Нельзя сказать, что герой не пробует разорвать эту душную паутину. Время от времени он пытается возражать против наиболее одиозных и явно надуманных формулировок: что-то такое мычит, корежится, мелко трясет ладонями. В какой-то момент, собравшись с силами, даже вполне осмысленно заявляет, что это – полная чушь, бред сивого мерина. Ни один здравомыслящий человек в нее не поверит. Заканчивается это каждый раз одинаково. Кто-либо из охранников бьет его кулаком сбоку. Вспыхивают звезды боли, мир опрокидывается. Поднятый с пола герой немедленно подтверждает все, что только что отрицал. Впрочем, он не так уж и протестует. Та же слабость, тот же потный испуг, что смяли его уже в начале допроса, теперь подсказывают спасительное оправдание. Внятный голос шепчет откуда-то из глубины, что пусть кошмар превратился в реальность, но это не навсегда. Ночь когда-нибудь завершится, стрелки часов не останавливаются ни на мгновение, с рассветом, как он помнит из документов, демоны вернутся туда, откуда пришли. В его распоряжении будет практически целый день. Он успеет предостеречь людей, спасти, принять необходимые меры. Единственное, что время в этой тени реальности тянется слишком медленно. Если его сейчас увезут, то – все, обратной дороги не будет. Это он в каком-то наитии понимает. И потому, когда в допросе образуется тревожная пауза, когда следователь, уже, в общем, удовлетворенный, требует назвать еще одно имя, герой, исключительно чтобы выиграть несколько драгоценных минут, упоминает Илону.

Ситуация вновь сходна со знаменитым романом Оруэлла. Там персонаж, попав в застенки Министерства любви, чтобы избежать ужаса, который его ожидает, тоже выдавливает из себя имя любимой девушки. Это – провалы в беспамятство, отчаяние животного, вынужденного, чтобы освободиться от зубьев капкана, отгрызть себе лапу.

Здесь – психологическая кульминация книги. Сразу же после такого признания следователь прерывает допрос, обещая, правда, многозначительным тоном, что они к этой теме еще вернутся. А пока герою предоставляется возможность подумать. Его подхватывают под мышки и грубо, как куль, оттаскивают в соседнюю комнату. Света там, естественно, нет. Низкое окно, как угадывается во тьме, заколочено изнутри обрезками досок. Что-либо разглядеть сквозь них невозможно. Герой устраивается в углу на вспученном, скрипучем паркете. Он весь дрожит, дышит со всхлипами, горло у него стянуто в судорожный комок, и проходит, по-видимому, достаточно много времени, прежде чем он замечает, что дверь в его камеру – кстати, обычная, деревянная, – оказывается, не заперта: между ней и деревянным же косяком различается широкая щель. Чуть ли не на четвереньках он добирается до нее, осторожно толкает, выглядывает, каждую секунду ожидая оклика или удара, видит неподалеку другую дверь, слегка приоткрытую, и полоску мутного синеватого света, пробивающегося из-под обивки. Две секунды, четыре шага по коридору – распахивается перед ним площадка, заваленная строительным мусором. Ограничивает ее дощатый забор, сколоченный, видимо, наскоро, подпертый толстыми брусьями. Впрочем, тут же, напротив, – разведенные сантиметров на тридцать решетчатые створки ворот. Герой, обдираясь, протискивается сквозь них и с тупым изумлением – ни на что другое он сейчас не способен – обозревает обычную московскую улицу, еще полную дремы: тополя, серые пятиэтажки, потрескавшийся старый асфальт, тусклый аквариум гастронома на другой стороне.

Он неуверенно делает один шаг, другой.

Никто за ним не гонится, не кричит.

Нет сил.

Вокруг – утренняя тишина.

Сворачивает с перекрестка легковая машина, мигает фарами, исторгает раздраженный гудок, поскольку герой, оказывается, застыл прямо на мостовой…

***

Далее напряженность повествования лишь нарастает. Ситуация по возвращении героя в реальность опять-таки оказывается не такой, которую, успокаивая, предрекал ему внутренний голос. Едва очутившись в своей квартире, еще весь дрожа от пережитого, герой романа поспешно связывается с главным редактором, чтобы подробно обо всем рассказать, и вдруг с изумлением узнает, что тот не желает ничего слышать об этом. Не было у них никакого эксперимента. Не было ни беседы о нем, ни подготовки, ни каких-либо договоренностей. И также не было никаких «эскадронов смерти», никакой «тени», щупальцами вползающей в мир. Все это вздор, горячечные фантазии, сдвиг воспаленного воображения. Более того, редактор категорически требует, чтобы герой в дальнейшем ему ни в коем случае не звонил, не пытался встретиться, не надоедал абсурдными измышлениями. И вообще – вот главный сюрприз! – из газеты он, герой, оказывается, с сегодняшнего числа уволен. На вахту уже отдан приказ: не пропускать его ни под каким видом.

- Как же так! Почему?!. – кричит герой в трубку.

Однако тут их общение прерывается, редактор дает отбой, и на последующие вызовы механический голос ответствует, что абонент заблокирован.

Герой романа в растерянности.

Что случилось?

Он знает, что главный редактор не такой уж непрошибаемый ретроград, как это может показаться со стороны, ему тоже не нравится то, что происходит в стране, эта спертая, дурно пахнущая гнетущая атмосфера, когда все задавлено, когда приходится взвешивать и аккуратно драпировать каждое публичное слово. Да, он осторожен, что, в общем, понятно, да, он опасается, что газету могут прикрыть: за прессой неусыпно бдит особая организация – Роснадзор, сколько уже аналогичных изданий прихлопнули. И все-таки, пусть с купюрами, но он печатает несомненно критические статьи. А когда они обсуждали свой безумный эксперимент – ведь обсуждали, ведь спорили, из памяти этого уже не вычеркнешь! – то вспоминал Эда Марроу, который буквально несколькими передачами свалил «бешеного» Маккарти, а также Вудворда и Бернстайна, которые статьями об Уотергейте вынудили президента Никсона уйти в отставку, – журналистов, изменивших ход американской истории.

Чем его запугали?

Что заставило его вдруг совершить поворот «все кру-гом!»?

В общем, герой вылавливает редактора в крохотном уютном кафе, где тот имеет обыкновение отдыхать в середине дня с чашкой кофе, и после бурных, но – шепотом, шепотом! – препирательств выясняет, что у данных событий есть некий скрытый подтекст. Оказывается, эксперимент был поставлен с одобрения олигарха, финансирующего их газету, тот загорелся идеей, ему позарез был нужен какой-нибудь такой компромат.

- У них ведь там свои закулисные игры. – чуть шевеля губами, склоняясь к столу, шепчет редактор, – тот против этого, этот против того. Жрут друг друга как пауки… Короче, эксперимент он одобрил. И вот вчера, точнее уже сегодня, вдруг – полный облом. Представляешь, ночью вызвал меня к себе: все прекратить, никому об этом ни слова, бумаги, если таковые имеются, уничтожить, флешки раздавить, винчестеры на компьютерах переформатировать – каждый по десять раз…

Так что, собственно, произошло?

Нервно оглядываясь по сторонам, редактор уже не шепчет, а шелестит тенью голоса, что прямо, разумеется, ничего сказано не было, но по некоторым намекам, которые олигарх обронил, там, у них, решено в ближайшее время нанести военный удар по соседней стране.

- Соображаешь?.. Наш ведь – один из самых доверенных у президента…

- Так это – война?

Редактор машет ладонями:

- Даже такого слова не произноси. Никакой войны, будет называться специальная военная операция. От нас требуется подготовить соответствующий патриотический материал… Знаешь – забудь!.. Но ты же не дурак, понимаешь, что под это дело закрутят все вообще. Так что прикинься шлангом, может быть, пронесет.

Редактор испаряется.

И, по-видимому, навсегда.

Герой уже не растерян, а совершенно ошеломлен.

Они там что, с ума посходили? Собираются воевать? Впрочем, это естественно: застойный режим пытается решить внутренние проблемы путем маленькой победоносной войны.

Ладно, это потом, хуже другое. К концу первых суток по возвращению героя к обыденной жизни, которая, кстати, кажется ему теперь слегка нереальной, выясняется, что исчезла Илона. К ее домашнему телефону никто не подходит, сотовый с механическим безразличием извещает, что «абонент в данный момент не доступен», а в квартире, куда герой тут же наведывается, он слышит сквозь дверь долгие звонки в пустоту. У себя на работе она тоже не появлялась, там встревожены: обещала к вечеру представить уже запланированный материал и вдруг бесследно пропала. А когда герой осторожно, чтоб напрасно не волновать, связывается с ее родителями, ему отвечают, что Леночка действительно куда-то запропастилась. Мы ей тоже звонили. Закрутилась, наверное. Вы же знаете, как она бегает…

Нет, не закрутилась, не бегает. Илона не появляется ни на второй, ни на третий день. Утром на четвертые сутки герой отчетливо понимает, что больше и не появится: ее поглотила та же беспощадная тьма. Это удар потрясающей силы. Ночь, оказывается, не закончилась. Стрелки часов так и замерли в межвременьи и бессилии. Все надежды на то, что, вернувшись, он как-нибудь спасет ситуацию, становятся призрачными. Спасти ничего нельзя. То, что сделано по слабости, по малодушию, исправлению не подлежит. Оправданий не будет. Кошмар, проникший в реальность, уже никогда не развеется.

Начинаются беспорядочные метания. Сначала герой обращается к политикам, к депутатам, с которыми по роду своей деятельности имеет контакт, затем – к журналистам, чьи имена – теперь он себя в этом винит – назвал на допросе. Перед нами опять проходит целая галерея портретов, нарисованных хоть и мельком, но от того не менее выразительных. Результаты оказываются для героя самые неутешительные. Одни собеседники просто не верят ему, полагая, что происходит раскрут дешевой сенсации. Другие принимают за сумасшедшего, каких возле власти и средств массовой информации бродит неисчислимое множество. Третьи, поняв, о чем речь, вдруг замыкаются и разговор обрывают, чтобы уже больше не возобновить. Вероятно, они-то как раз в курсе и потому предпочитают не рисковать. Однако в большинстве случаев герой сталкивается с вежливым равнодушием. Его терпеливо выслушивают, поддакивают, кивают, обещают «немедленно разобраться», «поднять вопрос», «потребовать принятия соответствующих мер», но сразу чувствуется, что это просто сотрясение воздуха. Собеседника данная тема не интересует. Он забудет о ней, как только они расстанутся.

Нельзя их в этом винить. Другие вопросы будоражат сейчас общественное сознание. Западная пресса кричит, об агрессивной концентрации российских войск на границе. Президент Батин, в свою очередь, заявляет, что Россия ни на кого не собирается нападать, и для тех, кто умеет читать между строк, это верный признак, что идет подготовка вторжения. На пороге – война: кто-то собирается срочно уезжать из страны, кто-то лихорадочно переводит деньги в оффшорный банки, кто-то чувствует, что сейчас самое время для изъявления верноподданнических чувств, утверждая, что «если что – возьмем Киев за две недели». Никому нет дела до исчезновения журналистки из московского глянцевого журнала.

Разумеется, автор слегка утрирует созданный им мир. Жутковатая тень, просачивающаяся из прошлого, ложится в какой-то мере на всех. Она может дотянуться до каждого, кто вольно или невольно переступает невидимую черту. И все-таки определенная художественная правота в этом есть. Если уж мы принимаем основное сюжетное допущение, введенное автором, то есть то, что развитие постсоветского общества могло пойти именно этим путем, то мы просто вынуждены согласиться и с теми социальными особенностями, которые оно обретает: с предельной, «атомарной» его разобщенностью, где каждый за себя и никто за других, с тотальным неверием ни во что, поскольку дискредитированы буквально все нравственные позитивные смыслы, с ярко выраженным постмодернистским стремлением жить «здесь и сейчас», а что дальше – да начихать, это уже не моя забота. Не слишком понятно, как подобное общество вообще может существовать, но, повторяем, в рамках авторских координат оно вполне убедительно. Оно имеет собственную логику бытия, и эта логика проступает в действиях всех персонажей. Даже те, кто подозревает о существовании «тени», даже те, кто с ней непосредственно сталкивался, кто в ней побывал, не считают нужным что-либо предпринимать. В лучшем случае герою объясняют, что сейчас это несвоевременно: ситуация в стране и так неустойчива, все может пойти вразнос, лучше пока не делать резких движений.

Бесполезным оказывается и его обращение в компетентные органы. То есть заявление об исчезновении гражданки такой-то у него в полиции, куда он приходит вместе с родителями Илоны, разумеется, принимают, вежливо и подробно расспрашивают об обстоятельствах дела, дают заверения, что будет проведено самое тщательное расследование. Однако герой понимает, что это тоже сотрясение воздуха. Не ребенок ведь – взрослая женщина, журналистка, ради нее никто особо переламываться не будет. Обнаружится в ближайшие дни – хорошо, не обнаружится – таких каждый год набирается десять – пятнадцать тысяч. Герою даже приходит в голову мысль (между прочим, весьма перспективная, но, к сожалению, автором только намеченная), что, может быть, он ломится в открытую дверь: и полиция, и тем более ФСБ прекрасно знают о существовании «тени», ни его документы, ни свидетельства для них новостью не являются. Более того, возможно, уже налажено сотрудничество между ними: «тень» является естественным продолжением российских спецслужб. В самом деле, так ли уж они отличаются?

Трое суток проводит герой в своем прежнем мире. Трое суток, мучаясь как безумный, он пытается найти выход из создавшейся ситуации. В конце концов ему уже нет никакого дела до «тени». Если никто не хочет ее замечать, то и он не обязан в одиночку противостоять мраку прошлого. Он тоже вполне способен жить «здесь и сейчас»: закрыть глаза, все забыть, ни на что не обращать внимания. Как-нибудь оно действительно утрясется. И только одно лишает его покоя. В бессонной своей тревоге – а все трое суток по возвращении герой практически не смыкает глаз, – когда чернеет московский измученный воздух и гул мегаполиса спадает до шорохов, когда в пространстве распахивается тишина и проступает желчь ламп, зажженных по всей квартире, когда становится непереносимым молчание, герой вдруг начинает слышать невнятный голос. Звучит он у него прямо в сознании. Ни одного слова не разобрать, но герой абсолютно уверен, что это шепчет Илона. Ему никуда от этого не деться. Каждые полчаса он, будто помешанный, набирает на телефоне знакомый номер и, прикрывая глаза, мысленно провожает звонки, уходящие в никуда. Может быть, даже – в те давние, полузабытые годы. Никто, естественно, не отзывается, и он вновь слышит голос, просачивающийся откуда-то издалека.