Стук в дверь, еще и еще раз, то громкий и нетерпеливый, то тихий, просительный. Но господин императорский лейб-медик все не решался сказать: «Войдите».

Он не хотел обманываться в своей надежде, что до него пытается достучаться экономка с долгожданными брюками.

Не слишком ли много разочарований?

Он совсем скис от жалости к самому себе, коей страдают старики и дети.

Наконец он все-таки буркнул: «Войдите!»

Так и есть, прощай, надежда!

Ни брюк, ни экономки. Приоткрыв дверь, в комнату робко заглянула… Богемская Лиза.

«Сколько можно испытывать мое терпение!» — то был крик души, который, однако, не вырвался наружу. Флюгбайль был не в силах даже приосаниться и принять вид «его превосходительства», не говоря уж о том, чтобы выбранить кого-то.

На языке вертелась лишь мольба: «Прошу тебя, Лизинка, сходи принеси мне брюки!»

По его лицу старуха поняла, что с лейб-медиком творится что-то неладное, и это придало ей смелости.

— Прости, Тадеуш… Клянусь, меня никто здесь не видел. Я бы никогда не пришла к тебе, в Град, если бы не крайняя необходимость. Пожалуйста, выслушай меня, Тадеуш… Всего одна минута. Речь идет о спасении жизни… Никто сюда не войдет. Войти некому… Я два часа простояла внизу и убедилась, что в замке никого нет. А если вдруг кто и появится, я лучше в окно выброшусь, чем осрамлю тебя… своим присутствием.

Все это было произнесено лихорадочной скороговоркой, с нарастающим волнением.

Какое-то время Пингвин терзался сомнениями. В нем боролись чувство сострадания и привычный, въевшийся страх за доброе имя Флюгбайлей, которое уже более века пользовалось безупречной репутацией.

И вдруг его всколыхнула какая-то безоглядная гордость, чего он и сам от себя не ожидал.

«Куда ни глянь — убогие недоумки, прожигатели жизни, неверные слуги, обдиралы, вымогатели и мужеубийцы, а я еще кочевряжусь перед этой отверженной, брошенной в грязь и нищету женщиной, которая хранит и покрывает поцелуями мой портрет?!»

Он с улыбкой протянул руку Богемской Лизе.

— Что же ты стоишь, Лизинка! Присядь, располагайся поудобнее. И пожалуйста, успокойся, не надо плакат Я ведь, ей-богу, рад тебе! От всего сердца!.. И вообще — отныне все будет иначе, я не допущу, чтобы ты прозябала в нищете и умерла с голоду. А до молвы мне нет никакого дела!

— Флюгбайль! Тадеуш, Та-деуш!.. — вскричала старуха, зажимая руками уши. — Что ты говоришь, Тадеуш! Опомнись! Не поддавайся безумию!.. Оно и так уже помрачило весь город… Средь бела дня. Безумие охватило всех, только не меня! Не теряй голову, Тадеуш! Сохрани ясный ум!.. И не говори со мной так! Мне тоже нельзя терять рассудок! Пойми, речь идет о жизни и смерти!.. Тебе надо бежать! Немедля! Прямо сейчас!

Она замерла, прислушиваясь к звукам, доносившимся от окна.

— Ты слышишь? Они идут… Спрячься куда-нибудь! Не мешкай! Слышишь, как барабанят… Вот… Опять… Ян Жижка! Ян Жижка из Троцнова!.. Зрцадло! Дьявол! Он заколол себя!.. А они содрали с него кожу! У меня на глазах! В моем доме! И натянули ее на барабан! Он сам так хотел… Кожевник Гавлик знает свое дело. Теперь он шагает впереди всех и бьет в барабан. Разверзлась адская бездна! Канавы полны крови… Борживой стал королем! Оттокар Борживой! — Старуха неподвижно уставилась в стену, будто пронизывая ее взглядом. — Они убьют тебя, Тадеуш! Дворяне уже бежали!.. Нынче ночью. А про тебя все забыли? Я спасу тебя, Тадеуш! Они убивают всех дворян без разбору. Я видела, как один душегуб склонился над водосточным желобом, чтобы напиться крови… Слышишь! Они идут! Солдаты! Солда…

Тут ее будто подкосило. Флюгбайль успел подхватить бесчувственное тело и уложить на ворох одежды… У него волосы встали дыбом.

Однако старуха быстро пришла в себя и вновь принялась заклинать Флюгбайля:

— Слышишь, барабан с человеческой кожей. Прячься, Тадеуш! Тебе нельзя умирать.

Флюгбайль приложил палец к ее губам.

— Ни слова больше, Лизинка! Слышишь! Иди за мной. Ты знаешь, я врач, мне и карты в руки. Я принесу тебе вина и чего-нибудь поесть. — Он окинул взглядом комнату. — Господи, только бы брюки нашлись! Сейчас все пройдет, Лизинка. Тебя лихорадит от голода.

Старуха отступила на шаг и, сжав кулаки, заставила себя говорить как можно спокойнее:

— Нет, Тадеуш. Ты ошибаешься: я в своем уме, и слова мои вовсе не бред. Все, что я сказала, сущая правда. Все до единого слова… Они пока внизу Вальдштейнской площади, горожане выбрасывают из окон мебель, чтобы преградить им путь… А слуги, не предавшие своих господ, смелые парни, строят баррикады. Ими командует мулла Осман, слуга князя Рогана… Но Градчаны в любой момент могут взлететь на воздух. Злодеи все заминировали. Я знаю это от рабочих.

По старой лекарской привычке Флюгбайль потрогал рукой лоб старухи.

«На ней никак новый платок. Бог мой, даже голову вымыла», — мельком отметил он.

Богемская Лиза догадалась, что он по-прежнему считает ее больной, и на миг задумалась, соображая, как еще можно убедить его в правдивости своих слов.

— Ну почему ты не хочешь хотя бы минуту спокойно выслушать меня, Тадеуш? Я пришла предупредить. Тебе надо немедленно уходить отсюда! Скрыться любым способом. Через час-другой они будут здесь, на Градчанах, и войдут в Град. Первым делом они разграбят сокровищницу казны и собор… Ты хоть понимаешь, что тебя ждет?

— Ну полно, Лизинка, — возразил лейб-медик, хотя и у него затряслись поджилки, — через час, если не раньше, здесь будут войска. Что ты себе вообразила? Статочное ли дело, такие кошмары, в наше-то время? Я допускаю, может случиться беда, там, внизу… в Праге. Но тут… На что же казармы?

— Казармы пусты! Я не хуже тебя знаю, что сюда бросят войска. Но солдаты появятся не раньше, чем завтра или послезавтра, а то и на следующей неделе, а тогда будет уже поздно… Поверь мне, Тадеуш, под Градчанами залежи динамита! Как только застрочат пулеметы, все взлетит на воздух.

— Ладно. Не будем спорить. Но как же мне быть? Ты же видишь, на мне нет брюк! — с хрипом отчаяния воскликнул лейб-медик.

— Так надень что-нибудь!

— Да где же взять ключ? — взвыл Пингвин, испепеляя взглядом саксонский чемодан. — А экономка… эта мерзавка бросила меня в беде и сбежала»!..

— А что за ключ у тебя на шее? Может, ты его ищешь?

— Ключ? На шее? — Императорский лейб-медик сунул руку за пазуху и тут же издал громоподобный вопль радости. Поразив старуху неожиданной прытью, достойной гигантского кенгуру, он перемахнул через груду жилетов.

И уже через несколько минут, сияя от счастья, как ребенок, дождавшийся рождественского подарка, Пингвин сидел на вершине ледника из накрахмаленных рубашек совершенно преображенный — в сюртуке, брюках, чулках и сапогах. Напротив него, занимая другую возвышенность, устроилась Богемская Лиза, а между ними по узкой долине бежал в сторону печки извилистый ручеек разноцветных галстуков.

Старуху вновь охватила тревога.

— Там кто-то есть. Снаружи. Ты слышишь, Тадеуш?

— Не иначе как Ладислаус, — равнодушно ответил Пингвин. В новообретенных брюках ему уже были неведомы колебания и страх.

— Тогда мне пора, Тадеуш. Не хватало еще, чтобы он увидел меня здесь! Ради бога, не мешкай! Смерть стоит у дверей!.. Еще я хотела… тебе. — Она вытащила из кармана какой-то сверток, но тут же сунула его обратно. — Нет… не могу!..

У нее слезы брызнули из глаз. Она было бросилась к окну.

Флюгбайль мягко удержал ее и усадил на ворох тряпья.

— Нет, Лизинка. Так просто я тебя не отпущу. Умоляю, не дергайся! Теперь мой черед говорить.

— Но Ладислаус может войти в любую минуту… А тебе надо немедленно бежать отсюда… Иного не дано! Динамит…

— Успокойся, Лизинка! Прежде всего выбрось из головы Ладислауса. Какая тебе печаль, войдет этот дурень или нет? А во-вторых, забудь ты про динамит! Ишь чего вообразила! Все это глупая пражская брехня. Меня этим не запугаешь… Главное, ты пришла спасти меня. Разве не так? Ты же сама сказала: все про меня забыли и некому позаботиться обо мне. Неужели ты думаешь, я такой подлец, что могу стыдиться тебя?.. Ведь ты единственная душа на свете, которая вспомнила обо мне в трудную минуту… Давай поразмыслим трезво, что делать дальше. Я вот подумал, — опьяненный счастьем победы в битве за брюки, лейб-медик впал в эйфорическую словоохотливость и даже не заметил, как посерело лицо у Богемской Лизы, как, дрожа всем телом, она начала хватать ртом воздух, — я вояжирую в Карлсбад, а тебе было бы не вредно пожить где-нибудь в деревне. Я отвезу тебя… И, разумеется, обеспечу деньгами. Ты ни в чем не будешь нуждаться, Лизинка! До конца… А потом мы осядем в Лейтомышле… Нет, не там. Это ведь за Влтавой! — Он сообразил, что при подобной затее не миновать моста, а стало быть, мятежной Праги. — А не отправиться ли нам, — он мобилизовал все свои географические познания, — ну, скажем, в Писек. Я слышал, там тишь да благодать. Да, да. Конечно, в Писек. Лучше не придумаешь. Я имел в виду, — поспешно пояснил он, испугавшись, что его слова могут быть истолкованы как намек на медовый месяц, — я имел в виду, я хотел сказать, нас ведь там никто не знает… Ты будешь вести хозяйство, приглядывать за моими брюками и все такое прочее… Не подумай, что я какой-нибудь привереда… По утрам кофеек с парой сдобных булочек… На второй завтрак — гуляш с соленой соломкой, ну, а к обеду, ближе к осени, — сливовые кнедли… Господи! Лизинка, что с тобой? Силы небесные!

Старуха с клокочущим хрипом бросилась в стремнину галстучного потока, обтекавшего сапоги лейб-медика, норовя осыпать их поцелуями. Пингвин безуспешно пытался поставить ее на ноги.

— Полно, Лизинка. Не чуди. Подумай лучше… — Волнение помешало ему закончить фразу.

— Позволь мне… лежать у твоих ног, Тадеуш. — Старуха уже рыдала. — И прошу… не смотри на меня… не оскверняй своих глаз.

— Лиз… — начал было Флюгбайль, но поперхнулся и едва не зашелся кашлем.

Ему пришло на ум одно библейское изречение, но он стеснялся произнести его, чтобы не впасть в патетику.

К тому же он не мог поручиться за точность. Но слова как-то сами собой слетели с его губ:

— И не будет им славы…[47]

Мало-помалу Богемская Лиза стала успокаиваться и наконец обрела самообладание.

И, поднявшись на ноги, она была уже само спокойствие. Флюгбайлю показалось даже, что он стал свидетелем странной метаморфозы. К добру ли это? Как умудренный опытом долгой жизни человек, он втайне опасался, что за бурным излиянием чувств последует откат в другую крайность — пошлое трезвое бесчувствие. Но, к его изумлению, ничего подобного не произошло.

Она стояла, положив руки ему на плечи, ничем не напоминая страховидную старую Лизу, но и воскрешения той юной особы, какой он знал ее когда-то, тоже не произошло.

Она ни единым словом не поблагодарила его за добрые слова и великодушные предложения, будто и вовсе забыла о разыгравшейся здесь сцене.

Раздался стук в дверь, на пороге появился Ладислаус. Оправившись от крайнего изумления, лакей робко ретировался. Она даже не обернулась в его сторону.

— Тадеуш! Мой милый добрый старина Тадеуш! Теперь я знаю, я вспомнила, что сдернуло меня с места и заставило прийти сюда. Само собой, я хотела предостеречь тебя и молить о бегстве из города. Время уже упущено… Но не только это привело меня к тебе. Послушай, как все было. Недавно ввечеру я хотела поцеловать твой портрет — ты видел его на комоде, — но он выпал у меня из рук… и разлетелся вместе с осколками стекла. У меня в голове помутилось от горя. Я не знала, как жить дальше… Не надо смеяться, ты ведь знаешь, это — единственное, что у меня осталось от тебя. В отчаянии я бросилась за помощью к Зрцадло, в его комнату. Он был еще жив тогда. — Она вздрогнула при мысли об ужасном конце актера.

— За помощью? А как он мог помочь тебе? — спросил лейб-медик.

— Так просто не объяснить, Тадеуш. Пришлось бы рассказывать длинную-длинную историю… Наверно, надо сказать «как-нибудь в другой раз». Я бы так и сделала, если бы не была уверена, что мы больше не увидимся… по крайней мере… — Тут лицо ее посветлело, глаза вспыхнули ярким блеском, словно к ней вернулось очарование юности. — Нет, язык не поворачивается… Ты еще подумаешь: в молодости шлюхи, в старости ханжи.

— Разве Зрцадло был твоим… твоим другом? Пойми меня правильно, Лизинка, я имею в виду…

Богемская Лиза улыбнулась.

— Я правильно поняла тебя, Тадеуш. Отныне ты для меня открытая книга!.. Был ли он другом? Он был больше чем другом… Иногда мне казалось, сам черт сжалился надо мной, горемычной, и вселился в тело какого-то умершего актера, чтобы немного утешить меня… Да, Зрцадло был больше чем другом, он стал для меня волшебным зеркалом, в котором я могла видеть тебя, стоило мне только захотеть. Совсем как в прежние времена. Я даже голос твой слышала… Как ему это удавалось? Бог его знает. Чуда умом не понять.

«Как же сильно надо любить меня, чтоб грезить мною», — беззвучно прошептал Флюгбайль.

— Кем он был на самом деле, я так и не узнала. Однажды я увидела: какой-то бродяга сидит под моими окнами на краю Оленьего рва. Вот и все, что я о нем знаю… Ну, не буду отвлекаться. Стало быть, я в отчаянии бросилась к нему. В комнате было темно, а он стоял у стены, будто поджидал меня. Во всяком случае, мне так показалось, ведь я даже фигуру еле разглядела. Я окликнула его. А он не обратился в тебя, как прежде… Говорю как на духу, клянусь тебе, Тадеуш, вместо него стоял кто-то другой, кого я раньше не видела… Вроде как и не человек даже. Какой-то голый истукан, только на бедрах вроде фартука, узкий в плечах, на голове что-то высокое, черное, но в темноте так и искрится.

«Что за притча! — подумал Флюгбайль, потирая лоб. — Мне же нынче ночью приснилась эта фигура».

— Он говорил с тобой? Сказал что-нибудь?

— Да, но я только сейчас поняла его слова. Он сказал: «Радуйся, что портрет разбит! Разве ты не желала этого? Я лишь исполнил твое желание. Чего же ты плачешь?.. То был обманный образ. Не печалься о нем…» И еще он поминал какой-то образ в груди, который нельзя разбить, говорил про страну вечной юности, но я толком не поняла: слишком велико было отчаяние. Я лишь кричала: «Верни мне этот портрет!»

— И потому тебя…

— Да, потому меня так и потянуло сюда. Не смотри на меня, Тадеуш. Мне будет больно увидеть и тень сомнения в твоих глазах! Я понимаю, какая это несуразица, когда старая баба, отребье, голь перекатная, клянется тебе в любви… Но я всегда любила тебя, Тадеуш… Тебя, а потом — твой портрет. Да только он не отвечал мне любовью. Я не слышала его сердца. Он всегда был нем и мертв… Мне так хотелось верить, что я хоть что-то значила для тебя, Тадеуш, но ничего не получалось. Я чувствовала, что обманываю себя этими сказками…

Я была бы безмерно счастлива, если бы мне удалось хоть раз, хоть на миг увериться в своей надежде.

Я любила тебя так, как ты и знать не можешь… Только тебя… Одного… С первой встречи…

Одним словом, я была безутешна, днем и ночью думала лишь об одном — пойти к тебе и выпросить новый портрет. Сколько раз я была уже на полпути к тебе, но всегда поворачивала. Боялась, что твое «нет» станет мне приговором. Я бы не пережила. Я же видела, как у меня в доме ты порывался забрать тот самый портрет. Тебе было стыдно видеть свое изображение на моем комоде… Наконец я все же решилась, и вот…

— Лизинка, душой клянусь, у меня нет больше никаких портретов. С тех пор я ни разу не фотографировался. Но как только мы приедем в Писек, обещаю тебе…

Богемская Лиза пожала плечами.

— Прекраснее того образа, который ты мне только что подарил, Тадеуш, я и желать не могу. Он всегда будет со мной, и его уже не разбить. Ну, а теперь прощай, Тадеуш.

— Господь с тобой, Лизинка! Куда же ты? — Пингвин попытался удержать ее за руку. — Теперь, когда мы наконец нашли друг друга, ты хочешь оставить меня одного?!

Но старуха была уже в дверях. Обернувшись, она улыбнулась ему сквозь слезы и взмахнула на прощанье рукой.

Вскоре всю округу потряс взрыв такой силы, что зазвенели оконные стекла.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежал смертельна бледный Ладислаус.

— Ваше превосходительство, они уже на замковой лестнице! Весь город взлетел на воздух!

— Шляпу! — гаркнул императорский лейб-медик. — И мою… мою шпагу!

С огненным взором и воинственно стиснув зубы, он выпрямился во весь своей гигантский рост и олицетворял такую непреклонную решимость, что лакей в испуге попятился.

— Подать мою шпагу! Ты что, не понял?.. Я покажу этим псам, каково разевать пасть на королевский Град! Прочь с дороги!

Ладислаус встал на пороге открытой двери.

— Нет, ваше превосходительство, вам туда нельзя! Не могу допустить.

— Что за чушь! Прочь, я сказал! — взъярился лейб-медик.

— Не пущу, ваше превосходительство! Хоть убейте! — Побелев как мел, слуга, видно, решил стоять насмерть.

— Ты в своем уме, парень? Или ты из той же банды? Подать сюда мою шпагу!

— Нет у вас никакой шпаги, ваше превосходительство, да и ни к чему она. Там такое творится! Там — верная смерть!.. Храбрость, конечно, важное дело, только сейчас толку от нее не будет… Хотите, я потом проведу вас через двор ко дворцу архиепископа. Оттудова впотьмах легко скрыться. Ворота я запер. Они, слава богу, дубовые. Так быстро с ними не сладишь… Нет, разве ж можно головой в пекло! Не могу допустить!

Господин императорский лейб-медик начал приходить в себя. Он обвел взглядом комнату.

— Где Лиза?

— И след простыл.

— Я должен ее найти. Куда она подевалась?

— Не могу знать.

Флюгбайль жалобно застонал, он вдруг снова уподобился беспомощному ребенку.

— Перво-наперво, ваше превосходительство, надо одеться как положено, — спокойно вразумлял его лакей. — А вы еще и галстук не завязали… Только без спешки! Так оно быстрее пойдет. До вечера я вас как-нибудь укрою. А там, глядишь, и штурм утихнет. До поры. Потом я спроворю дрожки. С Венцелем уже договорился. Он с Карличком, как стемнеет, будет ждать у Страговских ворот. Там место спокойное… А уж в такую ночь никто из дому носа не высунет… Так… А теперь пристегнем-ка сзади воротничок, чтобы не топорщился. Ну, вот все и готово. А сейчас вашему превосходительству надо затаиться. Иначе нельзя. Я все обмозговал… И ввечеру сам все устрою. А здесь приберусь… Меня-то им голыми руками не взять. Да я и сам богемец.

И не успел господин лейб-медик рта раскрыть, как Ладислаус выскочил из комнаты и запер за собой дверь.

Невыносимо медленно, словно со свинцовыми гирями на еще недавно резвых ногах, тянулся час за часом.

Пингвин исчерпал всю гамму душевных состояний: от приступов ярости, когда он молотил кулаками в дверь, пытаясь призвать к себе лакея, до апатии и смирения.

В моменты вменяемости он, подгоняемый голодом, начинал шарить по сусекам в поисках припрятанной колбасы, но даже при этом его бросало то в жар, то в холод; гнетущие мысли о вероятной потере своего друга Эльзенвангера сменялись мгновениями наивной, почти детской уверенности: в Писеке начнется новая жизнь.

Однако рассудок и опыт тут же брали верх, и он не мог не видеть всю нелепость своих надежд и несбыточность эйфорических мечтаний.

Порой он втайне даже радовался тому, что Богемская Лиза не приняла предложения стать его экономкой. И уже сгорал от стыда за свои нежные излияния — надо же, как его разобрало, прямо-таки мальчишеский захлеб, трубадурь студенческая. И как он только не покраснел.

«Вместо того чтобы сохранить в чистоте и величии тот образ, на который она чуть не молилась, я сам вывалялся в грязи… Пингвин, говорите? Это бы еще куда ни шло. Лучше быть пингвином, чем свиньей!»

Безотрадная картина хаоса, сотворенного в комнате его собственными руками, повергла Флюгбайля в еще более глубокое уныние.

Однако даже черная меланхолия и жалость к самому себе не могли надолго омрачить его здоровую душу. От покаянных терзаний не осталось и следа, стоило ему только вспомнить, как просияло от его уверений лицо старухи. И тут в сердце восторжествовала невыразимая радость предвкушения прекрасных покойных дней в Карлсбаде, а потом в Писеке.

Прежде чем отправиться в путешествие, он, можно сказать, еще раз примерил все «я», предложенные ему жизнью.

«Педант» — такова была его последняя маска.

Снизу временами доносились гул и яростные вопли, от которых закладывало уши. Казалось, там, у подножия Града, гуляет дикая охота. И снова воцарялась тишина, означавшая откат мятежных толп. Однако весь этот шумовой фон нисколько не интересовал лейб-медика. Он с детства привык презирать, ненавидеть и вместе с тем как бы не замечать чернь во всех ее проявлениях.

— Прежде всего побриться, — сам себе подсказал он. — Остальное пойдет своим чередом. Не отправляться же в путешествие с мужицкой щетиной на лице.

При слове «путешествие» слегка ёкнуло сердце, как будто по нему скользнула чья-то невидимая рука.

В тот же миг в глубине души шевельнулось тревожное предчувствие, что это будет его последним земным странствием. Однако он настолько проникся желанием не спеша и основательно заняться перед отъездом уборкой своей комнаты, что от мимолетной тревоги не осталось и следа.

И весенняя песня души, внушавшая, что в скором времени Вальпургиева ночь жизни отступит перед сиянием дня, была для него истинной усладой. А как радовала смутная, но трепещущая в каждом ударе пульса уверенность: он не оставит в земной жизни ничего, что можно было бы счесть постыдным.

Он вдруг и впрямь осознал свое «превосходительство».

С педантичной тщательностью он побрился и промыл каждую пору, подстриг и отполировал ногти, расправил по складке все брюки и повесил их в шкаф на плечики, а вслед за ними — пиджаки и жилеты; воротнички уложил симметричными кругами и наконец торжественно, как на церемонии поднятия флага, водрузил на место галстуки.

Дорожные резервуары были заполнены водой для умывания, колодки аккуратно втиснуты в сапоги, каучуковая ванна свернулась в плотный рулон.

Пустые чемоданы стройной башенкой прилепились к стене.

С некоторой суровостью, но не держа в сердце зла, лейб-медик захлопнул пасть «желтушной каналье» и стянул ее челюсти стальным ключиком с голубым шнурком, дабы ей неповадно было испытывать терпение хозяина.

Он и раньше не ломал голову над выбором костюма, предназначенного для выезда, не пришлось долго думать и теперь. Рука сама подсказала верное решение, потянувшись к парадному мундиру, который он не надевал уже несколько лет.

Униформа висела в оклеенном обоями стенном шкафу рядом со шпагой, здесь же, на полке, хранилась бархатная треуголка.

Облачался он с церемониальной торжественностью, как бы освящая каждую вещь: черные панталоны с золотыми лампасами, сверкавшие лаком сапоги, сюртук, обшитый золотым позументом, узкое кружевное жабо, заправляемое в вырез жилета. Затем пристегнул шпагу с перламутровой рукояткой и просунул голову в кольцо цепочки, на которой висел черепаховый лорнет.

Ночную рубашку он сложил на постели, затем охлопал и разгладил подушки и одеяло, пока не исчезла последняя складка.

Закончив с гардеробом, он сел за письменный стол и, памятуя просьбу своего друга Эльзенвангера, снабдил пожелтевший конверт необходимой пометкой; затем извлек из выдвижного ящика завещание, составленное еще в стародавние времена по достижении совершеннолетия, и дополнил его следующей записью:

«В случае моей смерти мое состояние в ценных бумагах переходит фройляйн Лизель Кошут, проживающей по адресу: Градчаны, Новый Свет, д. № 7. Буде же она умрет прежде меня — моему слуге господину Ладислаусу Подроузеку, коему в таком случае передается же и прочее мое имущество.

Экономке же завещаю только свои затрапезные брюки, что висят на люстре.

Заботы о моем погребении, согласно высочайшему указу № 13, возлагаются на фонд императорско-королевского двора.

Касательно места погребения никаких особых пожеланий не имею. Если же вышеозначенный фонд соблаговолит ассигновать необходимые средства, я бы просил похоронить меня в Писеке, на городском кладбище. Однако смею настаивать на особом пункте: ни при каких обстоятельствах не перевозить мои бренные останки по железной дороге или иными машинными средствами и не предавать их земле внизу, в Праге, равно как и в любом расположенном за рекой месте».

Удостоверив запись печатью, господин императорский лейб-медик обратился к томам семейного дневника, чтобы наверстать все, что было упущено за последние дни, по части своего жизнеописания.

При этом он сделал одно-единственное отступление от этикета, коего неукоснительно придерживались предки: под последним росчерком пера, запечатлевшим его имя, он в буквальном смысле подвел черту с помощью линейки.

И в этом был свой резон, поскольку на Пингвине оборвался род Флюгбайлей, и при отсутствии потомков и продолжателей подвести черту пришлось ему самому.

Затем он нетерпеливо натянул белые лайковые перчатки.

И тут он заметил на полу маленький, перевязанный бечевкой сверток.

«Должно быть, Лиза выронила, — подумал Пингвин, — собиралась отдать мне в руки, да, видно, не решилась».

Раскрыв сверток, он увидел носовой платок с вышитыми инициалами «Л. К.» — тот самый, который так отчетливо припомнился ему в «Зеленой лягушке».

Усилием воли он подавил вздымавшее грудь волнение («слезы несовместимы с мундиром») и, однако, почтил платок нежным поцелуем.

Сунув руку с платком в нагрудный карман, он вдруг обнаружил, что забыл запастись своим собственным.

«Милая Лизинка, если бы не твоя чуткость, я бы так и уехал без носового платка!» — растроганно прошептал он.

Его ничуть не удивило, что именно в тот момент, когда он закончил все приготовления, за дверью звякнули ключи и он был освобожден из заточения.

Он знал по опыту: стоит только надеть парадный мундир, как сметаются любые преграды.

С высоко поднятой головой и негнущейся шеей он прошествовал мимо озадаченного Ладислауса и спустился вниз, чеканя шаг по ступеням лестницы.

И как знак незыблемого порядка вещей его ожидали дрожки у внутренних ворот замка.

— Я знаю, — холодно бросил он, когда слуга, захлебываясь от возбуждения, доложил ему о том, что «теперича никакой опасности нет, самое время ехать, все они покуда там, в соборе, коронуют, шельмы, Оттокара III Борживоя, объявили его властелином мира».

Кучер в благоговейном восторге сорвал с головы шляпу, когда в полутемном дворе разглядел высокую стройную фигуру и такое сановитое лицо своего господина, после чего начал суетиться вокруг экипажа.

— Верх не поднимать! — приказал императорский лейб-медик. — Поезжай в Новый Свет.

Лакей и кучер обмерли от страха.

Но ни тот ни другой не осмелились перечить.

— Солдаты идут! Святой Вацлав, помоги нам! — раздался заполошный крик в узком переулке над Оленьим рвом, когда дрожки, влекомые похожей на привидение соловой клячей, обратили в бегство толпу стариков и детей.

Карличек, тряхнув шорами, остановился у дома № 7.

При свете коптящего фонаря лейб-медик увидел сгрудившихся возле лачуги женщин, которые пытались открыть дверь.

Некоторые из них обступили какой-то темный бугорок; стоявшие сзади вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть его.

Когда лейб-медик, выйдя из экипажа, направился к толпе, люди испуганно расступились…

Бездыханное тело Богемской Лизы лежало на носилках, сооруженных из четырех жердей. Ее голову от темени до основания черепа рассекала глубокая рана. Флюгбайль пошатнулся, едва устояв на ногах, и схватился за сердце.

Он слышал, как рядом кто-то вполголоса сказал:

— Она, говорят, преградила им путь у южных ворот, вот ее и убили.

Лейб-медик встал на колени и, приподняв голову покойной, приник долгим взглядом к ее потухшим глазам.

Потом поцеловал холодный лоб, осторожно опустил голову убитой на носилки, поднялся и шагнул к дрожкам.

По толпе пробежала судорога ужаса, женщины молча крестились.

— Куда едем? — едва шевеля губами, робко спросил кучер.

— Прямо! — приказал лейб-медик. — Прямо! Куда глаза глядят!

Переваливаясь с боку на бок, дрожки тащились по затянутым мглой вязким и топким лугам, по свежевспаханным весенним нивам.

Кучер боялся ехать проселочными дорогами, где в любую минуту их могла подстерегать смерть: слишком заметен был расшитый золотом мундир в открытом экипаже.

Карличек то и дело спотыкался, каким-то чудом не ломая ноги. Его приходилось беспрестанно понукать.

И вдруг охромела и накренилась уже сама повозка.

— Ваша милость! Никак ось того!.. — спрыгнув с козел, закричал кучер.

Не сказав ни слова в ответ, императорский лейб-медик вылез из дрожек и побрел на своих длинных ногах куда-то в затопленную мраком даль.

— Ваше превосходительство! Постойте! Дело поправимое! Ваше превосходительство-о-о-о!

Флюгбайль не слышал. Он шел напрямик, никуда не сворачивая.

Какой-то бугор. Поросшая травой насыпь. Он вскарабкался вверх по склону.

Низко висящие провода, в них тонко и тревожно гудит слабый, едва ощутимый ветерок.

Рельсы убегали в бесконечность, терялись за горизонтом, где еще не померк последний отблеск заката.

Императорский лейб-медик ступал по шпалам, обретая наконец безупречно прямой путь.

Ему казалось, что он взбирается по принявшей горизонтальное положение лестнице без начала и конца.

Его взгляд был устремлен на черневшую впереди точку, в которой сходились рельсы.

— Там, где они пересекаются, царствует вечность, — бормотал он. — В этой точке совершается превращение! Там, там должен быть Писек.

Земля задрожала. Лейб-медик явственно почувствовал, как заходили ходуном шпалы у него под ногами.

Послышались шум и свист, словно воздух рассекали огромные невидимые крылья.

— Это же мои крылья, — прошептал Пингвин, — теперь я могу взлететь!

И вдруг черная точка стала стремительно расти, это была уже катившаяся по рельсам глыба. Навстречу лейб-медику несся поезд с потушенными передними огнями. Лишь по бокам к нему лепились какие-то коралловые гроздья — красные турецкие фески боснийских солдат, торчавшие из открытых окон.

— Вот он, тот самый чернокожий, что исполняет желания! Узнаю его! Он идет ко мне! — воскликнул Флюгбайль, распахнув объятия навстречу локомотиву. — Благодарю тебя, Господи, за то, что ты послал его мне!

В следующую минуту железный зверь опрокинул и растерзал его.