Стремительно приближалась дата, знаменовавшая для господина императорского лейб-медика главное событие года — 1 июня! Поездка в Карлсбад!

Каждое утро при первых лучах солнца кучер в красном камзоле прохаживался вокруг Града, дожидаясь момента, когда «хлопнет створкой ихнее окошко» и он, сложив рупором ладони, сможет передать экономке наиприятнейший рапорт для их превосходительства: новая сбруя начищена до зеркального блеска, карета, выкрашенная эмалевым каретным лакозаменителем на нефти, с Божьей помощью просохла, и Карличек в конюшне уже бьет копытом.

Господин императорский лейб-медик просто истомился в ожидании отъезда.

Ни один город на свете так не терпится покинуть его постоянному жителю, как пражанину, но и никого, кроме него, не тянет вернуться в родной город так неодолимо, едва он только разлучится с ним.

Господин лейб-медик тоже был жертвой этой игры сил притяжения и отталкивания, хотя и жил он, по сути, не в Праге, а, уж скорее, на противоположном полюсе — на Градчанах.

Битком набитые чемоданы и дорожные корзины уже загромоздили всю комнату. Минувшей ночью Флюгбайля осенило: он решил послать к чертям собачьим всех этих Лиз, молодых и старых, всех этих Зрцадл и маньчжуров вместе с «Зеленой лягушкой» — короче говоря, в нем взбурлила такая бешеная энергия, что менее чем за час он умудрился вытряхнуть из шкафов и комодов все, что могло пригодиться для поездки в Карлсбад, и запихать эту мануфактуру в пасти чемоданов и саквояжей с усердием настоящего пингвина, который набивает рыбой глотки своих птенцов. Он не уставал скакать и лавировать между разбухшими чемоданами, из коих лезли фалды, галстуки и фильдеперсовые выползки кальсон, покуда их сопротивление не было сломлено и запоры не защелкнулись со скрежетом зубовным.

Расправы избежали только домашние туфли с вышивкой в виде тигриных голов и бисерными веночками да ночная рубашка — эти были заблаговременно привязаны к люстре, чтобы не расползлись по углам при виде разъяренного хозяина и не затаились там на несколько недель…

Первым делом он надел туфли, а затем облачил худосочную фигуру в долгополую, до самых пят рубаху, напоминавшую власяницу, правда с золотыми пуговицами и камергерской пряжкой позади, которая находила себе применение перед приемом сидячих ванн, когда требовалось подоткнуть подол рубахи.

В этом дезабилье он мерил комнату нетерпеливыми шагами.

По крайней мере, так ему казалось.

На самом деле Пингвин лежал в постели и спал. И хотя это был тревожный сон праведника перед паломничеством, лейб-медик все же дремал, и ему что-то снилось.

Сновидения и прежде преследовали его накануне путешествия в Карлсбад. Он был уже готов к этой напасти, которая ожидала его каждый год в мае, но на сей раз она приняла просто невыносимые формы. Раньше Флюгбайль неукоснительно делал дневниковые записи обо всем, что ему пригрезилось, в надежде прогнать пренеприятные видения, пока до него не дошло, что тем самым он только подливает масла в огонь.

В конце концов ничего не оставалось, как только примириться с отвратительным фактом и уповать на последующие одиннадцать месяцев спокойного режима с бестревожным глубоким сном. Его блуждающий взгляд упал на лист отрывного календаря над кроватью, и, к своему изумлению, он обнаружил, что отсчет времени остановился на последнем дне апреля — проклятой дате Вальпургиевой ночи.

— Черт знает что такое! — проворчал он. — Целых четыре недели до первого июня? А вещи уже уложены. Что же мне надеть? Не ехать же на завтрак к Шнеллю в ночной сорочке!

Мысль о том, что придется снова разбирать вещи, извлекая их из чемоданов, казалась просто убийственной. Он представил себе, как трещавшие по швам чемоданы и саквояжи начнут выплевывать весь его гардероб да еще, чего доброго, давиться и рычать при этом, словно наглотавшись рвотного порошка. Ему уже мерещилось, как галстуки всех мастей сползаются к нему, точно гадюки, а сапожный крючок, мстя за долгое заточение, норовит вцепиться рачьей клешней в пятку и даже розовый вязаный наколенник, похожий на детский чепчик, только с лайковыми ремешками вместо лямок, готов, поди, к враждебному выпаду — какая неслыханная дерзость со стороны мертвого предмета. «Нет! — решил он во сне, — пусть чемоданы будут закрыты!»

Надеясь, что по слабости зрения он неверно прочитал надпись на календарном листке, лейб-медик нацепил очки, чтобы изучить его повнимательнее, но комнату наполнил вдруг ледяной холод, и очки мгновенно запотели.

Едва он успел снять их, как увидел перед собой человека, почти голого, в одном лишь кожаном переднике, темнокожего, долговязого, неестественно тонкого. На голове — черная митра, мерцавшая золотыми искрами.

Императорский лейб-медик сразу смекнул, что это не кто иной, как Люцифер, но это ничуть не удивило его, так как в глубине души он давно готовился к подобной встрече.

— Ты тот, кто исполняет любые желания? — спросил Флюгбайль с нечаянным поклоном. — А ты можешь еще и?..

— Я — бог, от которого люди ждут исполнения своих желаний, — прервал его фантом и указал на свою набедренную повязку, — я — единственный препоясанный среди богов, остальные бесполы. Только мне дано знать, что такое желания, ибо тот, кто не имеет пола, забыл и никогда уже не вспомнит, что значит вожделеть. Всякое желание вырастает из непознаваемого глубинного корня, который сокрыт в половой сущности живого создания, даже если цветущая ветвь — пробудившееся желание — как будто не имеет ничего общего с полом.

Я единственный милосердный в сонме богов… Нет такого желания, которое укрылось бы от моего слуха и не было бы исполнено мною.

Но я внемлю лишь желаниям воистину живых душ, их озаряю я, потому и зовусь Люцифером, сиречь Светоносным.

Но я глух к желаниям ходячих трупов, и эти мертвецы страшатся меня.

Я безжалостно кромсаю тела людей, если того хотят их души, я немилосердно режу по живому, подобно тому как милосерднейший хирург, обладающий высшим знанием, отсекает пораженные гангреной конечности.

Уста иных людей призывают смерть, тогда как их души молят о жизни, таковых я обрекаю жить. Многие жаждут богатства, но их души тяготеют к бедности, дабы пройти сквозь игольное ушко. Таковых я делаю нищими в этом мире.

Твоя душа и души твоих предков истосковались по сну в земном бытии. Посему я сделал вас лейб-медиками, заточил ваши души в каменном граде и окружил вас людьми из камня.

Флюгбайль, я знаю, чего ты хочешь! Тебя томит желание стать молодым!.. Но ты сомневаешься в моем могуществе и не веришь, что в моих силах вернуть былое. А потому в неверии своем помышляешь все больше о сне и опочивальне… Нет, Флюгбайль, я не отпущу тебя, ведь твоя душа не согласна с тобой, она жаждет молодости.

А посему исполню желания вас обоих, молодого и старого.

Вечная юность есть вечное будущее, а в царстве вечности даже прошлое воскресает как вечное настоящее…

Тут, к вящему удивлению императорского лейб-медика, фантом начал исчезать, становясь совершенно прозрачным, а на месте растворившейся в воздухе груди все отчетливее проступала какая-то цифра, и наконец ясно обозначилась дата: 30 апреля.

Чтобы окончательно избавиться от этого морока, он хотел было протянуть руку и оторвать листок календаря, но рука не послушалась, и он понял, что до срока ему никуда не деться от Вальпургиевой ночи с ее призраками.

«Однако мне предстоит восхитительное путешествие, — утешал он себя. — А лечебный курс омоложения в Карлсбаде сделает свое дело».

Поскольку он все не мог проснуться, ему ничего не оставалось, кроме как еще глубже погрузиться в беспамятную дрему, в сон без сновидений.

Ровно в пять с ужасающим постоянством раздавался терзающий уши лязг — это внизу, в Праге, возле чешского театра, визжал и гремел на повороте утренний трамвай, нарушая покой и сон градчанских жителей.

Императорский лейб-медик настолько притерпелся к неприятному голосу презренной «низины», что он уже и не мешал ему, более того, Флюгбайль беспокойно заворочался в своей постели, когда тем утром был почти ошеломлен непривычной тишиной. «Никак там внизу что-то случилось?» Он попытался перейти от фантасмагорий к трезвой логике и забыть про все наваждения последних дней.

А в эти дни — еще вчера — он частенько подбегал к своему телескопу и наблюдал за тем, что творится в городе. И всякий раз видел улицы, кишевшие толпами, казалось, даже мосты ходуном ходили. То и дело слышались исступленно-восторженные вопли, кому-то по-чешски кричали «Слава!» и «Здравия желаем!» Вслед за чем раздавался такой рев, что стекла дрожали.

Под вечер на мосту, что в северо-восточной части Праги, появился огромный транспарант с изображением Яна Жижки; он был освещен множеством факелов, словно мертвенным бесцветным огнем преисподней… За время войны такого еще не случалось.

Он не придал бы этому особого значения, если бы до него не дошли слухи о явлении Яна Жижки, который будто бы восстал из праха и живехонек бродит ночами по улочкам Праги. Экономка клялась и божилась, что это истинная правда.

Умудренный жизненным опытом, Флюгбайль знал: пражские фанатики готовы повторять самый немыслимый вздор до тех пор, пока сами в него не поверят, а город не превратится в растревоженный муравейник, но в том, что Прагу могла всколыхнуть столь сумасшедшая идея, было что-то новенькое.

А стало быть, не на пустом месте возникло предположение, мелькнувшее в дремлющей голове лейб-медика: тишина на трамвайных путях была знаком начавшегося брожения… Более того, на Прагу вновь надвигалась волна массовых беспорядков.

Несколько часов спустя полог блаженной дремоты — как некогда на пиру Валтасара — прорвала чья-то длань, правда, это была всего лишь рука слуги Ладислауса, к тому же она ничего не собиралась писать (даже если бы и умела), зато передала визитную карточку, на коей было написано:

ШТЕФАН БАРБЕЦ

офицыально дозволенный прифатный орган для поддержания общественной безопасности и неусыпного надзора за супружеской жизнью, а также розыск внебрачных детей и нерадивых должников. Споспешествование в уплате по векселям и при продаже домов. Возвратим любую пропавшую собаку с гарантией опознания.

Бесчисленное множество благодарственных писем!

— Вальпургиева ночь, — тяжко вздохнул императорский лейб-медик, не сразу осознав, что уже не спит.

— Зачем он пожаловал?

— Не могу знать, — последовал краткий ответ лакея.

— Как он выглядит?

— По-разному?

— То есть?

— Штефан Барбец каждые пять минут переряжается. Потому как не хочет, чтоб его узнали.

Немного подумав, Флюгбайль сказал:

— Ладно, пусть войдет.

В дверях кто-то торопливо откашлялся, и мимо лакея в комнату на бесшумных резиновых подошвах прошмыгнул косой на оба глаза человек с налепленной на нос бородавкой и жестяными орденами на груди. Согнувшись в глубоком поклоне, он отвел локоть руки, придерживавшей портфель и соломенную шляпу, и обрушил на хозяина поток подобострастного словоблудия, завершив его фразой:

— С чем и спешу нижайше засвидетельствовать свое почтение милостивому господину королевско-императорскому лейб-медику.

— Что вам угодно? — резким тоном спросил Флюгбайль, нервно вскинув руку под одеялом.

Шпик опять было что-то застрекотал, но лейб-медик еще более сурово осадил его:

— Говорите толком, зачем пришли!

— Это, прошу пардона, касательно госпожи графини, сиятельной барышни… Несомненнейше достопочтеннейшей юной особы… Нет, вы не подумайте, ни малейшей тени… Упаси бог!

— Какая еще графиня? — удивился лейб-медик.

— Ну уж его превосходительство знают какая.

Флюгбайль не стал допытываться, чувство такта не позволяло ему выяснять имя.

— Нет, не знаю никакой графини.

— Как будет угодно его превосходительству.

— Да… Гм… Ну, а я-то здесь при чем?

Взмахнув ласточкиным хвостом своего сюртука, сыщик смиренно присел на краешек кресла, повертел в руках шляпу и поднял на хозяина косые, со слезой подобострастия глаза. И тут его вновь прорвало:

— Тысяча извинений, господин императорско-королевский лейб-медик… Но осмелюсь заметить… дело, видите ли, в том, что прелестная молодая дама, нежный, едва распустившийся, как говорится, цветок и вообще… Я и сам, поверьте, глубоко сокрушен тем, что благороднейшая особа, да еще в юных летах, без всякой нужды, извините, бросается на шею такому оборванцу, как Вондрейц, у которого ни гроша за душой… И вообще. Ну да будет об этом. Я знаю, его превосходительство запросто бывают в одном доме… Конечное дело, в доме оно сподручнее… Впрочем, если этот дом не устраивает, могу предложить другой. У каждой комнаты отдельный вход. И все такое…

— Мне нет до этого дела! Ничего не хочу слышать! — вспылил Пингвин, сбавив, однако, тон последних слов, так как ему хотелось знать, что еще вертится на языке у этого прохвоста.

— На нет и суда нет, ваше превосходительство! — разочарованно вздохнул «приватный орган». — Я просто подумал… Экая жалость! Вот и расплачивайся за пару слов про молодую графиню только за то, что я о ней кое-что знаю… Кроме того, я прикинул, — в голосе Барбеца зазвучали уже ехидные нотки, — господину лейб-медику больше не понадобилось бы ходить к Богемской Лизе… Н-да.

Тут Флюгбайль не на шутку сдрейфил и не сразу сообразил, что ответить.

— Неужели вы и впрямь думаете, — вымолвил он наконец, — что я по этой надобности заходил к старой карге?.. Вы в своем уме?

Сыщик вытянул руки, как щитом прикрываясь растопыренными ладонями.

— Разрази меня гром! И в мыслях такого не было, ваше превосходительство! Честное благородное! — Он забыл про свое косоглазие и настороженно засматривал в глаза хозяина. — Мне ли не понять, что ваше превосходительство совсем для других причин ходили… пардон… к Богемской Лизе… Как пить дать… Да и я к вам пришел… со своими причинами… Н-да.

— Что вы имеете в виду? — спросил Пингвин, приподнимаясь на подушках.

— Видите ли, мой хлеб — моя деликатность. Не могу же я так вот прямо сказать, что его превосходительство замешаны в заговоре, к коему прикосновенна Богемская Лиза, хотя…

— Что «хотя»?

— Хотя теперича многие видные господа подозреваются в государственной измене.

Императорский лейб-медик подумал, что ослышался.

— Государственная измена?

— Упаси бог! Покуда только подозрение в оной.

А поскольку Флюгбайль не уловил нюанса, шпик, устремив горестный взор на свои плоские ступни, подыскивал более ясные выражения.

— Да, подозрение. Но ведь и этого вполне довольно. К моему великому прискорбию! Ведь будучи законопослушным гражданином, я обязан верноподданнейше заявить о своих… подозрениях куда следует… Я человек долга… Честное благородное!.. Однако же, если мои подозрения будут развеяны… Сами знаете, в нашем грешном мире рука руку моет. — Он невольно посмотрел на свои грязные ногти.

В груди Пингвина клокотала едва сдерживаемая ярость.

— Если без обиняков, вы хотите на лапу?

— Ваша воля! Исключительно на благоусмотрение вашего превосходительства.

— Так и быть.

По звонку императорского лейб-медика тотчас явился слуга.

— Ладислаус, возьми этого типа за шкирку и спусти с лестницы!

— Слушаюсь.

Громадная ладонь, точно пальмовый веер, затмила свет в глазах мастера сыска, и он покинул дом лейб-медика значительно быстрее, чем хотел бы.

Флюгбайль слышал, как он пересчитал все углы в коридорах, а затем пушечным ядром проскакал по ступеням.

«Боже мой! Ладислаус опять понял меня слишком буквально», — вздохнул Пингвин, сложив руки на груди, и сомкнул веки с намерением продолжить прерванное отдохновение.

Не прошло и четверти часа, как его вырвал из забытья какой-то визг.

Вслед за этим робко скрипнула дверь, и в комнату неслышными шагами вошел барон Эльзенвангер вместе со своим рыжеватым псом Броком. Барон на цыпочках приближался к постели лейб-медика, от чего-то предостерегая его приложенным к губам пальцем.

— Приветствую тебя, Константин! Чему обязан в такую рань?.. — радостно воскликнул хозяин, но тут же осекся, увидев на лице своего друга бессмысленную, идиотическую улыбку. «Бедняга, — содрогнувшись, подумал он, — утратил остатки своего и без того невеликого ума».

— Ш-ш-ш! — с таинственным видом прошипел барон. — Только молчок! Молчок! — Он пугливо осмотрелся, вытащил из кармана пожелтевший конверт и бросил его на постель. — Возьми это, Флюгбайль, только молчок, молчок!

Старый охотничий пес поджал хвост и не сводил полуслепых, замутненных катарактой глаз со своего сумасшедшего хозяина, потом приоткрыл пасть, словно собираясь завыть, но не издал ни звука. Все это выглядело ужасно.

— Чего ты хочешь? Про что молчок? — плохо скрывая жалость, спросил лейб-медик.

Эльзенвангер предостерегающе поднял палец:

— Прошу тебя, Тадеуш… не упорствуй. Ты знаешь… ты знаешь… — Шепот приближался к Флюгбайлю, пока у того не запылало ухо. — За мной следит полиция, Тадеуш… И прислуга знает об этом. Все разбежались. И Божена тоже.

— Что? Твои слуги разбежались? Почему? Когда?

— Нынче утром. Тсс… Только молчок, молчок! Вчера у меня был один незваный гость… с черными зубами… в черных перчатках… косой на оба глаза… Это один из этих… полицейских ищеек.

— Как его имя?

— Назвался Барбецом.

— Чего он от тебя хотел?

— Сказал, что Поликсена пропала. Молчок! Я-то знаю, почему она сбежала. Ей все известно! Только молчок! Он потребовал денег, иначе, мол, все расскажет.

— Надеюсь, ты не дал ему ни гроша.

Барон вновь испуганно завертел головой.

— Я велел Венцелю спустить его с лестницы.

«Как ни странно, сумасшедшие поступают порой весьма разумно», — подумал Пингвин.

— А теперь и Венцель дал деру. Видать, Барбец ему все сказал.

— Опомнись, Константин. Сам посуди, что он мог ему сказать?

Эльзенвангер ткнул пальцем в пожелтевший конверт.

Флюгбайль взял его в руки. Конверт был вскрыт и на первый взгляд пуст.

— Что мне с ним делать, Константин?

— Йезус Мария и святой Йозеф! Умоляю тебя, только не проболтайся! — запричитал Эльзенвангер.

Лейб-медик растерянно смотрел на искаженное страхом лицо, которое снова надвигалось на него, норовя прижаться к самому уху.

— Богумил!.. Богумил!.. Богумил!.. — тихо взвыл барон.

Тут Флюгбайль начал соображать, что к чему. Очевидно, его друг, скорее всего случайно, нашел где-то в галерее конверт и вбил себе в голову, что это письмо его брата Богумила. Возможно, тут сыграли свою роль впечатления того вечера, когда в его доме лицедействовал Зрцадло. Вот бедняга и свихнулся.

— Ты же знаешь, Тадеуш, что мне грозит. Он лишил меня наследства за то, что я ни разу не бывал на его могиле там, внизу, в Тынском храме. Но, клянусь всеми святыми, мне нельзя спускаться в Прагу!.. Забери это, Тадеуш, ради бога, забери! Только молчок! Я не должен знать, что там за письмо! Иначе я ограблен. Припрячь его, Тадеуш, припрячь, но только не читай! Не читай! А сверху напиши, что оно принадлежит мне… на случай твоей смерти. Слышишь, оно принадлежит мне! Хорошенько припрячь! Ты понял? У меня его хранить нельзя, все уже про него знают. Потому и сбежали. Даже Ксенерль.

— Как? Твоя племянница? — воскликнул Флюгбайль. — Она тоже пропала? Куда же она могла деться?

— Тсс… Ушла, и нет ее. Потому что все знает.

Эту фразу Эльзенвангер, как испорченный граммофон, продолжал твердить каждый раз с одной и той же интонацией, пока наконец не перескочил на другую бороздку.

— Представь себе, Тадеуш, весь город вверх дном. Все знают об этом. Вчера вечером осветили огнями Жижкову гору — искали завещание. А Брок, — он заговорщически подмигнул, кивнув на собаку, — тоже, должно быть, догадался. Видишь, как его лихорадит от страха… Мало того, у Заградки — мушиное нашествие. В доме черно от мух, ступить некуда.

— Бог с тобой, Константин! Что ты мелешь? — не выдержал лейб-медик. — Ты же знаешь, в ее дворце никогда не было ни одной мухи! Она сама все выдумывает. Ты ее больше слушай!

— Клянусь душой и небом! — Барон ударил себя в грудь. — Видел собственными глазами.

— Мух?

— Да. Все черным-черно.

— От мух?

— Именно… Но мне пора. А то полиция заметит… И прошу тебя, спрячь получше! Да не забудь: в случае твоей смерти все должны знать — это мое! Только не вздумай читать, иначе я гол как сокол. И молчок! Никому ни слова, что я был здесь! Прощай, Флюгбайль, прощай!

Сумасшедший барон на цыпочках прокрался к двери, удалившись так же бесшумно, как и появился. Пес с поджатым хвостом исчез вслед за хозяином.

У Пингвина заныла душа, он горестно вздохнул, подперев рукой голову.

— Вот и опять мертвые хватают живых. Бедный, несчастный барон.

Мыслями, как бы помимо его воли, завладела Богемская Лиза с ее панихидой по невозвратной молодости. «А что могло случиться с Поликсеной? И неужели во дворце Заградки и впрямь мушиный кошмар?.. Странно… она ведь всю жизнь воевала с воображаемыми мухами… до тех пор, пока и впрямь не налетела эта беда, будто старуха сама ее и накликала».

В памяти замаячил смутный образ. Кажется, минувшей ночью полуголый человек в митре что-то говорил про исполнение неосознанных желаний, это имело вполне определенную связь с появлением мух.

«Надо собираться, — спохватился лейб-медик. — А я еще не одет. Ну куда же подевалась эта ведьма с моими брюками? Сегодня же в путь… Только бы подальше от зловещей Праги! Здесь каждый закоулок выдыхает чад безумия! Скорее в Карлсбад, навстречу омоложению!»

Он звякнул колокольчиком.

Никакого отклика.

Позвонил еще раз.

Стук в дверь. «Ну наконец-то!»

— Войдите!

Флюгбайль в испуге откинулся на подушку и натянул на себя одеяло до самого подбородка: вместо экономки порог переступила графиня Заградка с кожаной сумкой в руках.

— Ради бога, простите меня, сударыня. Я в одной рубашке.

— А я уж думала, вы спите в ботфортах, — буркнула старуха, не глядя в его сторону.

«Опять на нее накатила какая-то дурь», — подумал лейб-медик, готовый выслушать любую ахинею.

Графиня, однако, не торопилась и минуту-другую смотрела в некую невидимую точку.

Потом раскрыла сумку и вытащила допотопный кавалерийский пистоль, протягивая его Флюгбайлю.

— Вот. Как заряжать эту штуку?

Лейб-медик повертел пистоль в руках и покачал головой:

— Это кремневое оружие, сударыня. Вряд ли его можно зарядить в наше время.

— Вздор! Я так хочу!

— Ну что ж, тогда надо сперва насыпать в ствол пороху, затем забить пулю и бумажный пыж, потом бросить щепотку пороха на полку. Ударом кремня высекается искра, все вспыхивает, и происходит выстрел.

— Ладно. Благодарю.

— Надеюсь, сударыне все же не придется пускать в ход оружие. Если вас пугают возможные беспорядки, самое лучшее — уехать из города.

— Неужели вы думаете, чернь может обратить меня в бегство, Флюгбайль? — Старуха зловеще рассмеялась. — Как бы не так. Давайте о чем-нибудь другом.

— Что… молодая графиня? — неуверенно произнес лейб-медик.

— Ксена пропала.

— Как… пропала?! Боже! Не случилось ли с ней чего? Почему же не начали розыск?

— Розыск? Зачем? Думаете, будет лучше, если ее найдут?

— Но как это все произошло? Расскажите, прошу вас, графиня!

— Как? Я не видела ее с Иоаннова дня… Скорее всего, она у Оттокара Вондрейца. Я знала, что это должно случиться… Кровь есть кровь!.. Да, а на днях у меня был какой-то проходимец с пышной бородой мочального цвета и в зеленом пенсне. («Ага, шпик Барбец», — сообразил Пингвин.) Сказал, что у него есть какие-то сведения о ней… Вымогал деньги за молчание… Разумеется, я велела его вышвырнуть.

— Но хоть что-нибудь он сказал? Умоляю, не томите меня, графиня!

— Да. Ему, дескать, известно, что Оттокар — мой внебрачный сын.

Императорского лейб-медика чуть не подбросило на постели.

— И вы это ему спустили? Я позабочусь, чтобы мерзавец был обезврежен.

— Не ваше это дело! Разберусь как-нибудь без вас! — гневно осадила графиня Пингвина. — Мало ли что про меня болтают. Небось слышали?

— Я бы немедленно принял самые решительные меры, — с клятвенной убежденностью произнес Флюгбайль, — я бы…

Однако старуха не дала ему договорить.

— Поскольку покойный супруг мой, обергофмаршал Заградка, пропал без вести, поползли слухи, что я отравила его, а труп спрятала в погребе… Не далее как вчера туда забрались трое каких-то бродяг с намерением выкопать его. Я выпроводила их кнутом.

— Мне кажется, почтеннейшая, вы несколько сгущаете краски, — живо откликнулся лейб-медик. — Возможно, я пролью свет. Видите ли, на Градчанах бытует легенда, по которой во дворце Моржины, где вы сейчас проживаете, якобы зарыт клад. За ним-то, вероятно, и явились эти трое.

Возникла долгая пауза.

— Флюгбайль! — подала наконец голос графиня. — Флюгбайль!

— Весь внимание, почтеннейшая сударыня.

— Скажите, Флюгбайль, верите ли вы в такую напасть… говорят, если выкопать покойника через много лет после похорон, из земли валом валят мухи?

Императорский лейб-медик невольно съежился.

— Му… мухи?

— Да, тучи мух.

Он изо всех сил пытался совладать с невольным ознобом и отвернулся к стене, чтобы Заградка не увидела искаженного страхом лица.

— Мух интересуют лишь сохранившиеся трупы, графиня. А через несколько недель захороненное в землю тело истлевает, — глухо произнес он, не узнавая собственного голоса.

Графиня задумалась и неподвижно замерла в кресле, точно на нее столбняк напал.

Спустя минуту она встала и пошла к двери, но у порога все же обернулась и спросила:

— Вы в этом уверены, Флюгбайль?

— Абсолютно. Двух мнений быть не может.

— Ладно… Адьё, Флюгбайль!

— Целу… целую ручки, сударыня, — прохрипел Пингвин, с трудом выдавливая каждое слово.

Шаги старой дамы стали удаляться и стихли под каменными сводами коридоров.

Флюгбайль утер уголком простыни покрытый холодным потом лоб. «Призраки моей жизни прощаются со мной, — мысленно подвел он горький итог. — Это ужасно… ужасно. Город безумств и злодеяний… он сгубил мою молодость, и ничего-то я не видел и ничего не слышал. Я был слеп и глух».

Он затрезвонил на весь дом.

— Где, черт возьми, мои брюки?! Принесут мне их, наконец?

Лейб-медик спрыгнул с кровати и в ночной рубашке бросился в прихожую к перилам. Гробовая тишина.

— Ладислаус! Ла-ди-слаус!..

Ни звука в ответ.

«Никак экономка просто сбежала по примеру челяди Константина! И Ладислаус, бестия, туда же! Осел безмозглый, бьюсь об заклад, он насмерть зашиб этого Барбеца!»

Флюгбайль распахнул окно. На площади перед замком — ни души. Таращиться в телескоп не имело смысла, его стеклянное дуло было закрыто колпачком. Нельзя же полуголым возиться с ним у самого парапета.

Но и невооруженным глазом он мог разглядеть толпы народа, заполонившие мосты.

— Прескверная, дурацкая ситуация! Хочешь не хочешь, а придется распаковывать чемоданы!

Собравшись с духом, он приблизился к одному из кожаных монстров и разомкнул ему челюсти, точно блаженный Андрокл, вырвавший шип из тела льва[44]. И тут на него хлынул поток воротничков, башмаков, перчаток и чулок. Только брюк не было видно. Какой-то баул, испуская дух, разрешился мятыми прорезиненными плащами со щетками и гребенками в карманах, после чего опал и отмучился.

Другой почти переварил свое содержимое с помощью красноватой жидкости для полоскания рта, ухитрившись выдавить ее из нескольких флаконов.

А едва Флюгбайль притронулся к замку вполне солидного короба, из плетеного брюха донеслась радостная трель. Как выяснилось, это был всего лишь будильник, по ошибке попавший в компанию подушек-думок и влажных полотенец, которые почти задушили его в тесных объятиях; и вот, когда блеснул луч надежды, пленник, подобно жаворонку, огласил свое узилище утренней песней.

Вскоре комната уподобилась месту слета брокенских ведьм или торговому дому во время инвентаризации.

Свободное пространство сморщилось до размеров крохотного островка, с которого, вытянув шею, Пингвин мог озирать гористую местность — порождение вулканической энергии его рук.

Его глаза метали молнии в сторону кровати и ночного столика, на котором лежали карманные часы. К ним надо было во что бы то ни стало пробиться, чтобы определиться во времени. Внезапно пробудившаяся тяга к порядку заставила лейб-медика поднатужиться, дабы взять приступом торос из накрахмаленных манишек. Однако осуществить этот замысел не хватило куража. Шутка ли? Даже «Харрас, отважный прыгун»[45] спасовал бы перед подобным препятствием.

Искомые брюки, размышлял лейб-медик, могут скрываться только в двух чемоданах — либо в желтой длиннотелой каналье из Лейпцига, фирмы «Мэдлер и К⁰», либо в гранитной глыбе, обтянутой серым полотном, которая вытесана в форме идеального куба, точно краеугольный камень в храме Царя Соломона.

После долгих колебаний он выбрал «краеугольный камень», но вскоре понял свою ошибку, так как его содержимое не отвечало требованию текущего момента. И хотя вещи, хранимые там, по своему назначению приближались, подобно теням, опережающим предметы, к благородной цели — обслуживать нижнюю половину человеческого тела, брюк среди них, увы, не оказалось.

Все это могло бы пригодиться, но так несвоевременно предлагало свои услуги. Например, свернутая в рулон каучуковая ванна, стопка туалетной бумаги, грелка и загадочный, покрытый бронзовым лаком сосуд с носиком, переходившим в длинный резиновый шланг, который на манер лаокооновых змей опутал красными кольцами случайно затесавшуюся в багаж настольную статуэтку полководца графа Радецкого.

И вот долгожданный вздох облегчил измученную грудь Тадеуша Флюгбайля, но причиной тому была не радость изобличения коварного красного шланга, а отрадная уверенность — уж теперь-то он не совершит ошибки, теперь-то он знает: от пропавших штанов его отделяет лишь тонкая оболочка изготовленного в Саксонии чемодана. От желания до исполнения в прямом смысле рукой подать.

И вытянув эту налитую грозной силой руку, лейб-медик, раздвигая горы атласных жилетов и сигаретных коробок, начал наступление на такого смирного с виду уроженца союзного государства.

Но подлый белесый супостат с берегов Плейсе крепко стиснул челюсти и дерзко сверкнул металлическими застежками. Чувствуя свое преимущество в весе, он изготовился к отражению атаки Пингвина.

Она началась с чуткого ощупывания, почти нежного прикосновения к кнопкам и выступам, затем последовали нервные попытки зацепить латунную губу и даже пинки по переднему краю укреплений и, наконец (возможно, как средство психологического давления), — громкие апелляции к князю тьмы. Но все было напрасно.

Гнусное детище фирмы «Мэдлер и К⁰» не знало чувства сострадания. Ни один кожаный нерв не дрогнул в нем, когда в пылу сражения лейб-медик наступил на шлейф своей долгополой ночной рубашки и раненая холстина издала душераздирающий крик.

Пингвин с корнем вырвал левое вражье ухо и, багровея от ярости, бросил его в ехидную физиономию зеркального шкафа. Никакого толку, саксонец и не думал разжимать зубы!

Он отбивал атаку за атакой.

Гений обороны!

Он выдержал штурм, в сравнении с коим осада Антверпена — детская игра[46].

Неприступный саксонец знал: есть лишь одно орудие, которое могло бы пробить твердыню его бастионов, это — маленький стальной ключик, и найти его мудренее, чем монетку в щели между половицами, ибо висит он в полном забвении на голубом шнурочке за пазухой у самого господина лейб-медика.

Безутешный и бесштанный, он стоял, заламывая руки, на своем крошечном плацдарме и бросал отчаянные взгляды то на ночной столик, где посверкивал спасительный колокольчик, то на торчавшую из порванного подола тощую голень, на которой вздыбилась седая щетина.

Сил больше нет! Будь у него сейчас ружье, а вокруг — пшеничная нива, он утопил бы свое оружие в море колосьев.

— Если бы я был женат! — сокрушался Пингвин, роняя стариковскую слезу. — Все повернулось бы иначе. Не пришлось бы мне, грешному, доживать свой век в одиночестве, сиротой преклонного возраста. Разве дождешься любви от этих вещей? Оно и понятно, ни одна из них не подарена мне любящей рукой… Все покупал я сам. Был вынужден сам себя одаривать. Даже этими шлепанцами.

Он грустно взглянул на тигровые туфли с узором в виде голубых незабудок.

— Я нарочно заказал такую безвкусицу, внушив себе, что это подарок. Мне казалось, они внесут в мой дом толику душевного тепла. Боже, как я ошибался!

И он вспомнил зимнюю ночь, когда хотелось выть от одиночества, вспомнил, как, расчувствовавшись, решил преподнести к Рождеству подарок самому себе.

— И почему я хотя бы не завел собаку, которая любила бы меня, как Брок — Эльзенвангера?

Флюгбайль отдавал себе отчет, что впадает в детство.

И не мог воспротивиться этому, уже не хватало сил совладать с собой.

Не помогла даже, казалось бы, проверенная уловка, когда он величал себя словами: «Ваше превосходительство».

— Да, прав был Зрцадло тогда, в «Зеленой лягушке»: я — Пингвин! Я не могу летать и никогда не мог.