Как ни странно, герой и сам к этому склонен. Автор не случайно с такой тщательностью выписывает ночную накипь столицы. Герою и в самом деле отвратительны все эти российские нувориши, вынырнувшие неизвестно откуда, все эти хозяева жизни, одуревшие от власти, вседозволенности и денег, весь этот цирк, паноптикум, бестиарий – жрущий, пьющий, мычащий, совокупляющийся. Все, что образует сейчас тухлое пузырение времени. Он как раз в эти дни читает прессу периода перестройки, и его поражает буря эмоций, захлестывавшая тогда всю страну. Сколько тогда было прекрасных мечтаний! Какой был искренний, неподдельный, исполненный страсти энтузиазм! Какая открытость будущему! Какая эпоха надежд, что Россия, разорвавшая путы СССР, станет наконец современной, свободной, справедливой и счастливой страной. И к чему в итоге это все привело? Ведь возрождается тот же самый Советский Союз, слегка задрапированный одеяниями современности. Тот же, как Брежнев, несменяемый президент, регулярно избираемый якобы волей народа, то же отсутствие оппозиции, которую жестко и тщательно зачищают, тот же контроль над прессой, та же цензура, разве что в иной упаковке, тот же застой в экономике как следствие социального и политического застоя, тот же сумрачный горизонт, не предвещающий уже никакого светлого будущего, медленное протухание, точнее – гниение, подергивающееся серой плесенью. Разве этого мы хотели тридцать пять лет назад, выходя на митинги и демонстрации? Разве этого желали, голосуя против партийной номенклатуры? Почему все получилось именно так?

Чтение перестроечной прессы, несомненно, воздействует на героя романа. Прошлое не исчезает бесследно, оно звучит – надо лишь прислушаться к гулу, доносящемуся сквозь толщу десятилетий. И романтические стремления тоже не умирают. Герой не то чтобы чувствует свою ответственность за происходящее, но что-то такое подталкивает его изнутри. Какие-то сохранившиеся иллюзии, какое-то эхо, звучащее в душе до сих пор.

Ведь ясно же, что дальше так жить нельзя.

В общем, разбуженный дуновением прошлого, он делает опрометчивый шаг.

В координатах сюжета шаг этот вполне очевиден. Для апелляции к власти или к общественному сознанию герою романа нужны неопровержимые доказательства. Ему требуется ясное документальное подтверждение того факта, что некая сила (организация), что бы она собою ни представляла, пытается изменить политический облик страны, действуя при этом незаконными методами. Очевидны и усилия, предпринимаемые героем. Если доказательств не существует, то их надо заполучить. Создать провоцирующую ситуацию. Ему приходит в голову интересный эксперимент. Вместе с главредом газеты, который, после сомнений и колебаний все-таки тоже заражается этой идеей, он изготавливает «информационную куклу»: серию репортажей, представляющую собой компиляцию тех резких материалов, которые уже пробуждали «призраков ночи». Это, разумеется, плагиат. Но не все ли равно. Он не видит другого способа вызвать огонь на себя. А кроме того, соответствующим образом подготавливается сцена будущего спектакля. Герой вовсе не жаждет пройти по данному пути до конца. В его задачу это не входит. Будет достаточно, если «демоны» просто обнаружатся во плоти. И потому устанавливаются скрытые видеокамеры: одна в прихожей, охватывающая прежде всего наружную дверь, другая – на площадке, перед квартирой, нацеленная на лестницу, а третью, это уже для вящей надежности, обязан иметь при себе сотрудник частного сыскного агент­ства, куда они обратились. Согласно договору, он должен непрерывно дежурить на улице и, зафиксировав как нейтральный свидетель приезд/отъезд «воронка», далее в случае необходимости – следовать за похитителями. Правда, предполагается, что до этого не дойдет: помимо видеокамер устанавливается в квартире тревожная сигнализация, там нужно только кнопку нажать – дежурные из полицейского отделения, расположенного неподалеку, соответствующим образом проплаченные, обещают, что группа захвата прибудет на место через четыре минуты. А уж четыре минуты, считает герой романа, он как-нибудь продержаться сумеет.

То есть все предусмотрено.

Никаких сбоев быть не должно.

Возникает атмосфера напряженного ожидания. Еще ничего не случилось, еще не просочилась в реальность жуткая чернота, но какие-то вибрации в воздухе уже ощущаются. Все уже выглядит в каком-то ином, перекошенном ракурсе. И когда вечером, перед публикацией первой статьи, они втроем (Илона как заинтересованное лицо при сем тоже присутствует), прежде чем разойтись, пьют кофе в опустевшей редакции, героя вдруг пронизывает странный озноб. Ему кажется, что это, быть может, и в последний раз. Что-то такое они стронули в тайном механизме существования. Мир куда-то смещается, прежним он уже никогда не будет. И озноб этот еще больше усиливается, когда герой провожает Лару до дома. Живут они друг от друга сравнительно недалеко, и, пока идут от метро до бульвара, мелкими лютиковыми огнями скатывающегося к площади впереди, пока пересекают ее, пока бредут вдоль улочки, развесившей над асфальтом теплый свет фонарей, у героя снова мелькает мысль, что, пожалуй, он напрасно ввязался в эту историю. Ничего хорошего она ему не сулит. Лучше бы все оставить как есть.

Чувство это настолько острое, что он непроизвольно вздыхает, и Илона (она же Елена) – тоже, видимо, нервничая – стискивает ему пальцы:

- Не переживай... Все будет в порядке…

- Я не переживаю…

- И хорошо. Завтра я тебе позвоню…

На прощание они целуются. А затем Илона выскальзывает из его рук и бежит к парадной. Он ждет, что она обернется, но она почему-то не оборачивается. Дверь захлопывается. Доносится гудение лифта.

На четвертом этаже зажигаются ее три окна.

Все в порядке.

Герой некоторое время смотрит на них.

Он еще не знает, что сегодня видел Илону в последний раз…

***

Все, разумеется, происходит не так, как планировалось. Вопреки всем расчетам, всем ожиданиям, всем предварительным замыслам «демоны» являются за ним уже в эту ночь. Видимо, «кукла», которую они изготовили, здесь ни при чем. Сам его интенсивный поиск по данной теме, беседы с людьми, сбор соотве­т­ствующей информации задели какие-то струны. Спусковой крючок соскочил. Таинственный механизм пришел в действие. Около трех часов ночи герой, только-только прилегший после работы над следующей статьей, слышит требовательный стук в дверь, голоса: «Открывайте!»… Он подскакивает как ошпаренный, мечется, плохо соображая, стукается об угол стола, – ах, да!.. – давит на кнопку тревожной сигнализации – раз, другой, третий, пальцы у него соскальзывают, дрожат… Обжигающей молнией проносится в голове, что, может быть, лучше не открывать. Может быть – затаиться, прикинуться, что его нет дома. Или даже – дернуть раму окна, высунуться, пренебрегая условностями, воззвать в ночь о помощи. Кричать, кричать и кричать… Однако уже поздно. Рубеж прежней жизни пересечен, жребий брошен, музыка трагической постановки обрушивает на него мощный аккорд. Герой даже не успевает подойти к дверям. Старенький замок, который он уже не раз собирался сменить, не выдерживает и слетает. В квартиру вваливаются трое людей.

- Гражданин такой-то?..

- Да…

- Проедемте с нами!..

У героя дико, будто в припадке, прыгает сердце. В глубине души, в тайниках сознания он все же не верил, что это возможно. Сколько бы разоблачительных документов ему ни прислали, сколько бы показаний, свидетельств ему ни пришлось прочесть. И вот теперь это невозможное начинает овеществляться. Мельком он замечает, что на вошедших действительно – гимнастерки довоенного образца, перетянутые портупеями, какие уже давно вышли из употребления, что они – в сапогах, отливающих бутылочной чернотой, а вместо погон у них – лычки с непонятными знаками воинского различия.

Впрочем, все это главный герой восстанавливает в памяти позже. А в тот – первый – момент, он, как и большинство людей, пребывавших в подобном положении до него, перестает что-либо соображать, пятится от демонов, вынырнувших из тьмы, лепечет что-то жалкое и беспомощное. Что-то вроде: какое вы имеете право?..

Никто его, конечно, не слушает. Двое вошедших сноровисто заламывают ему руки за спину, протаскивают на площадку, затем по лестнице, вниз, так что ноги у него бегут сами собой. Все это – энергично, не задерживаясь, не останавливаясь. Герой опомниться не успевает, как уже оказывается на улице. Холод ночного воздуха, ругань, толчок в спину – за ним с лязгом, с ужасным скрежетом захлопывается железная дверь. Он лишь краем глаза успевает заметить, что машина, ждущая у парадной, тоже старого образца: тускло-черный фургон, «воронок», какие он видел в кино. Внутри – еле живая лампочка, забранная решеткой, цинк обивки, деревянные скамьи по бортам. Рявкает команда: «Сидеть!»… Напротив него – двое демонов, видимо, рядовых, с бугристыми, как картофель, бурыми каменными физиономиями. «Воронок» тут же трогается. Обещанной помощи почему-то нет. Где полиция? Где сотрудник, крепкий мужик, из частного сыскного агентства?

Герой проваливается в темноту.

Его затягивает в воронку, у которой, как он уже ощущает, нет дна.

Позже, когда это уже не будет иметь значения, выяснится, что сигнализация, поставленная в квартире, в этот момент не сработала: полиция и не думала выезжать, сотрудник частной охраны «воронок» проглядел, во всяком случае клялся, что никакие машины к парадной не подъезжали, а видеокамеры, хоть и были в исправности, но зафиксировали лишь перемещения неясных теней: не разобрать ни лиц, ни фигур. Идентифицировать что-либо по этим записям было нельзя. В общем, герой оказывается в ловушке, которую сам себе и устроил.

Ему это становится окончательно ясно, когда минут через десять «воронок» куда-то сворачивает, тормозит, снова лязгает дверь: «Выходи!..» – и его тем же способом, заломив руки за спину, протаскивают по обшарпанному коридору. Обстановка в кабинете, где он оказывается, говорит сама за себя: наглухо зашторенное окно, стол с чернильным прибором, массивным, видимо, из чугуна, по краям – две лампы, повернутые так чтобы свет от них бил прямо в лицо, на стене, в строгой раме – портрет основателя ВЧК. Все – как изложено в присланных ему документах. Последние сомнения рассеиваются через пару секунд. Старший в группе, звание которого остается загадкой: два прямоугольника на петлицах – это что, сержант, лейтенант? – бросает фуражку (она, мелькнув окантовкой, исчезает во тьме) и, не присаживаясь, подавшись вперед через стол, суровым голосом требует, чтобы герой, ничего не утаивая, рассказал о своей антисоветской, террористической деятельности.

- Запираться бессмысленно!.. Нам все известно!.. – Вдруг бухает кулаком по столу, так что обе лампы подскакивают: – Молчишь, сволочь?!

И далее начинаются, быть может, самые тяжелые страницы романа. Если бы герой попал в этот водоворот, скажем, через несколько дней или если бы сейчас у него было хоть десять-двадцать минут, чтобы собраться с силами, отдышаться, внутренне подготовиться к тому, что ему предстоит, он, вероятно, вел бы себя совершенно иначе. Однако нет у него ни дней, ни минут. Так все здесь с точностью преисподней рассчитано, чтобы человек, не успев опомниться, превратился в дряблую слизь. Яростно пылают лампы. Громыхает по кабинету гулкий нечеловеческий голос. Он – вопрошает. Он выдвигает чудовищные обвинения. Но едва герой начинает бормотать в ответ что-то несвязное, как на него сбоку обрушивается беспощадный удар. Бьют кулаком прямо в ухо. А когда героя вроде и не руками, а какими-то жесткими рычагами поднимают с пола и снова водружают на стул, следующий страшный удар обрушивается с другой стороны. Потом – еще и еще… Всякий раз, когда он пытается что-либо объяснить, его бьют то справа, то слева.

Сколько это продолжается, понять невозможно. Герой романа быстро теряет всякое представление о ходе времени. Он видит только палящий свет, все более нестерпимый, слышит гул, как будто лупят палкой в тупой пустотелый чугун, чувствует вспыхивающую в голове боль, которая опрокидывает его со стула на пол и острую боль в плече и локтях, которыми, падая, ударяется о бетон. Он уже ничего не соображает. Он уже не осознает – где он и что с ним. Он больше не человек, он – сломленное, полураздавленное существо. Он жаждет лишь одного – чтобы это немедленно прекратилось. Все человеческое в нем безотчетно сминается, и, чтобы вырваться из мучений хоть на немного, хоть на пару минут, он, точно в бреду, начинает называть имена и фамилии. Причем смятение, в котором он пребывает, не оставляет ему шансов придумать что-нибудь более-менее правдоподобное. Он просто не ус­певает сосредоточиться. И потому – это имена и фамилии реальных людей, тех, с кем он был хоть как-то знаком. Он называет журналистов, с которыми когда-либо имел дело, естественно – главреда газеты, кого же еще, перечисляет всю редколлегию, до последнего человека, выкапывает из взбудораженной памяти каких-то давних своих, полузабытых приятелей, пристегивает сюда, кого вообще никогда не видел – слышал что-то о них, но и этого, вероятно, достаточно. Они тянутся нескончаемой вереницей. Одно имя, будто на крючок, цепляет другое. Другое цепляет третье, четвертое, пятое… Он не хочет этого делать. Это происходит непроизвольно, как будто само собой. Имена высыпаются из него, словно мусор из прорвавшегося мешка. Ему даже не приходится напрягаться, сочиняя подробности. Следователь, видимо поднаторевший в такого рода делах, сам подсказывает ему необходимые сведения: встречи, где обсуждались действия, имеющие целью под­рыв конституционного строя, мнения и высказывания, свидетельствующие о неприятии нынешней власти, явки и обстоятельства, при которых он получал инструкции, деньги от зарубежных спецслужб. Все – очень убедительно, с числами, с конкретными суммами, все – с массой деталей вплоть до погоды, одежды и цвета глаз. Это как бы обретает фактуру реальности. Герою остается лишь лихорадочно подтверждать, что – да, да, да… все было именно так…

Слепят жаркие лампы, стучит клавишами появившаяся неизвестно откуда громоздкая пишущая машинка. Неуклонно, как ужас, просачивающийся из сна, возникают контуры грандиозного заговора против России. Финансируется он, с одной стороны, Европой, злобной и лицемерной, с другой – Соединенными Штатами, хищной либертарианской империей, стремящейся подмять под себя весь мир, и имеет целью территориальное расчленение Российской Федерации, превращение ее в конгломерат слабеньких, враждующих между собой государств. Этакая любопытная метаморфоза, показывающая, по мысли автора, как прошлое смыкается с настоящим.