Его это приводит в отчаяние. Если бы только было бы можно как-нибудь все исправить! Если бы можно было вернуться назад и отменить тот злосчастный эксперимент!

Зачем он, в конце концов, был им нужен?

Но никогда ничего не исправить. И никогда ничего уже нельзя изменить. Можно лишь слегка искупить содеянное, выплатив за оплошность самую высокую цену. И тем же синеющим мутью утром четвертого дня герой совершает единственное, что ему остается. Он собирает все имеющиеся у него материалы по данной теме, прикладывает к ним подробное, протокольное описание собственного ареста, подписывает это своим именем, снабжает адресными реквизитами, телефоном и рассылает в российские и зарубежные средства массовой информации.

И когда он нажимает кнопку рассылки, ему кажется, будто он вылезает на бруствер и выпрямляется во весь рост.

Сейчас он – в прицеле тысячи глаз.

Илону он, конечно, там не найдет, но по крайней мере не оставит одну.

Нет, он ее не оставит.

Потом он выключает компьютер и начинает ждать, когда ему снова постучат в дверь.

***

А теперь обратимся к главному. Чтобы роман подобного рода мог быть адекватно воспринят читателями, чтобы возник смысловой резонанс, на который автор явно рассчитывал, повествованию необходима предельная литературная достоверность. Причем уровень ее, на наш взгляд, должен быть даже выше, чем в уже упомянутых «Ином небе», «Паване» или «Временах негодяев». Разница «Анклава России» с данными произведениями очевидна. Там авторы представляют нам заведомо вымышленные миры: миры-условно­сти, миры-фантомы, всплывшие из небытия в результате воображаемой исторической катастрофы. То есть допуск невероятного обуславливается принципиальным разрывом с реальностью. А здесь никакого разрыва не происходит. Мир романа вырастает из нашей действительности как бы естественным образом. Он изначально, онтологически сопряжен с нашим недавним прошлым, и потому бытийная фактура его должна быть особенно убедительна.

Между тем как раз с этим у автора романа не все в порядке. Мир, созданный им, недостоверен в самых своих основах. И дело тут, конечно, не в том, что с уходом «главного реформатора» преобразование российского общества двинулось по иному пути. В качестве фантастической тезы, в качестве бифуркации, «точки ветвления» это вполне приемлемо. Однако, как бы ни старался автор уверить нас, что в результате возникнет совершенно иная реальность, как бы ни оснащал он ее впечатляющими изобразительными деталями, сколь бы ни был он изощрен в придумывании логических схем, неправдоподобность многих фундаментальных координат заметна невооруженным глазом.

Конечно, наш нынешний мир тоже далек от социального совершенства. У нас тоже хватает проблем, над которыми ломают головы и политики, и политические психологи, и международные организации. Достаточно вспомнить хотя бы конфликт в Югославии, чуть было не приведший эту страну к гражданской войне, или последовавший сразу же вслед за ним чрезвычайно острый этнический кризис в Косово – ведь погасить его удалось буквально в последний момент. Кстати, во многом благодаря конструктивному посредничеству России. Или вспомним попытку экстремистов из так называемого «Исламского государства» атаковать на захваченных самолетах здания Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Какая жуткая катастрофа могла бы произойти, сколько было бы в результате человеческих жертв! Или ядерную программу Ирака, из-за которой чуть было не началась интервенция войск НАТО в эту страну. Или проблему Тайваня, или проблему арабо-израильского конфликта, или проблему националистической русофобии на Украине…

Так что трудностей и в нашем мире достаточно, и, конечно, не все из них удается преодолеть без потерь. И все же таких явных нелепостей, как описывает автор романа, такого абсурда, переходящего в полный идиотизм, что-то не наблюдается. Ведь, как бы ни относиться к нынешней политике западных стран, где, как и в любой политике, несомненно, присутствуют элементы прагматического лицемерия, невозможно представить себе, чтобы вопре­ки всем публичным заверениям, данным во времена перестройки, вопреки всем обещаниям и широковещательным декларациям, которые слышал весь мир, военный блок НАТО, тем не менее, начал бы расширение на Восток – чтобы в него были приняты не только Болгария, Чехия, Венгрия, Польша, но и страны Прибалтики, непосредственно граничащие с Россией. Ведь поступить таким образом означало бы продемонстрировать откровенное вероломство, подорвать к себе доверие на долгие годы. И также невозможно представить, какие бы аргументы автор романа ни приводил, чтобы Соединенные Штаты, пусть даже страдающие после распада СССР комплексом имперского превосходства, осмелились бы бомбить Югославию – европейскую, вполне цивилизованную страну, да еще в нарушение Устава ООН. Ясно, что мировое сообщество этого не потерпело бы. Или чтобы объединяющаяся Европа, выражаясь высоким слогом, цитадель просвещения, гуманизма и демократии, больше всех, кстати, беспокоящаяся о смягчении международных нравов и норм, спокойно взирала бы на геноцид, который, по мысли автора, осуществляли в отношении русских новые Прибалтийские государства. Мы уже не говорим о том, что подобных действий не допустила бы и Россия. Здесь, в полном соответствии с международным законодательством, были бы оправданы самые жесткие меры.

Не лучше обстоит дело в романе и с картиной внутренней жизни нашей страны. Ни при каких фантастических допущениях невозможно представить то откровенное, тотальное ограбление государства, которое живописует нам автор. В конце концов, мы не в Средневековье живем. Ни один народ в мире не потерпел бы, чтобы все богатства страны, все ее нефтяные и газовые ресурсы, все ее полезные ископаемые, все ее производственные и социальные фонды, созданные за предшествующие десятилетия общим трудом, присвоила бы группа людей, так называемых олигархов, использующая их исключительно для личного обогащения. Чтобы у одних было все, а у других – ничего. Чтобы одни захлебывались бы от роскоши, а другие в отчаянии гадали бы, как просуществовать завтрашний день.

Никто не потерпел бы и так называемого дефолта, вторичного ограбления граждан России, зачем-то измышленного автором книги. Это когда в результате обвала спекулятивной финансовой пирамиды, выстроенной Министерством финансов и Центробанком РФ на облигациях краткосрочных государственных обязательств, именуемых ГКО, все скудные накопления россиян вновь обесценились чуть ли не до нуля. Как в это поверить? Неужели автор романа и в самом деле считает, что такие кульбиты у нас могли бы пройти? Между прочим, когда в Аргентине, тоже осуществлявшей в те годы масштабные экономические преобразования, правительство реформаторов попыталось продемонстрировать подобную «ловкость рук», народ вышел на улицы и через сутки обанкротившиеся политиканы были выметены из всех властных структур. Многие потом попали под суд. Армия и полиция, на которых они рассчитывали, отказались их защищать. Спрашивается, чем россияне хуже?

А смехотворная «газовая война» с Украиной? А военный конфликт в Чечне и сопровождающие его кровавые акции чеченских боевиков? А непрерывные трения с Грузией, приведшие уже к открытой, августовской Пятидневной войне? А опереточный референдум, сделанный «на коленке», который позволил президенту России как бы законно избираться еще на два шестилетних срока? А загадочное отравление и затем смерть в колонии самого известного российского оппозиционера? А якобы подготавливаемое российской властью вторжение на Украину, которое иначе чем клиническим безумием на назовешь? Неужели автор и в самом деле считает, что такое в России возможно?

Вообще, чем больше обдумываешь роман, тем понятней становится механизм авторских «доворотов». Каждую «нашу» трудность, каждый «наш» кризис, который, быть может с издержками, но все-таки был благополучно преодолен, он в своем мире переводит в открытый конфликт, непременно достигающий максимума, а то и настоящей трагедии. Подбрасывает поленья в огонь, раздувает искры и пламя до масштабов лесного пожара. Метод, конечно, весьма эффектный, но при многократном использовании вызывающий законное недоумение. Нельзя же каждый раз наступать на грабли! Нельзя же доводить до абсурда эгоистичность власти и равнодушную покорность народа. Неужели автор считает, что конфликты могут быть разрешены лишь с помощью силы? Неужели он ничего не слышал о дипломатических компромиссах? Об искусстве переговоров, переводящих конфликт в позитивные координаты? Об улаживании острейших противоречий, пусть долгим и трудным, но все-таки мирным путем? Наконец, дозволено будет спросить, – об инстинкте самосохранения, присущем как обществу, так и человеку?

Подчеркнем важный момент. Мы вовсе не требуем от автора строгой и безусловной документальности. Следование непреложным фактам, «имеющим место быть», подчинение настоящего прошлому обязательно только для историков и мемуаристов. В художественном произведении – свои постулаты, свой универсум, сшивающий воедино реальность и воображение. Автор – это не ученый, устраняющий из рассуждений все личное, автор – это алхимик, создающий нечто из ничего. Воображение здесь может оказаться сильнее реальности. Индивидуальное видение событий тут только приветствуется. Это, однако, не означает, что в беллетристике допустим любой произвол. В том-то и дело, что, отказываясь от формальной логики, от евклидовой геометрии, где параллельные линии никогда, даже в бесконечности, не пересекаются, автор попадает в пространство логики метафизической, где законы, хоть и другие, но тем не менее существуют. И если нарушать их на каждом шагу, если перекраивать художественное бытие в угоду замыслу, то оно мстит тем, что утрачивает достоверность, превращается в игровую иллюзию, не имеющую никаких сцеплений с реальностью. Так, к сожалению, происходит и в данном случае.

Не удивительно, что этот мир чужд герою. Причем вовсе не потому, что вползает в него зловещая тень, отравляющая сущест­вование. Это лишь внешнее проявление невозможности бытия. Под­линная причина лежит несколько глубже. Просто мир, созданный автором, устроен так, что жить в нем нельзя вообще. Он на­столько уродлив буквально в каждом своем проявлении, настолько искусственен, нарочит, настолько выдуман, выморочен, искажен, настолько лишен воздуха бытийного правдоподобия, что реалистический персонаж, каковым, заметим, является главный герой, должен интуитивно или осознанно стремиться выбраться из него. Куда угодно. В любую другую реальность. Пусть многократно хуже, зато обладающую подлинной жизненностью. Только прочь из паноптикума, вращающегося в пустоте. Только прочь из танцев, изматывающих вялой бессмысленностью движений.

Куда угодно.

Собственно, так и поступает главный герой.

***

И вот тут хочется задать «запрещенный вопрос». Что именно автор хотел сказать данным произведением? Какие актуальные проблемы он высветил? Какие стороны жизни открыл нашему взору?

Этот вопрос, разумеется, не возникал бы, если бы перед нами была чисто коммерческая литература. В конце концов, что значит очередной боевик – в потоке тех, что лавиной захлестывают сейчас рыночные прилавки? Он был бы неразличим среди остальных. Он просто не стоил бы отдельного разговора. Однако в том-то и суть, что автор, судя по содержанию книги, явно стремился создать нечто большее. В романе ощущается некая сверхзадача, некий художественный посыл, влекущий нас за пределы текста. В таких координатах его, вероятно, и нужно оценивать. Так что же, мы имеем дело с «романом предупреждения»? Мы читаем антиутопию, которая, по идее, должна предостеречь нас от кошмаров грядущего? Такая трактовка романа напрашивается сама собой. Собственно, ничего другого в голову не приходит. Но ведь даже в жанре антиутопии, как известно, есть своя мера: чтобы подобное будущее воспринималось всерьез, нужно, чтобы его кто-то хотел. Более того – чтобы его хотело молчаливое большинство. Только тогда история медленно, но неуклонно начинает смещаться к соответствующему варианту. А кто же, спросим себя, захочет жить в этом мире? Кто захочет жить в страхе и нищете, в растерянности, не зная, что будет с ним дальше? С одиозным авторитарным правительством, неумело перекраивающим страну, с коррумпированными чиновниками, не соблюдающими никаких законов, с полицией, немногим отличающейся от своей криминальной изнанки, с недалекой вороватой элитой, пирующей во время чумы? Кто, спрашивается, может этого захотеть?

В общем, предупреждения не получается. Антиутопия, как бы талантливо, этого нельзя отрицать, она написана ни была, в данном случае предстает перед нами сугубо умозрительным измышлением. Послание не имеет адреса. Выстрел бьет мимо цели, уходя в бездонное «молоко». Мы вынуждены с прискорбием констатировать, что основной замысел автора обрел в итоге не слишком удачное воплощение. Он описал реальность, которая в принципе невозможна, – реальность, которая противоречит и социальной, и психологической логике. Это не вид с горы, открывающий наблюдателю величественную па­нораму. Это – лишь вид с холма, упирающийся из-за ограниченности обзора в мелкое прилегающее болотце. Взгляд с кочки на лужу. Нечто такое, чему суждено остаться в текущей литературе исключительно жанровым, локальным феноменом.

И все же не будем спешить с вынесением приговора. Литература тем и отличается от точных наук, что здесь, как правило, не бывает однозначного результата. Роман завершается вполне ожидаемой сценой. Герой, замотанный в тряпье и лохмотья, бредет с колонной людей по заснеженной однообразной равнине. Остервенелый собачий лай, оклики конвоиров, пар от дыхания, пронизывающие взрывы ветра, бледное омертвелое небо, вмерзшее по краям в горизонт. Впереди – дощатые казарменные строения, до которых, правда, еще нужно дойти…

Метафора здесь понятна: прошлое, как голодный демон, обгладывает настоящее, теневая реальность, всегда присутствующая в действительности, проступает сквозь нее трупными пятнами. Не разжать костяные пальцы, ни на миллиметр не ослабить удушающие объятия. Судьба героя остается нам неизвестной. Скорее всего, он погибнет в этом диком пространстве.