до конца».

Поезд проехал полпути от города до Исырочжи. За окнами поезда была темнота, лишь изредка, в самом конце темноты, мелькали огни домов. Смотря на них, Ынсо и Ван о чем-то болтали, и Ынсо незаметно заснула, а когда проснулась, Вана не было.

Сначала подумала, что он вышел в туалет или покурить, а может, подышать свежим воздухом и сейчас стоит в тамбуре вагона, подставив лицо ветру. Постоит и вернется.

Но Ван не приходил. Каждый раз, когда открывались двери вагона, впуская и выпуская пассажиров, она вздрагивала и смотрела в ту сторону. Поезд прошел две станции, а место рядом с ней оставалось пустым.

И только тогда Ынсо встала и стала ходить по вагонам, ища Вана. Но его нигде не было. Она искала его везде: среди спящих и среди жующих сушеных кальмаров пассажиров, среди читающих и играющих в карты. Вернувшись на прежнее место, она обессиленно рухнула в кресло. И тут только страшная мысль пришла в голову: Ван сошел с поезда, когда она дремала.

Ынсо была поражена: «Он бросил меня, оставил одну в поезде! Ушел, не задумываясь, а сам вернулся в город! – Ынсо недоумевала, искала оправдание этому и не сердилась на Вана. – Может, плохо искала.

Он вернется. Может, когда я снова засну, он снова окажется рядом, а потом еще будет спрашивать, когда это его не было рядом…» – надеясь на чудо, Ынсо попыталась заснуть, но Ван так и не вернулся, даже когда поезд дошел до станции Исырочжи.

Когда она сошла на своей станции, уже светало. Ынсо без сил упала на деревянную скамью в зале ожидания, но это упало не тело, а ее душа.

Зима. Раннее утро. Зал ожидания.

Протягивая замерзшие руки к угасающим опилкам в печке, Ынсо прикусила губу. Впервые она начала догадываться об отношении Вана к Исырочжи. Он ехал с подругой детства на родину, но на полпути бежал без оглядки. Сильнейшей болью в сердце, какой она никогда не испытывала еще на своем веку, отозвалось его бегство – бросить ее, спящую, в поезде. Она, оказывается, совсем не знает этого человека, который смог вот так с ней поступить. И тут, в зале ожидания, Ынсо вспомнились детство и мать.

Мать покинула дом, но однажды вернулась. Только от одного ощущения, что мать рядом, что она вернулась, на душе стало тепло и спокойно. Она была везде: топила печку, чтобы согреть пол, работала, не разгибаясь, на рисовых полях, хлопотала около колодца и глиняных горшков во дворе, копалась в кладовых и под хурмой, вокруг дома сеяла подсолнухи и высаживала белые лилии и гортензии… И всегда, как только садилось солнце, варила на ужин рис.

После захода солнца она шелушила ячмень в каменном горшке, очищенные зерна полоскала в воде до тех пор, пока вода не становилась прозрачной, затем смешивала его с рисом, наливала воды в чан ровно столько, чтобы вода над рисом покрывала обратную сторону ладони, и варила. Она набивала печку ветками, и чуть-чуть недоваренный рис доходил до готовности, поджариваясь на дне чана.

О, этот запах поджаренного риса!

Ынсо так любила и скучала по этому запаху, ей хотелось подойти в тот момент к матери, но она не могла позволить себе этого, боясь, как бы она снова не оставила их, уже навсегда.

– Ынсо! – Сэ приложил ладонь к своему лбу.

Место на платформе, где только что толпились люди для проверки билетов, опустело, словно после морского отлива. Служащий, пропустив людей, закрыл выход и прошел в здание кассы. Ынсо не упустила ни одного его движения вплоть до того, как он вынул из кармана платок и стал вытирать потный лоб, она пристально следила за ним, пока тот не ушел с улицы.

– Что мне делать? – спросил Сэ.

Молчание.

– М-м? Как мне быть?

«Он?» – только услышав звук голоса, Ынсо заметила Сэ. Он обхватил голову руками, глаз не было видно, был виден только длинный нос и осунувшиеся щеки:

– Ну скажи хоть что-нибудь. Скажи хотя бы, что мне делать? Я растерян, как никогда, и не знаю, как быть? Может, я могу что-то сделать для тебя, помочь тебе?

Молчание.

Ынсо как в тумане слушала Сэ. Внешне его спокойное лицо напомнило отца, которого уже не было на этом свете. Он всю жизнь ревновал мать. Когда она ушла, повсюду искал ее, а когда она сама вернулась, вместо того чтобы выгнать, дружелюбно принял, но так и не смог простить до самой своей смерти.

– Я могу выдержать, что ты так далека от меня, что, даже сидя рядом со мной сейчас, ты не замечаешь меня. Но что же мне делать, если я так беспокоюсь. Если ты будешь продолжать вот так сидеть, словно неживая, я умру.

Молчание.

– Но что для тебя мое состояние? Ничего… И все же я надеюсь, что я смогу что-нибудь сделать для тебя. Но сколько же мне еще сидеть и смотреть, ничего не предпринимая? Ынсо?! Я больше не могу смотреть на то, как ты шаг за шагом отступаешь от всего, что есть в жизни…

Слова Сэ задели Ынсо за живое, она вскинула голову.

«Я тоже не могу. Тоже не могу больше видеть, когда Ван, сидя со мной, витает непонятно где. Это я еще вынесу, но, когда вижу, что он теряет желание жить, не могу этого вынести. Я не помню, когда он в последний раз смеялся. Раньше думала, что могу его рассмешить, но вот и в этом стала сомневаться».

– Ынсо, я… Как бы было хорошо, если бы ты, как раньше, открыто, весело… даже пусть это будет и не рядом со мной, где угодно, ты бы вот так…

Молчание.

– Я уже и не помню, когда ты смеялась в последний раз. Раньше я знал, что могу тебя рассмешить, это было так просто. Еще не понимая, что ты уже далеко от меня, я мечтал услышать твой смех.

– Хватит!

Голос Ынсо прозвучал так громко, что две женщины, разговаривая неподалеку от них, одновременно обернулись в их сторону.

– Что это с нами? – Ынсо стало горько, и она крепко сжала руку Сэ. – Извини. Я хотела сказать, что я не могу иначе, но вырвалось «хватит».

Но разве поможешь словами? То, что происходит с нами – это судьба. Я вовсе не хочу быть одной. Еще с детства я не любила одиночество. Но знаешь, что самое смешное? Ван, который все время бросает меня одну, проник в мое сердце, но я при этом так одинока.

Если бы я любила тебя, все было бы просто, мне не пришлось бы быть больше одной. Но, как ни парадоксально, кто бы ни был рядом со мной, я чувствую, что всегда остаюсь одна.

Все из-за матери. Та, которая, казалось бы, должна уберечь меня от одиночества на этом свете, наоборот, сделала меня одинокой. Тебе не понять этого чувства голода. Да и откуда тебе знать?

В тот день, когда Ван бросил меня в поезде и я совсем одна сошла на станции Исырочжи, я поклялась, сидя в зале ожидания, во что бы то ни стало вернуть себе Вана.

Почему пообещала сделать это, не знаю. А может, все из-за одиночества, ведь я ни разу не позволила матери приблизиться к себе. Ван, как ни странно, похож на мою мать. Как бы мать ни была ласкова со мной, я ни разу не ответила на ее ласки, может, это оттого, что я перестала верить тем, кто хотя бы один раз бросил меня».

Ынсо убрала свою руку с руки Сэ.

«В душе было совсем по-другому на самом деле, но, когда мать была рядом, я не могла вымолвить и слова. Стоило мне очутиться перед ней, рот закрывался сам собой. Не оттого ли, что мне было странно и непривычно жить, делая вид, что мать никогда не покидала нас. Не оттого ли, что я думала тогда, как же можно жить вот так, нанеся прежде раны друг другу?»

Сэ посмотрел на свою одиноко лежащую руку, которую только что держала Ынсо, распрямился и снова склонился вперед.

– Иногда я думаю: что с нами станет потом? Иногда мне кажется, что когда-нибудь я смогу вытащить тебя из-за этой стены, которой ты себя окружила. Все равно найдется способ, как это сделать. Пока я не знаю как, но, как только узнаю, вытащу.

Но такие прозрения редки, пока все как в темноте.

Ынсо, если бы я только смог узнать, из-за чего ты так внезапно стала дорожить Ваном, я бы тогда тоже смог бы стать таким, как он… Вот так я иногда задумываюсь над всякой ерундой.

Ынсо встала:

– Я пойду.

По решительности, с которой были сказаны эти слова, и по ее выражению лица Сэ понял, что не сможет удерживать ее больше, и тоже встал. Ынсо быстрым шагом, словно спеша куда-то, начала удаляться от него. Сэ закинул за спину рюкзак и пошел за Ынсо, когда же поравнялся с ней, она пробормотала:

– Как-то ты рассказал мне историю о том, как один самолет упал ночью в пустыне. Пилот выжил, и ему пришлось ночевать среди песчаных дюн совсем одному.

Разразился мороз, завыли шакалы, было не различить, где небо, а где песок, но в таком безнадежном положении в ту ночь ему помогло выжить только воспоминание о детстве.

Эту историю ты мне сам рассказал. Хотя пилот совершенно потерял ориентир, он представил себе, в какой стороне должны быть его родные места, и лег на песок головой в ту сторону.

И всю ночь он вспоминал и вспоминал: вспоминал кваканье лягушек на болоте за домом, голос матери, зовущей к ужину на закате солнца.

Вспоминал еще и еще, и только так смог пережить ту страшную ночь. Мысль о близких людях, которые горячо верят, что он жив, спасла ему жизнь в ту страшную ночь. Все это рассказывал мне ты.

«Неужели ты помнишь эту историю?! – слушая пересказ, удивился Сэ. – Я уже думал, что ты совсем забыла, как мы с тобой раньше вместе проводили время. Видимо, я ошибался».

Они вышли из зала ожидания и по эскалатору спустились со второго этажа на первый, и уже перед самым выходом на вокзальную площадь остановились.

Дождь сплошной стеной поливал площадь. Было видно, что он лил так уже давно, – повсюду сверкали лужи. Если бы это было в ясный день, то везде на площади и по периметру желтых ограждений стоянок сидели бы люди, но теперь здесь пусто.

Дождь поливал и часы на башне, но можно было рассмотреть – стрелки показывали девять часов. Ынсо растерянно посмотрела на ливень – когда они приехали с набережной на вокзал, дождя не было – и подумала, что зря выбросила зонт.

На противоположной стороне площади из такси выскочил мужчина без зонтика и бросился бежать, но, хотя он и бежал что есть мочи, ему не удалось спастись от дождя. Он пробежал мимо Ынсо и Сэ в насквозь промокшей одежде, стряхивая капли дождя.

«Если бы я стала пилотом и мой самолет упал бы в пустыне… – Наблюдая за каплями дождя, медленно стекавшими с карнизов крыш на площадь, Ынсо грустно улыбнулась. – Что я хотела сказать Сэ, рассказывая все это? Ван, наверное, не знает, что эта история была рассказана мне Сэ. Но ведь и не только эта история…»

Ынсо стала замечать, что многие слова и истории, которые она услышала от Сэ, она в точности передавала Вану, совершенно не задумываясь. Получалось так: что бы она ни говорила Вану, это уже когда-то оказывалось рассказанным ей Сэ.

В прошлый раз у башни Чхомсондэ Ван сказал, что он все забыл: «Забыл, как выглядит Исырочжи и что произошло там. Я все забыл и не помню ничего о своем селе. Единственное, если я стану пилотом и упаду ночью в пустыне, то я лягу спать головой в сторону села, в котором я родился, – это и поможет мне выдержать ночь. Так я сделаю обязательно. Потому что для меня Исырочжи – это ты. Я могу сказать тебе только это».

Ынсо решила перебежать на другую сторону дороги, где была автобусная остановка, и шагнула вперед.

– Подожди немного. Я схожу куплю зонт, – Сэ попытался схватить за руку Ынсо, но она уже вышла под дождь. – Не уходи, Ынсо! – Сэ еще раз попытался удержать ее, но не смог и тоже оказался под проливным дождем рядом с ней. Дождь был таким сильным, что тут же промочил волосы и блузку Ынсо, руки и рубашку Сэ.

«Что же еще потом сказал Ван? Он говорил: ″Что удивительно, если я встречаю тебя, я нахожу самого себя – как бы ниточка за ниточкой прихожу в себя… А когда расстаюсь с тобой, кажется, что ты была лишь сном. От этого боюсь даже надеяться на что-либо в наших отношениях… Не понимаю, отчего только я стал человеком, причиняющим тебе боль? Неужели это все, что я могу тебе теперь сказать…″ – потом Ван сказал что-то еще… Ах, да, кажется, вот так: ″Душно, пойдем!″»

Ынсо ускорила шаг, потому что ей вдруг захотелось вылить на Сэ все, что ей пришлось услышать в тот день от Вана.

Она уже не раз ловила себя на том, что все красивые теплые слова, услышанные от Сэ в свой адрес, она с вдохновением передавала Вану. Но это было еще не все. Не отдавая отчета, а может быть и специально, она всю горечь и холодность, доставшуюся ей от Вана, ничего не изменяя и не стесняясь, изливала на Сэ. Хотя Ынсо поступала так в сердцах, она все же ловила себя на том, что делала это, желая подарить Вану все, что от всего сердца дарил ей Сэ, но зато Сэ возвращалось все, что Ван так бессердечно выплескивал на нее.

В тот день под башней Чхомсондэ Ынсо хотелось схватить Вана и спросить: «Почему же я не могу дарить тебе надежду? Почему ты страшишься этого? Ведь одна надежда на тебя подарила мне силу жить. Если эта надежда умрет, я заболею. Почему же ты не понимаешь этого?»

Ынсо хотела спросить и все ждала удобного момента, но побоялась того, что может ей ответить на это Ван, и так и не спросила. Вдруг она еще сумеет зажечь в нем искру надежды – той самой, которой он боится. Эти его слова неприятно холодили ее душу.

С каких-то пор стало случаться, когда они была наедине с Ваном и какой-нибудь вопрос терзал ее, поднимаясь к самому горлу и чуть не срываясь с языка, она все-таки не решалась спросить его об этом. Просто боялась, что он опять ответит ей твердым «нет».

Однажды услышав его твердое «нет», перед ее глазами все потемнело, и теперь она не решалась задать вопрос снова. Пусть даже те слова Вана, что он боится дать надежду на их отношения, и осели в ее душе холодным инеем, но ей будет лучше оставаться в неведении без его ответа.

Войдя в подземный переход, Ынсо и Ван почувствовали запах сырости, но, как только стали подниматься по ступеням, этот запах смешался с запахом дождя и исчез.

Как же так получается, что неопределенность поддерживает надежду?! И все равно, хотя это никак не укладывалось в голове, именно эта неопределенность давала Ынсо надежду. Но она все равно ни за что не хотела, чтобы и без того такую хрупкую надежду вытеснило душевное желание все отложить на это неопределенное «потом».

Добежав до автобусной остановки, Ынсо обернулась к Сэ. С его волос ручьем стекала вода, словно он только что поднял голову из таза с водой. Их глаза встретились. Сэ не выдержал взгляда Ынсо и опустил голову. Дождь без устали поливал его, Ынсо посмотрела и отвернулась. Если дождь будет и дальше так лить, дорога превратится в настоящее море: уже сейчас от проезжавших мимо автобусов исходили волны.

– На, возьми.

Ынсо вопросительно посмотрела, а Сэ достал из сумки розу и протянул ей.

«Неужели он нес ее столько времени, да еще под таким дождем?» – Ынсо взяла розу и тут же уронила на землю. Посмотрела, как дождь заливает розу, оторвала взгляд и взглянула на противоположную сторону дороги. Для нее все вокруг как будто исчезло и помутнело. Из-за дождя?

«Если бы я был пилотом и упал бы в пустыне, то лег бы головой в сторону Исырочжи и так бы провел ночь. Эту ночь именно ты поможешь мне пережить. Да, именно ты. Потому что для меня Исырочжи – это ты. Я могу тебе сказать только это, но зачем? Зачем я тебе это все говорю?»

Ынсо бросилась к пустому такси, стоявшему перед автобусом.

«И вправду, зачем мне все это? Хотя Ван сказал, что Исырочжи – это я. Но для меня Исырочжи – это ты, Ван. Разве это что-то может изменить между нами?»

Такси оказалось между прохожими, подгоняемыми дождем и автобусами. Таксист на мгновение повернулся в ее сторону спросить, куда ехать, а Ынсо, бросив: «Куда угодно», села в такси.

Уже из окна такси она увидела Сэ – он стоял под дождем, как загнанный зверь, совершенно одинокий, с рюкзаком за плечами.

Дождь не прекратился и тогда, когда такси остановилось у подъезда Ынсо. Капли, падая на крышу такси, тут же стекали ручьем. Вода была даже на сдаче, которую протянул таксист. Ынсо вышла из машины, какое-то время, задумавшись, постояла под дождем, потом пошла.

По привычке посмотрела на свои окна на седьмом этаже: в окнах рядом горел свет, а между этими ярко освещенными окнами проглядывали два темных окна – это были окна Ынсо и Хваён.

От холода Ынсо поежилась. Хотя стояло лето, под дождем было холодно. Может, поэтому свет, струящийся из освещенных окон, показался еще теплее, а темные окна стали еще холоднее. В дни без дождя на них виднелись тюль или опущенные бамбуковые занавески, но сейчас все окна были закрыты, и потому свет в них казался еще более манящим.

В каком-то окне зажегся свет, Ынсо присмотрелась и увидела только тень от абажура. Кто бы ни зажег свет, какие бы ссоры ни происходили за теми окнами, снаружи свет в окнах казался весьма дружелюбным.

«Дружелюбным? Да, конечно, дружелюбным».

Ынсо шла к своему подъезду, а промокшая насквозь юбка путалась в ногах, приходилось с каждым шагом отрывать ее от себя.

Свет в окнах всколыхнул осевшую на дне сердца тоску и отчетливо высветил его глубины, покрытые, как пылью, толстым слоем тоски.

В детстве в Исырочжи зажигали свет только два раза в день: на рассвете, когда начинали готовить завтрак, и на закате солнца, когда готовили ужин. Только два раза. Ису, который иногда имел привычку подремать до ужина, когда Ынсо зажигала свет, просыпался и порою путал надвигающиеся сумерки с ранним утром. Бывало так, что, ужиная, он думал, что завтракает, потом собирал свой портфель и шел в школу. Ынсо, разыгрывая его, говорила вслед: «Хорошего дня! Пока!» Ису, ничего не подозревая, выходил за ворота, шагал по дороге в сторону школы, но вдруг приходил в себя и возвращался домой, бурча: «Неужели все еще вечер?».

В Исырочжи, когда зажигали огни, свет приближающегося рассвета и свет сумерек были так похожи. Свет, зажженный на рассвете, тушили, когда начинало светать, а свет, зажженный во время заката солнца, тушили, когда в округе наступала кромешная тьма. Хотя время, когда выключали и включали свет, было совершенно разным: утро и вечер, – освещение было абсолютно одинаковым.

По этой же причине только один-единственный раз, когда вернулась мать, Ынсо плакала…

Неутешные слезы в тот час, когда нельзя было отличить света утра от света вечера, текли из нее рекой. Произошло это за день до весеннего школьного пикника.

Сидя на мару, Ынсо с беспокойством поглядывала то на небо, думая: лишь бы завтра не пошел дождь, то на мать, которая мыла рис около колодца, и как-то незаметно заснула. А когда проснулась, мать сидела на краю мару и зажигала фитиль керосиновой лампы, приподняв стекло. За ее спиной все было серо и туманно.

Ынсо подумала, что ночь она проспала и настало утро. Обрадовалась, что дождя нет, и засобиралась в школу. Схватила приготовленную сумку для пикника и чуть было не выскочила за ворота, как ее окликнула мать. Ынсо уже была посреди двора, она обернулась, посмотрев назад: мать уже зажгла лампу и встала на ноги:

– Еще не утро. Ты всего лишь немного поспала, сейчас только начинается вечер.

Ынсо огляделась вокруг: «Ах! И правда, свет сумерек не отличишь от света рассвета!»

Ынсо растерянно стояла посреди двора, держа сумку для пикника, и смотрела на мать, в руках которой горела керосиновая лампа.

Когда мать вернулась домой после продолжительного отсутствия, она изо всех сил старалась во благо семьи, но Ынсо только наблюдала за ней со стороны. Когда мать звала – подходила к ней, когда не звала – сидела вдалеке от нее. Даже после того, как Ынсо убедилась, что мать больше не собирается их покидать, она все равно вела себя по-прежнему. Почему-то она не могла подпустить мать к себе. Только один-единственный раз, в тот самый день, Ынсо бросилась к ней и обняла.

«Как же так! Время начала рассвета и начала сумерек так сильно похоже!»

Ынсо в порыве грустного сожаления бросилась на свет керосиновой лампы в руках матери и не познала того, что ей никогда не суждено было знать.

«Да, свет огня дружелюбен».

Ынсо направилась к лифту, но обернулась на улицу. Казалось, что дождь и не думал прекращаться. Скорее всего, он будет лить всю ночь напролет. Деревья от дождя шелестели и качались. Машины, утром уехавшие, вернулись на ночь и стояли под этими шелестящими и раскачивающимися деревьями.

Ынсо отбросила сумку для пикника, подбежала к матери, обняла ее за талию и заплакала навзрыд. А мать только стояла и смотрела на нее сверху вниз.

«Ах, если бы она наклонилась ко мне и обняла меня тогда… Если бы обняла, неужели мне стало бы лучше? Неужели?»

Слезы Ынсо мгновенно высохли, когда она осознала, что мать осталась неподвижна – она как стояла, так и продолжала стоять с керосиновой лампой в руках. У Ынсо промелькнула мысль: «Я одна обнимаю ее», – от этой мысли она быстро разжала руки на талии матери и посмотрела на огонь керосиновой лампы.

«До сих пор помню то расстояние между стоящей на мару матерью, с керосиновой лампой в руках, мной и сумкой для пикника посреди двора.

Помню, как я бросила сумку и подбежала к матери, а она так и продолжала стоять с лампой. Неужели, если бы она в тот момент поставила лампу на пол и обняла меня, я не была бы так холодна с ней?

И что только не придет мне в голову! – Ынсо передернула плечами и выпрямилась. – А был еще один случай, когда я плакала, уткнувшись лицом в колени матери. Тогда это тоже было из-за света».

В тот зимний день валил крупный снег. Он шел так густо, что полностью заслонил зимнее солнце. Ынсо возвращалась домой по новой дороге, и дорога казалась такой бесконечной, такой долгой. Пронизывающий ледяной ветер со снежной завесой дул так сильно, что щеки заледенели.

Переулок, ограда, двор, снежные сугробы, а поверх них еще сугробы и с ног валящий ветер. Было так холодно, что Ынсо, вбежав в дом, проскользнула сразу на кухню, где мать разводила огонь. Мать взяла в свои руки ручки Ынсо и протянула их к печке, бормоча:

– Ойго, какие ледышки! – потом подкинула еще веток. Ветки загорелись ярким пламенем. Я до сих пор помню тот огонь.

– Огонь прозрачен, как вода… Что такое я говорю? – мать сама удивилась нечаянно выскочившему неуместному сравнению и улыбнулась. В улыбке ее лицо исказилось.

«Да, прозрачен. Если долго на него смотреть, то видно все, как в воде. В качающемся пламени может высветиться лицо, по которому скучаешь, можешь увидеть отдельные эпизоды и то, что часто отбрасываешь на задний план. Если долго сидеть перед огнем, душа раскрывается, и можно заглянуть во все ее укромные уголки».

Пока мать держала красивые гладкие ручки дочери перед огнем и перебирала каждый ее пальчик, маленькая Ынсо вдруг уткнулась в колени матери. Мать ворошила ветки, трещавшие в огне, а слезы малышки промочили подол юбки…

Ынсо встряхнула головой. Почему-то каждый раз, когда она думала о матери, она вспоминала розы, которые всегда пышно цвели около колодца; вспоминала уток, куриц, собаку, которые портили эти розовые клумбы, сколько бы их ни гоняли.

Мать притянула Ынсо поближе к себе и про-шептала:

«Извини. Прошу, извини».

Если бы мать только не сказала этих слов! Если бы не сказала, Ынсо смогла бы быть теплее к ней. Но как только она услышала слова извинения, душа, совершенно растаявшая перед теплым огнем печки, снова закоченела. Мать, чувствуя, что дочь не может ее простить, не зная, что с этим делать, просто сказала «извини».

Но в тот миг Ынсо четко почувствовала эту дистанцию отчуждения и горечь обид – мгновенно подняла лицо с ее колен, оттолкнула мать и закрылась в своей комнате, а после этого случая уже ни разу не прикоснулась к ее рукам, лицу и коленям.

«В конце концов, за что ты просила прощения?»

Ынсо, раздражаясь, что приходится постоянно поправлять липнущую к ногам юбку, усмехнулась: «Да! А за что было извиняться-то? За то, что так бессердечно закрыла свое сердце? Я хотела приблизиться не к чужому человеку, а к своей родной матери… Хотела прикоснуться…

Как горько и обидно, что люди, которым еще бы долго жить вместе, из-за какого-то пустяка не могут взять друг друга за руки и посмотреть в глаза, а потом вдруг расходятся навсегда!»

«О чем только не думается! – Ынсо посмотрела на часы, было уже десять. – Сэ, наверное, все еще на вокзале».

Мысли о прошлом не оставляли ее в покое, тогда она, чтобы отвязаться от них, стала смотреть в окна:

«Свет в окне».

Она посмотрела на свое окно без света, и оно показалось ей чужим. Ей нравилось смотреть на освещенные окна. С какого-то времени, выходя из дома, она стала специально оставлять свет включенным. Иногда, даже войдя в лифт, думала: «Не забыла ли я оставить свет включенным?». Возвращалась, чтобы проверить, и только тогда уходила.

Когда приходилось поздно возвращаться домой, Ынсо даже подпрыгивала от радости, видя в своем окне свет, пусть ею и включенный. В тот момент она понимала чувства спешащих домой людей, которые несут угощение для домашних.

Но потом перестала включать свет, выходя, – больше не хотелось обманывать свое сердце. Если вначале ее глаза горели, когда она смотрела на освещенное окно, стараясь не помнить, что сама оставила свет включенным, то вскоре она перестала этому радоваться: «Да это же я включила свет…»

Свет – это что-то теплое, ему радуются, ведь для кого-то его включили. А если его включать специально перед выходом, это производит впечатление другого рода – ощущение пустоты.

«В моем доме нет никого, кто мог бы включить свет. Я его включила, я его и должна выключить».

А еще свет, видимо, был создан для ночной темноты. Когда Ынсо возвращалась домой поздно вечером и смотрела снизу на свет в своем окне – самой же и включенный, от него все равно теплело на душе. Но когда возвращалась домой до захода солнца, то свет от включенной флуоресцентной лампы казался инородной субстанцией и вызывал странное ощущение: в этом свете быт казался таким убогим.

Вернувшись как-то домой, в комнату, в которой утром оставила свет, она стала наводить порядок, собирая то тут, то там разбросанные в утренней спешке вещи: полотенце, носки, – и вдруг почувствовала, что эта комната какая-то чужая, и она в ней тоже чужая, что она оказалась в совершенно незнакомом для нее месте.

После этого случая Ынсо стала выключать свет, уходя из дома. Но временное увлечение, видимо, вошло в привычку: накинув на плечо сумку и открывая дверь перед выходом, она машинально тянулась к выключателю и, поймав себя на этом, опускала руку, слегка прикусывая губу.

Лифт спустился с девятого этажа и открылся перед ней, она вошла в кабинку и вновь стала одергивать с колен сырую юбку, но, как бы ни старалась, та снова прилипала к ногам; так и поднялась до седьмого этажа.

В коридоре без света было так темно, что Ынсо протянула руку к настенному выключателю, но передумала. Прошла по темному коридору к своей двери, достала из сумки ключ и вдруг замерла – из квартиры Хваён доносился звук, похожий на плач. Сначала Ынсо подумала, что ей показалось, и снова прислушалась, уже вставляя ключ в замочную скважину.

Она не ошиблась. Не нужно было даже прислушиваться: Хваён не плакала, а рыдала в отчаянии.

«Она что, плачет, включив телевизор?»

На фоне плача слышалось:

– Как ты мог поступить так со мной?! Как ты мог?! – Это был голос актрисы. – Отвечай же! Отвечай, тебе говорю! Как ты мог со мной так поступить?!

«У всех бывают минуты, когда хочется вот так поплакать». Ынсо повернула ключ и опять остановилась.

– А я? Отвечай! Что делать мне?!

«Она что, не одна?»

Казалось, что Хваён была доведена до отчаяния и, не отпуская кого-то, требовала от этого некто ответа.

– Что я такого сделала? Почему ты так со мной поступаешь? В чем я виновата? Отвечай! – продолжала Хваён сквозь рыдания. – Что мне делать?!

Казалось, что Хваён кричала на кого-то, но присутствие другого человека ни в чем не проявлялось. Плач еще больше усилился.

«Она, что ли, одна так плачет?!» – Ынсо подошла к дверям квартиры Хваён, хотела постучать, но не посмела и снова вернулась к себе.

– Если я в чем-то виновата, скажи, я больше не буду так делать…

Хваён была не одна – это очевидно, рядом с ней был другой человек.

Под ее отчаянные всхлипывания Ынсо открыла дверь своей квартиры и вошла к себе. Открыла окно, и сразу же в комнату ворвался шум дождя. Она стала смотреть вниз, на площадь, так простояла минут тридцать. Вдруг от удивления ее глаза округлились: какая-то женщина выбежала под дождь и побежала в сторону припаркованных машин.

«Она что? Босиком?» Обуви на ногах не было видно. Ынсо пригляделась: это была Хваён. На какое-то время Хваён замешкалась под дождем, потом завела машину, выехала с парковки и исчезла из виду.