Ынсо все ждала и ждала зеленого светофора, но поскольку он все никак не загорался, решила перейти дорогу на красный свет, и уже выставила ногу на проезжую часть, как ноги подкосились, и она рухнула у светофора. Еще долго она неподвижно сидела на бордюре между проезжей частью и тротуаром.

Надвигалась глубокая ночь, людей становилось все меньше, на красный свет неисправного светофора проезжали единицы машин. Неподалеку стоял с виду пьяный мужчина средних лет, опустив голову, что-то бормотал себе под нос, размахивая руками.

Ынсо так сильно устала, словно проделала далекий путь и была не в силах подняться, она все продолжала сидеть на том же месте. «Надо вставать», – пыталась заставить себя она, но понапрасну.

Она подняла голову и посмотрела на небо – над зданиями нависла туманная пустота; затем снова опустила глаза, по всему телу прошла дрожь. Еще недавно со лба градом катился пот, а тут задрожали губы:

«Что мне теперь делать?» – на глаза навернулись крупные слезы, она обхватила колени руками и почувствовала, что кто-то тормошит ее плечи:

– Ынсо? Это вы?

Это была Хваён. Она стояла на дороге под светом светофора и с удивлением смотрела на Ынсо, потом села рядом и заглянула ей в лицо.

– Почему вы тут сидите? – Хваён с удивлением осмотрела дрожащую Ынсо. – Ну что вы! – она взяла руки Ынсо в свои. – Что случилось? – не успокаивалась Хваён. Она поставила полиэтиленовый мешочек, который держала в руках, и погладила Ынсо по лицу. – Почему вы так дрожите? Холодно? Давайте вставайте! Я отвезу вас домой.

Хваён, поддерживая Ынсо, перевела ее через дорогу, а мешочек Хваён и сумочка Ынсо так и остались лежать позади. Пока они переходили дорогу, на светофоре все также горел красный свет.

Только перед дверьми лифта Хваён вспомнила, что оставила свой мешочек около светофорного столба, а потом заметила, что и на плече Ынсо не было сумочки.

– Постойте немного вот здесь. – Хваён прислонила Ынсо к стене около лифта и повернулась, чтобы идти, как Ынсо взяла ее за руку:

– Куда вы?

Хваён посмотрела в лицо Ынсо и тепло улыбнулась:

– Никуда, просто мы оставили под светофором вашу сумочку и мою картошку. Подождите, я быстро. С картошкой-то ничего не станет, а вот сумочку надо принести, не забрал бы кто, как вы без нее? Подождите меня здесь. Или хотите подняться домой?

– Нет, – Ынсо мотнула головой.

Хваён прислонила Ынсо поудобнее к стене и побежала в обратную сторону. Провожая взглядом убегающую подругу, Ынсо соскользнула вниз по стене, скрестив ноги.

Она сидела и ждала, когда снова появится Хваён. Пытаясь унять дрожь и заставляя себя держать слипающиеся глаза открытыми, она думала: «Отчего же так холодно?» – и это была последняя мысль, которая мелькнула у нее в голове.

Лифт ли это? А может, это и кабинка фуникулера, зависшего в горах, не важно что, – но оно поднималось вверх и вдруг остановилось. Внутри, кроме Ынсо, не было никого. То, что она была здесь одна, показалось странным. На мгновение двери открылись, и Ынсо высунула голову наружу, но дверь с силой захлопнулась, и голову зажало между створками. Снаружи была темнота. Лифт ли, фуникулер ли – она чувствовала, что висела в воздухе. Стеклянная, а может и алюминиевая, дверь не открывалась. Чем больше она старалась высвободить свое лицо, тем больше оно искажалось и мялось. А неподалеку кто-то стоял и наблюдал за ее мучениями. Этот кто-то смеялся. Ынсо, пытаясь разглядеть это лицо, перестала моргать. Этот некто только стоял и смеялся, наблюдая, как сильно расплющивается лицо Ынсо. Как ни странно, у человека, преследовавшего ее, шевелился только рот, но у него не было ни глаз, ни носа, ни щек.

– Я скоро превращусь в лепешку, а вам смешно! – Ынсо мучалась не столько из-за разрывающегося на части лица, а потому, что кто-то смотрел на ее мучения и смеялся.

– Вытащите меня отсюда! – взывала она, но этот кто-то продолжал стоять.

Сквозь смех промелькнуло, наконец, чье-то лицо. До этого она не могла распознать, кто это был, и все время недоумевала: «Да кто же это, в конце концов, так смеется?!» Временами это лицо напоминало лицо матери, временами – лицо брата Ису, а в какой-то момент она узнавала даже свое собственное. Но лицо, которое смеялось над ней, без глаз, без носа и безо рта, оказалось не чьим иным, как лицом Вана.

Ынсо открыла глаза. Увидела потолок, на нем медленно проявился рисунок в цветочек. Увидела белую скатерть с кружевной каемкой, круглые в деревянной оправе часы, и только потом поняла, что проснулась не в своей комнате.

Она подняла руки и потрогала лицо. Хоть она и проснулась, но ей все еще казалось, что сон продолжается и она никак не может опомниться от него.

Ей все казалось, что лицо расплющено в непонятных стеклянных или алюминиевых дверях странной кабинки, зависшей в воздухе, и она продолжала ощупывать свое лицо. Вспомнила образ Вана во сне и почувствовала, как страшно устала, но тут перед ней появилась голова радостно улыбающейся Хваён:

– Очнулись?

Ынсо вздрогнула и попыталась приподняться на руках, но Хваён снова уложила ее в кровать.

– Не двигайтесь. Все хорошо. – Хваён повернула ее на бок, а сама встала и принесла кружку. – Выпейте-ка. Это отвар из жужубы с медом.

Ынсо протянула руку, но Хваён сама, придерживая за спину, приложила кружку к ее губам.

– Знаете, я ради вас растопила две коробки льда из морозильника. – Хваён подняла две пустые коробки, стоявшие около кровати на полу, и показала их Ынсо.

– Где я?

– У меня дома.

Молчание.

– Вы все время кричали. Просили вытащить вас!

Молчание.

– Знаете, как я беспокоилась! Когда вернулась с вашей сумочкой и моей картошкой, то увидела вас спящей около лифта у стены. Я вас потрясла, но вы не просыпались, я кое-как на спине дотащила вас до моей квартиры, но вы так и не пришли в себя.

Казалось, что вы не спите, а бредите. – Глаза Хваён были наполнены тревогой, видно было, что она действительно перепугалась, потом улыбнулась и продолжала: – Вы все время дрожали, как будто от холода, а лоб был горячий. Вот посмотрите, я достала зимнее одеяло и укрыла вас, только тогда вы перестали дрожать. Укрыла вас теплым одеялом, а на лоб положила мешочек со льдом и меняла его несколько раз. Я металась по комнате и не знала, вызвать скорую помощь или нет, но тут вы проснулись.

Ынсо выпила отвар до дна. Хваён подняла стоявший рядом чайник, снова наполнила чашку и приложила к губам Ынсо.

– Попейте еще. От жара вы потеряли много жидкости.

Увидев, как Ынсо послушно выпила второй стакан отвара, Хваён радостно улыбнулась, поставила поднос с кружкой на стол и встала.

За спиной Хваён что-то мелькнуло, Ынсо заметила на настенной полке рамку с фотографией, на ней был изображен улыбающийся новорожденный ребенок в распашонке.

Вернувшись, Хваён увидела, что Ынсо рассматривает фотографию, и улыбнулась:

– Мой.

Молчание.

– Сейчас… он уже большой должен быть. Я его только таким и видела, как на фотографии.

Когда Хваён поймала на себе вопросительный и в то же время удивленный взгляд Ынсо, то рассмеялась, наклонившись вперед, а затем рассказала с такой легкостью, как будто ничего особенного и не случилось.

– Не смущайтесь. Поначалу я так не рассказывала, я совсем не могла об этом говорить, не могла даже смотреть на эту фотографию, а не то чтобы выставить ее, как сейчас. Сначала любой звук напоминал мне детский плач: проезжала ли машина, скрипели ли ножницы при стрижке волос, работала ли стиральная машина, и даже звук кипящей воды в чайнике казался детским плачем.

Можете ли вы себе представить, насколько ужасно было мое состояние? И вот однажды я не смогла даже вспомнить его лица, тогда я поставила фотографию, которую прятала после всего случившегося в книге.

Но что толку, если подумать, что сейчас он совсем другой…

Хваён положила свою руку на лоб Ынсо, ей передалось тепло ее ладони:

– Температура уже спала. Все еще холодно? Вы знаете, что лежите под зимним одеялом?

Ынсо беззвучно засмеялась, накрывшись с головой. Хваён со всех сторон подоткнула под нее края одеяла.

– Раз вы лежите под теплым одеялом и вам не жарко, значит, дрожь еще не прошла. Видимо, вы сильно переутомились. Что вы такое могли делать, раз захворали в такую жару?

Ынсо молчала.

Хваён зевнула и прилегла рядом с Ынсо.

– Постарайтесь снова заснуть. Я тоже посплю здесь, рядом с вами.

Под теплым одеялом Хваён было жарко, и она легла поверх него.

– Который сейчас час? – спросила Ынсо.

– Три часа.

– Ночи?

– Конечно, ночи.

– И вы из-за меня до сих пор не спали?

– Сон не главное. Знали бы вы, сколько страха я из-за вас натерпелась…

Хваён еще что-то хотела сказать, но замолчала, не вставая с кровати, открыла тумбочку в изголовье и достала сигарету. Зажгла коричневую зажигалку, похожую на гравий с дороги, прикурила, глубоко затянулась и выдохнула.

Ынсо приподнялась. Хваён с сигаретой во рту посмотрела на нее.

– Хватит уже, я, наверное, пойду домой, – сказала Ынсо.

Молчание.

– Как я могу… за такую неожиданную… неоценимую помощь…

Ынсо еще не успела договорить, как Хваён, затушив сигарету о пепельницу, снова уложила ее в постель.

– Просто поспите и ни о чем не думайте, а утром пойдете. Вдруг у вас снова поднимется температура, да и дрожь еще не прошла… Нехорошо быть одной в таком состоянии. Кто знает, может, мне еще придется прийти к вам домой… – Хваён засмеялась, не договорив. – Все может быть. Прошлой весной я заметила, когда приходила к вам, что у вас односпальная кровать, и вам из-за меня пришлось спать на полу. А на моей двуспальной кровати мы легко поместимся. Просто спите, а я побуду рядом.

Молчание.

– Не спится?

Молчание.

– Тогда давайте поговорим, а за разговором и не заметим, как уснем.

Ынсо передумала уходить и снова залезла под одеяло, натянув его по самое горло, подоткнула его под себя – ее действительно еще трясло.

– Что вам приснилось?

– Приснилось?

– Какой-то неприятный или страшный сон? Вы кричали: «Пожалуйста, вытащите меня отсюда!» Кричали и плакали.

Молчание.

– Хотите знать, что я чувствовала, наблюдая, как вы бредите во сне?

«Я говорю во сне? – Ынсо на мгновение закрыла лицо ладонями. – Все тот же сон».

Она часто видела сон про фуникулер, про двери, которые давили ее лицо.

Когда спала одна, она не знала, что с ней происходит во время сна. Только утром, когда чистила зубы и глядела в зеркало, замечала сильно распухшие глаза.

«Значит, я плакала во сне. Но чтобы говорить?!»

– Знаете, а я начала испытывать к вам родственные чувства. Хочется взять вас за руки, хочется обнять… На лице спящего человека отражается то одиночество, с которым он появляется при рождении на свет. Поэтому, я так считаю, нельзя смотреть на человека, которого собираешься возненавидеть, когда он спит. Если хоть раз увидишь человека спящим, каким бы он ни был, никогда больше не сможешь возненавидеть его. Просто не получится. Особо отмечу, вы не сможете возненавидеть и того, кто во сне не может расслабить морщины на лбу.

Молчание.

– Я так испугалась, когда во сне вы стали кричать: «Пожалуйста, пожалуйста!» А потом махать руками и плакать. В тот момент вы напомнили мне мою младшую сестру. Вы, может, и не помните, но вы взяли мои руки и все время гладили ими по своей груди. Погладите и опять плачете.

Молчание.

– Я, наверное, тоже плачу во сне. Иногда по утрам я встаю с опухшими глазами.

Молчание.

– Я не знаю, как я плачу или что говорю, когда сплю. Но бывают дни, когда я вижу похожие сны, а на следующее утро у меня обязательно опухшие глаза.

«Похожие сны?» – Ынсо достала из-под одеяла руку и сжала руку Хваён.

– А что за сон?

– Сон, когда я не могу узнать своего ребенка. Я слышу, как он зовет меня: «Мама, мама!» Но когда я оглядываюсь, я вижу, как ко мне бегут дети, много детей, а я не знаю, кто из них мой ребенок… Во сне я так мучаюсь, словно нахожусь в кромешной тьме среди этих детей.

Хваён положила свою руку поверх руки Ынсо, державшей ее другую руку, потом замолчала и тяжело вздохнула:

– Я понимаю, к чему мне снится этот сон. После его рождения я была вместе с ним всего-то двадцать один день…

Прошло месяцев шесть с тех пор, как нас разлучили, и, когда я видела на улице детей его возраста в коляске, я думала: «Мой малыш тоже уже такой».

Спустя год, когда я приходила на празднование годика детей знакомых, внешне я улыбалась и поздравляла их, но в душе рыдала: «Мой малыш тоже уже так вырос».

Прошло два года, я смотрела на детей лет двух и думала то же самое: «Мой малыш тоже уже так вырос…»

Вот так я и жила. Во сне мне все снятся подросшие дети, к которым я раньше присматривалась и заглядывала в глаза, сравнивая со своим ребенком.

Шестимесячный ребенок в коляске, годовалый ребенок на празднике, двухлетний на улице с мамой…

Когда Хваён рассказывала все это, она не отрываясь смотрела на фотографию в рамке, стоящую на полке. Потом Хваён повернулась на бок, подняла голову и посмотрела на Ынсо:

– А вы? Почему вы такая грустная?

Молчание.

– Не помните?

– Что?

– Когда я привела вас сюда, вы так сильно дрожали, что я достала теплое одеяло и укрыла вас. Потом влажным платком вытерла вам лицо, и уже подумала, что вы уснули, как вдруг вы широко открыли глаза… и бросились ко мне на грудь.

Молчание.

– А потом сказали: «Мне очень грустно!»

Ынсо выпустила руку Хваён. Когда рука освободилась, Хваён легла на спину и стала смотреть в потолок, снова достала сигарету и прикурила, протянула руку и выключила настольную лампу у изголовья. Неожиданно в темноте ничего не стало видно.

– Из-за кого вы так грустите?

Молчание.

– Если не хотите рассказывать, можете и не говорить. Выспитесь сначала. Когда утром встанете, будет легче. Сегодня все так грустно, а завтра будет совершенно другое чувство. Может, именно по этой причине и надо успокаиваться время от времени.

На какое-то время они замолчали. Ынсо почувствовала себя неловко перед Хваён – та рассказала ей все про своего ребенка, а она не знала, как и с чего начать свой рассказ.

– Спите? – спросила Ынсо.

– Нет, – ответила Хваён и в темноте протянула руку, чтобы потрогать лоб Ынсо.

Хваён хотела убрать руку, когда Ынсо взяла ее и прижала к своей груди:

– Его руки всегда пахли сигаретами.

От таких неожиданных слов Хваён сначала растерялась:

– Что?.. А-а! – протянула она, а потом замолчала.

Ынсо услышала во тьме, как Хваён на мгновение повернулась к ней лицом и, снова повернув голову прямо, стала смотреть в потолок.

– Вы, может быть, даже видели его. Помните тот весенний день? На скамейке перед квартирами на площадке?

– Помню. Это было воскресенье. Я шла в сауну… В тот день вы тоже… – Не договорив, Хваён замолчала.

– В тот день я тоже плакала? – Когда Ынсо без затруднений закончила ее фразу, Хваён сказала, обратив тяжелый выдох в легкий смех:

– Да, вы тоже плакали.

– Но это не тот человек, из-за которого стоит плакать.

Молчание.

– Я люблю его. Пусть он больше не любит меня, но я его люблю… Странно, правда? Чем больше он отдалялся от меня, тем дороже для меня становился… С того весеннего дня, с того момента, когда я поняла, что я больше ничего не могу сделать для него, мне, наоборот, захотелось во что бы то ни стало заботиться о нем… Но постепенно дел, которые я придумывала ради него, становилось все меньше и меньше. Ощущали ли вы когда-нибудь грусть потому, что уже не можете встретиться с любимым, что вам больше ничего не остается, как только глупо сидеть без дела или бродить без всякой цели, спотыкаться или врезаться в стеклянные двери?

Хваён подняла свою руку с груди Ынсо, просунув под ее голову, притянула к себе.

– Иногда душа так изнемогала, что не раз появлялось желание бросить заботиться о нем, выкинуть из своего сердца. – В темноте Ынсо слегка прикусила губу. Это была чистая правда, она не хотела быть для Вана обузой и собиралась убить свою привязанность к нему.

«А Ван, да, тот самый Ван, хорошо понимая мои чувства, в момент становился холодным и не замечал меня. А я… – Ынсо грустно улыбнулась. – А я снова и снова пыталась обратить его внимание на себя, на время забывалась от страданий и жила, забывалась и жила…

Люди привыкают не только ко всему хорошему. Да, так бывает. Так и я привыкла к своим мучительным мыслям, к своей грусти. Даже если я и не сошлась с ним, даже если он на самом деле уйдет из моей жизни…»

Ынсо задумалась, что сказать дальше Хваён, но мысли не приходили, поэтому попыталась сказать ей, нет, скорее себе самой, что-нибудь вразумительное.

– Я больше не могла с ним встречаться. Когда его душа куда-то удалялась от меня… я теряла всякую уверенность, избегая конфликтов, крутилась на одном и том же месте, и вот так дожила до сегодняшнего дня…

«Да, это случилось со мной. Я перестала жить ожиданием, что Ван станет прежним по отношению ко мне. А когда надеялась на это, только теряла себя. То, что я узнала о его свадьбе сегодня, вовсе не было неожиданностью для меня. Его свадьба была предсказуема, я давно предчувствовала, что это случится».

– Прекрасно понимая, что больше не могу удержать его, я прихожу в ужас от мысли, что все-таки не могу оборвать все нити, связывающие нас.

В темноте Ынсо прикусила свою губу. Она понимала, что сохранять такие отношения с Ваном так же опасно, как играть с огнем, но ей не хватало силы воли отпустить его, начать жить без него.

Ынсо понимала, что, как бы ни было больно, с Ваном ее связывает тонкая ниточка, которая и является единственным источником ее жизненных сил, понимала, что этой ниточки было достаточно, чтобы выдержать месяцы без него, а потом за одну короткую встречу набраться новых сил, чтобы простить его и жить дальше.

Она опять почувствовала в груди начало нового прилива тоски и, чтобы успокоиться, повернулась на бок. Лежавшая на ее груди рука Хваён соскользнула на пол.

– Я не думала, что мы так быстро расстанемся. Сейчас не осталось ничего, что бы я могла для него сделать. От этого становится грустно. А моя душа ведь навсегда связана с ним… – Ынсо замолчала.

Хваён положила свою руку теперь уже на спину Ынсо и рисовала круги и квадраты. После долгого молчания Хваён проговорила низким голосом:

– Видимо, вы с ним вместе провели свое детство? – Ее голос звучал совсем рядом, можно было дотянуться до нее рукой, но голос казался Ынсо далеким и звучал как эхо, словно в далеких-далеких горах.

– Как вы узнали?

– Потому что нельзя так любить, если не растешь вместе.

– Я часто задавалась вопросом, любила ли я его безусловно все это время, точно так же как в детстве? Сомневалась еще, любовь ли это? Но все сомнения исчезли, когда я представила себе, что он женится и у него будут дети от другой женщины. От одной этой мысли мне стало невыносимо больно. Даже сейчас я никак не могу заставить себя поверить, что он вправду женится. А когда я начинаю думать, что у него будут дети от другой женщины, мне хочется провалиться сквозь землю.

Хваён притянула к себе Ынсо и обняла ее:

– Мне было шесть лет, когда меня отправили жить к тете. Никто ничего мне не объяснил, но в один день я потеряла обоих родителей. Как это случилось, я не помню, помню только, что наш дом находился в здании больницы и помню большое пламя – бушующий огонь, пожирающий наш дом. Помню только, как кто-то выхватил меня из огня и выбросил наружу. Больше в памяти не осталось ничего. А когда я очнулась с обожженной спиной, то была уже в доме тети. Мои родители так больше и не пришли… Потрогайте-ка вот тут. Это след от ожога, который я получила в тот день.

Хваён, высвободив Ынсо из своих объятий, взяла ее руку, просунула под свою одежду и дала потрогать спину. Прикоснувшись, Ынсо тут же сжала ладонь в кулак – настолько ужасны были ее шрамы: вся спина была в рубцах – не было ни одного гладкого места.

– Я думаю, что эти шрамы остались после того пожара. Никто мне ничего подробно не рассказывал.

Молчание.

– Тетя была очень строгой не только ко мне, ко всем. Иногда она закрывала меня одну на чердаке. Так она наказывала не одну меня, но и своих детей – моих двоюродных братьев и сестер, если они делали что-то недостойное в ее понимании. Единственная разница была в том, что, закрыв меня, тетя частенько забывала об этом, а чердак был высокий, темный и страшный. У меня был двоюродный брат на три года старше меня. Однажды, чтобы высвободить меня, он залез ночью на чердак, а я, перепугавшись, накинулась на него с кулаками.

Хваён слегка вздрогнула, Ынсо убрала руку со спины Хваён и, подумав, куда бы ее положить, помешкав, опустила руку на кровать.

– Да, правда, я так его отколотила! Лицо, грудь, плечи… сильно-сильно… а потом ревела у него в объятиях.

Ынсо так же, как это делала недавно Хваён, положила свою руку ей под голову и придвинула ее к себе.

– После того случая я думала, что полюбила его. Даже не так. Поначалу я еще его не любила, просто он оберегал меня. Потому что только он один залезал ко мне на чердак. С шести лет, когда мне становилось страшно, я всегда думала о нем. Вот мне и стало казаться, что это любовь. А когда постоянно думаешь о чем-то, начинаешь верить в это, начинаешь жить этим, дышать…

Молчание.

– Спите?

– Нет.

– Когда я ложилась спать или просыпалась, все время думала о нем. Особенно по утрам, после пробуждения, когда находишься еще в полусонном состоянии и только начинаешь ощущать этот мир, в этот момент ко мне приходила жалостливая мысль, что я одна-одинешенька на всем белом свете. Я сразу начинала думать о нем, и это меня успокаивало. Я верила в него, как в библейского персонажа, верила, что он спасет меня от любых невзгод. Я жила и дышала им, пока не поступила в старшие классы.

Молчание.

– Когда мне исполнилось двадцать лет, я родила от него ребенка… Всем сказали, что ребенок дядин, якобы он нагулял на стороне… И теперь он живет с ними, как их дитя… Не знаю, какое наследство оставили мне родители, но тогда тетя заплатила за мою учебу на парикмахера, а потом купила мне парикмахерскую и эту квартиру…

– А после вы с ним больше не встречались?

Молчание.

– Совсем не было вестей от него?

– Это я о себе ничего ему не сообщала… Но с прошлого года он стал приходить ко мне. Я думала, что хорошо спряталась от него, а он все-таки нашел меня. Он уже пришел из армии, начал работать… Теперь-то я знаю, что в этом мире он единственный дорогой мне человек. Я поняла это только теперь, а до этого по нескольку часов держала его за дверью, а в итоге все равно впускала. А теперь он бьет меня кулаками, потом плачет и обнимает.

Хваён издала странный звук, не похожий ни на плач, ни на смех. Ей больше нечего было добавить, и спустя минуту безмолвия, как будто насмехаясь, сказала:

– И такое с людьми случается, Ынсо. Когда мы встречаемся, нам так жалко друг друга, но, поскольку мы ничего не можем сделать друг для друга, мы только причиняем себе боль, а расстаться не можем.

Хваён замолчала, а потом, как будто обращаясь к кому-то, задумчиво проговорила:

– Я часто спрашиваю себя, на самом ли деле я люблю его – своего брата?

Правда ли боюсь начинать все сначала? Хотя я и делаю вид, что отталкиваю его, но одновременно и принимаю… Да, с одной стороны, мне страшно все начинать с чистого листа. Но каждый день я обещаю себе, что с ним нельзя… нельзя с ним больше видеться… Нельзя! Больше не буду с ним встречаться.

Хотя Хваён и говорила, что больше не хочет его видеть, Ынсо понимала, что она никогда не сможет с ним расстаться, и Хваён, словно догадываясь об этом, продолжала:

– Я жила с надеждой о нем двадцать лет, ровно столько мне потребовалось, чтобы расстаться с ним… А сколько времени вы знаете своего мужчину? Во всяком случае, необходимо как можно скорее понять… Понять, что среди многих людей на свете он единственный для вас. Мне надо было осознать это раньше, но я опоздала. Хотела все вернуть назад, но уже так далеко зашла, что не смогла найти обратный путь…

Голос Хваён задрожал, как в тот весенний день:

– Бывает такое… Бывает… – все повторяла и повторяла она, бормоча, – бывает…

– Спите? – спросила через некоторое время Ынсо, но ответа не последовало.

В темноте Ынсо приложила свою ладонь к лицу Хваён, и она стала влажной от слез. Ынсо лежала тихо и чувствовала, как сквозь дыхание Хваён иногда прорываются редкие всхлипывания, и уже подумала, что пора вернуться домой. Она попыталась вытащить руку из-под головы Хваён, когда та, повернувшись, пробормотала:

– А бывает, что иногда мне кто-то говорит:

«Прорывайся и выходи. Прорывайся и выходи…»

Тогда Ынсо глубже просунула руку под голову Хваён, легла поудобнее, крепко обняла ее и подумала, засыпая:

«Говоришь, надо прорываться?»