Поликсена стояла в ризнице соборного придела Всех Святых. Погрузившись в воспоминания, она была совершенно безучастна к стараниям Божены и другой, незнакомой служанки, которые при свете толстых восковых свечей облачали ее в украденное из сокровищницы одеяние. На ее белое весеннее платье накинули какую-то пропахшую гнилью ветошь, отягощенную потускневшим жемчугом, золотом и драгоценными камнями.

Она даже не замечала мелькавших в полумраке рук, которые словно норовили зашить ее в мешок и прихватывали складки булавками.

Последние дни казались ей странным сном.

Они вновь проплывали перед ней чередой видений, решивших еще раз напомнить о себе, прежде чем кануть в небытие. Это были какие-то бесчувственные тени, наподобие вырезанных из серой бумаги силуэтов, которые нельзя связать ни с одной реальной эпохой; они медленно разворачивались, сменяя друг друга в тусклом, мертвенном мареве.

В разрывах этих видений всякий раз проступала темно-коричневая резьба старых, изъеденных червями шкафов ризницы, как будто нынешний день силился напомнить о себе, робким шепотом подтверждая факт своего существования.

Ее воспоминания не простирались дальше того часа, когда она убежала из Далиборки и блуждала по улицам. На полпути к дому Поликсена повернула и вновь направилась к домику смотрителя, всю ночь она провела у постели измученного сердечными спазмами Оттокара. Он лежал без сознания. Той ночью Поликсена поклялась себе никогда не покидать любимого. А все, что было прежде — впечатления детства, монастырское бытие в кругу стариков и старух, среди запыленных книг и постылых пепельно-серых вещей, — все отступило, безвозвратно исчезло, точно было пережито не ею, а бесчувственным портретом.

Сквозь эту черную завесу теперь прорывались лишь слова и картины самых последних дней, составляя единый ряд.

Она слышит речь актера, он вещает так же, как тогда в Далиборке, только еще более повелительно и обращаясь к более узкому кругу: предводителям «таборитов», к Поликсене и Оттокару. Это происходит в грязной лачуге старухи по прозванию Богемская Лиза. Скудный свет коптящей лампы… Затаив дыхание, мужчины слушают пророчества одержимого, они думают, перед ними опять, как в Далиборке, не кто иной, как Ян Жижка, вождь гуситов.

И Оттокар тоже так думает.

Лишь она одна знает, что все это не более чем ее собственные представления, навеянные старинными полузабытыми легендами. Родившись и обретя форму в ее мозгу, они передались актеру и приняли вид еще более кошмарной реальности.

Поликсена понимала: помимо собственной воли она становится источником магической авейши, но не может управлять этой силой, которая действует самостоятельно и, видимо, подчиняется чьим-то, но не ее приказам. Да, она рождается в ее груди, исходит из нее, но поводья держит чужая рука. Возможно, это невидимая рука ее неотступного призрака — Поликсены Ламбуа.

Но и на сей счет у нее нет уверенности, временами она склоняется к мысли, что магическую силу авейши вызвал тот голос во дворе под липами, молящий утолить тоску Оттокара… Ее собственные желания умерли. «Оттокар должен быть коронован, в своей любви он стремится к этому ради меня. Коронован, пусть даже на час. А мое собственное счастье?.. Мне до него и дела нет…» Это было единственным желанием, какое еще теплилось в ней, но и его, скорее, нашептывал образ прапрабабки из глубины ее существа, где скрывался неистребимый росток от корня кровососущего племени, древнего рода душегубов и поджигателей, который продлился в ней и сделал ее орудием вторжения в жизнь новых поколений, истинной наследницей кровожадной страсти. В жестах и словах актера совершается чудо, она видит, как легенда о главаре гуситов становится явью, сквозь века пробившей дорогу в сегодняшний день. У нее мурашки пробегают по коже.

Она предвидит конец: призрак Яна Жижки ведет безумных на верную смерть.

Предчувствия были уже не только воображаемыми картинами — невидимая энергия авейши облекала их в плоть. Воздушные замки Оттокара должны утвердиться на земле. Голосом Жижки Зрцадло отдает приказы, он повелевает короновать Оттокара, а кожевнику Станиславу Гавлику во исполнение пророчества показать свое мастерство. Огласив последнюю волю, Зрцадло… вонзает себе в сердце нож.

Гавлик послушно склоняется над трупом.

Мужчины в ужасе бегут прочь.

Но ее не устрашить, она, не дрогнув, стоит на прежнем месте. Портрет, вошедший в ее плоть и кровь, хочет видеть, проследить все действо.

И она дождалась: наконец-то кожевник исполнил свою кровавую миссию.

И вот перед глазами — другой день. Часы упоения и любовной истомы быстротечны, как мгновения.

Оттокар сжимает ее в объятиях и говорит о близком торжестве счастья и великолепия. Он хочет бросить к ее ногам все сокровища земли. Ей не измыслить такого каприза, который он не смог бы исполнить. Его поцелуи обещают разбить все оковы с клеймом «невозможное». Убогое жилище под липами станет прекрасным чертогом… Она видит, как он несет на руках воздушный замок, который построил для нее… Он заключает ее в жаркие объятия, и она чувствует, как впитывает его кровь и становится его матерью… И приходит озарение: тем самым он сделал ее бессмертной, из жара похоти взовьется пламя страсти, из тлена произрастет нетленное — вечная жизнь, в которой одно рождается из другого.

Новая страница воспоминаний: ее окружают циклопические демоны мятежа — мужчины с железными кулаками, в синих блузах с алыми повязками на рукавах.

Они составляют эскорт телохранителей.

А называют себя по примеру средневековых таборитов Братьями горы Хорив.

Они несут Оттокара и ее по полыхающим красными флагами улицам.

И чудится: кровавая дымка застилает стены и окна.

Впереди и по обе стороны воют беснующиеся толпы с факелами над головами: «Слава Оттокару Борживою, владыке мира! И Поликсене, супруге повелителя!»

Она слышит свое имя, но оно кажется ей каким-то чужим, как будто уже не имеющим к ней отношения. Она чувствует, как торжествует в ней портрет покойной графини, принимая все величания на свой счет.

Стоило толпе на мгновение утихнуть, как тут же зловещим отрывистым хохотом заходился барабан тигрообразного кожевника Гавлика, который, оскалив зубы, возглавлял дикое шествие.

Из боковых переулков слышались предсмертные крики и шум рукопашных схваток. Разрозненные группы тех, кто пытался оказать сопротивление, толпа безжалостно сметала с пути, превращая в кровавое месиво.

Поликсена смутно догадывается, что всем этим кровавым парадом неслышно командует образ, скрытый у нее в груди, и это даже радует ее: значит, руки Оттокара чисты, он не повинен в смертоубийстве.

Оттокар опирается руками на головы несущих его мужчин — лицо белое как мел, глаза закрыты.

Вот и ступени замковой лестницы, они ведут к собору. Само безумие поднимается по ним.

Поликсена пришла в себя. Образы воспоминаний рассеялись. Перед глазами — голые стены ризницы и ноздреватая резьба старинных шкафов.

Божена упала на колени и принялась целовать края ее одежды. По лицу горничной Поликсена попыталась понять, что чувствует эта девица.

Ничего похожего на ревность или страдание. Ничего, кроме ликования и гордости.

Грянул колокольный звон, затрепетали огоньки свечей…

Поликсена вошла в слабо освещенный неф собора. И лишь когда глаза привыкли к полутьме, удалось разглядеть тускло мерцающее серебро шандалов с желтыми и красными язычками пламени.

Меж колоннами происходила какая-то возня: несколько черных мужчин толкали и гнали какую-то белую фигуру в сторону алтаря.

Это — священник, догадалась Поликсена, который должен был венчать их.

Она видит, как он упорствует и отбивается, как поднимает руку с распятием.

Крик. Священник падает на пол.

Его забивают до смерти.

Шум. Беготня. Замешательство. Ропот. Мертвая тишина.

Распахиваются двери собора.

Свет факелов клинком врезается в темное пространство.

По трубам органа пробегают красноватые блики.

Дюжие молодчики волокут за собой человека в коричневой рясе.

С сединами снежной белизны.

Поликсена узнает его. Это — тот самый монах, который в усыпальнице св. Йиржи рассказывал про изваяние из черного камня, что это покойница, у которой под ребрами змей вместо ребенка…

Но и монах упирается, не хочет идти к алтарю!

Десятки рук готовы разорвать его.

Он кричит, умоляет не принуждать его, указывает на серебряную статую св. Непомука. Занесенные для побоев руки опускаются. Он что-то говорит. Его слушают. Потом о чем-то договариваются с ним. Судя по недовольному ропоту, нехотя принимают его условия.

Поликсена может лишь догадываться: он готов обвенчать их, но только не перед алтарем.

«Он спас себе жизнь, — подумала она, — вернее, немного оттянул смертный час. Его убьют, как только он даст благословение на брак».

Она и с закрытыми глазами видела страшный кулак Жижки, готовый обрушиться на голову монаха, и в ушах явственно звучали слова: «Монах, где твоя тонзура?»

На сей раз призрак гусита будет крушить кулаком толпы. В этом она была уверена.

Перед статуей поставили скамью, на плиты пола постелили ковер.

Толпа расступилась, дав дорогу какому-то мальчику. Он нес багряную подушку с жезлом из слоновой кости.

По рядам пробежал подобострастный шепот:

— Скипетр герцога Борживоя Первого!

Облаченный в порфиру, Оттокар механически, словно во сне, берет в руки скипетр и преклоняет колена.

Поликсена становится рядом.

Монах приближается к статуе.

И тут чей-то пронзительный крик:

— Где корона?

Толпа взволнованно гудит. Монах поднимает руку. Тишина.

Поликсена слышит дрожащий голос. Слова благословения и мольбы о заступничестве, с каковыми подобает обращаться к помазаннику. И она холодеет при мысли, что они произнесены устами, которым суждено в сей же час умолкнуть навеки.

Обряд венчания завершен.

Собор оглашается восторженным ревом, заглушившим последний крик приговоренного.

Поликсена не смеет оглянуться, она знает, что произошло.

— Корону! — вновь напоминает тот же зычный голос.

— Корону! Корону! — вторят ему сотни глоток на скамьях и в проходе.

— Она спрятана у Заградки! — возвещает кто-то из толпы.

Всеобщий гомон:

— К Заградке!.. Все перевернем!.. Корону!.. Корону властителя!

— Она из чистого золота. С рубином во лбу! — надрываясь, кричат с хоров. — Спросите Божену, она все знает!

— Рубин во лбу! — подтверждают десятки верноподданных нового владыки, будто видели пурпурный камень своими глазами.

На амвон поднимается какой-то человек. Поликсена узнает в нем мутноглазого лакея.

Рассекая руками воздух и срываясь на визг, он издает вопль алчущего добычи:

— Корона в Вальдштейнском дворце!

И это убеждает всех.

— Корона в Вальдштейнском дворце!

Вслед за ревущей толпой грабителей шагают угрюмые Братья горы Хорив. Оттокар и Поликсена вновь плывут над головами, шесты носилок подпирает дюжина плечей.

Оттокар восседает в пурпурной мантии герцога Борживоя, сжимая в руке скипетр.

Барабан молчит.

В Поликсене закипает лютая ненависть к этой горланящей черни, которую ничего не стоит науськать и соблазнить грабежом и разбоем. «Они свирепее диких зверей и трусливее уличных шавок». И с жестокой радостью предчувствует она неотвратимую развязку: шквал пулеметного огня — и горы трупов.

Взглянув на Оттокара, она облегченно вздохнула: «Он ничего не видит и не слышит, словно погруженный в сон. Дай Бог, чтобы смерть настигла его раньше, чем он проснется».

Собственная участь ей безразлична.

Ворота перед дворцом Валленштейна были надежно забаррикадированы.

Толпа полезла на стены парка, но тут же горохом посыпалась назад: руки у самых нетерпеливых были изодраны в кровь об осколки бутылочного стекла и железные шипы, вмурованные поверх кладки.

Кто-то приволок бревно.

Его подхватывают.

Начинают раскачивать. Эй, ухнем! В щите из дубовых досок появляются пробоины. Тем яростнее кураж. Наконец железные петли сбиты и ворота разнесены в щепки.

Посреди сада стоит лошадь с красной уздечкой и желтыми стеклянными глазами, на спине — багряная попона, копыта привинчены к деревянной платформе на колесах.

Конь ждет своего господина.

Поликсена заметила, как пристально смотрит на коня Оттокар, как потирает ладонью лоб, значит, он опамятовался, значит, наступил момент пробуждения.

Один из Братьев подошел к гигантскому чучелу, ухватился за уздечку и выкатил его на дорогу. Несколько пар рук подняли Оттокара и посадили на коня. Ватага мятежников с факелами ринулась в открытый дом.

Раздался звон оконных стекол, на мощеный двор посыпался град осколков, а затем обрушился поток всевозможных вещей. Вскоре перед домом выросли горы всякого добра: серебряная утварь, золоченые доспехи, изукрашенное драгоценными камнями оружие, бронзовые напольные часы. Никто из «таборитов» не притронулся к этим россыпям.

Послышался треск раздираемой материи — в комнатах кромсали ножами и рвали на куски старинные гобелены.

— Где корона? — крикнул снизу кожевник Станислав Гавлик.

— Короны здесь нет! — ответствовали погромщики, заливаясь боевым ржанием.

— У Заградки она! У Заградки! — спустя некоторое время хором заголосили они.

Вскоре толпа подняла платформу с конем и, утвердив ее на плечах, под лай барабанов и с воинственной гуситской песней двинулась к Туншенскому переулку.

Высоко над землей нес Оттокара жеребец со стеклянными глазами, будто скача по головам людей, — порфироносный всадник на коне Валленштейна.

Вход в переулок был прегражден баррикадами. Отряд старых седовласых слуг во главе с муллой Османом встретил мятежников револьверным огнем и градом камней.

Поликсена узнает азиата по красной тюбетейке.

Чтобы уберечь Оттокара от опасности, она непроизвольно направляет на защитников уличного бастиона всю энергию своей воли. Авейша молнией вломилась в их ряды, и, охваченные необъяснимым паническим страхом, они обращаются в бегство.

Лишь мулла Осман как будто неуязвим.

Он спокойно стоит на прежней позиции, прицеливается и стреляет.

Одна из пуль пробивает сердце Станислава Гавлика; вскинув руки, тот валится на мостовую.

Барабанная дробь разом стихает.

Но уже через несколько секунд — у Поликсены кровь застыла в жилах — возобновляется с еще большей силой, беспощадно и больно бьет по нервам, отражаясь от стен, сотрясает воздух, отскакивая от земли, заполняет собой все пространство. «Не может быть. Наверно, у меня что-то со слухом. Голос ада. Я схожу с ума». Поликсена огляделась. Кожевник лежит лицом вниз, впившись пальцами в доску, торчавшую из баррикады. Но барабана уже не видно, только его лай, заливистый и резко взмывший к самой высокой ноте, все еще накатывает вместе с порывами ветра.

«Табориты» остервенело бросились крушить баррикаду, прокладывая путь сквозь завалы.

Азиат продолжал стрелять, а когда кончились патроны, отшвырнул пистолет и рысцой побежал вверх по переулку к дому графини Заградки, окна которого были ярко освещены.

Все еще оглушенная барабанным боем, Поликсена чувствует, как волна штурма несет ее вперед рядом с качающейся в воздухе мертвой лошадью, от которой исходит одуряющий запах камфоры.

А в седле, на высоком престоле, порфироносный Оттокар.

В мятущемся, похожем на зарево свете полыхающих факелов и зажженных окон Поликсене видится странная, черная, как тень, фигура; она снует среди людей, появляясь и исчезая то здесь, то там.

Какой-то обнаженный, явно нездешний человек с митрой на голове. Но хорошенько разглядеть его Поликсене не удается…

Он взмахивает вытянутыми вперед руками, словно бьет в невидимый барабан.

Когда толпа вплотную приблизилась к дому, он вдруг потянулся к верхнему концу переулка, словно клок дыма, и замер там — черный призрак с призрачным барабаном, который звучал теперь подобно далекому грому. «Он оголен… его кожа натянута на барабан. Это змей, живущий в людях, он сбрасывает кожу, когда они умирают… Я… подземные воды…» — Мысли Поликсены путаются и ускользают.

Над перилами балкона появляется искаженное злобой лицо ее тетки, графини Заградки. Поликсена слышит резкий презрительный смех, а затем властный окрик:

— Убирайтесь прочь, собаки! Чтобы духу вашего здесь не было!

В ответ раздается возмущенный рев, он нарастает вместе с притоком новых толп, которые напирают на передние ряды.

— Корону! Пусть отдаст корону! Пусть вернет ее своему сыну! — перебивая друг друга, требуют самые горластые.

«Он ее сын? Неужели это правда? — От радости у Поликсены сердце рвалось из груди. — Мы с Оттокаром одной породы!..»

— Что-что? Чего они хотят? — спросила графиня и повернулась в сторону комнаты.

Поликсена видит в дверном проеме голову азиата, он кивает и что-то говорит старухе, и тут же слышится ее насмешливый голос:

— Корону? Вондрейц хочет корону? Так и быть. Я сама его короную!

Графиня исчезает в комнате. Ее тень скользит по гардине, пригибается и вырастает вновь, будто старуха подняла какой-то предмет.

Дверь внизу содрогается от ударов грозных кулаков.

— Открывайте!.. Лом сюда, ребята!.. Пусть отдаст корону!

Графиня снова на балконе, руки спрятаны за спиной.

Оттокар, вознесенный вместе с конем высоко над толпой, — почти на одном уровне с балконом и мог бы дотянуться до него, если бы захотел!

— Мать! — как в бреду вскрикивает юноша.

И в тот же миг рука старухи озаряется вспышкой выстрела.

— Вот тебе твоя корона, ублюдок!

С пурпурной раной во лбу Оттокар падает наземь.

Оглушенная страшным звуком выстрела, Поликсена опустилась на колени рядом с убитым, беспрестанно окликая его. Она не могла отвести глаз от бледного лба, на котором мерцающим рубином застыла кровь.

Поначалу она была не в силах даже осмыслить произошедшее. Но вскоре все поняла.

Однако вокруг разворачивалась какая-то фантасмагория: свирепый демон толпы ломился в дом, перед которым лежал на боку конь, упершийся копытами в вертикальную плоскость зеленой платформы, — детская игрушка, увеличенная до ужасающих размеров.

И здесь же Оттокар с лицом спящего ребенка. «Ему, как в детстве, снится рождественский вечер, — внушала себе Поликсена. — Какое спокойное лицо! Разве это лицо убитого? Нет, не может быть!.. И скипетр… Вот уж он обрадуется, когда, проснувшись, найдет его рядом!..»

«Почему так долго не слышно барабана? — Она вглядывается в темноту. — Ах да, кожевника застрелили…» И ее ничто уже не удивляет — ни пламя, рвущееся из окон, ни то, что она сидит на каком-то островке посреди буйного мятежного потока, ни выстрел, прозвучавший в доме, такой же резкий и неожиданный, как и тот, первый… Она даже не шевельнулась, когда толпа в испуге вдруг отхлынула от дома и пустилась наутек, оставив ее одну возле недвижного тела, как только раздались крики:

— Солдаты! Солдаты идут!

И опять ничего удивительного. «Я всегда знала, что этим все и кончится». Чем-то новым и почти странным ей кажется лишь то, что азиату удается вовремя выскочить из горящего дома на балкон и благополучно спрыгнуть на землю, что он окликает ее, призывая идти за собой, — приказ, которому она, сама не зная почему, беспрекословно подчиняется. Он бежит вверх по переулку с поднятыми руками, а боснийские солдаты в красных фесках, вскинув винтовки, держат его на мушке и все-таки пропускают. Она слышит, как орет на нее унтер-офицер, требуя, чтобы она легла на землю.

«Что за глупость? Зачем? Чтобы не попасть под обстрел? Неужели он думает, что я боюсь их пуль? У меня же под сердцем ребенок! От Оттокара… Невинное дитя! Как можно его убить?! Я дам миру отпрыска рода Борживоев, а они не могут умереть, они лишь спят, чтобы в назначенный час проснуться… Я неуязвима».

Залп огня. Пули свистят прямо над головой. На какой-то миг она теряет сознание, но идет вперед твердым шагом.

Рев толпы там, за спиной, резко обрывается.

Солдаты стоят плотным рядом, точно зубы в грозном оскале. Винтовки по-прежнему наведены на цель.

Но вот один опускает ствол и выходит из строя, давая ей возможность пройти.

Она идет по склону в пустую пасть города, ей кажется, она вновь слышит барабан черного призрака в митре, только теперь это глухой, смягченный большим расстоянием звук. Он зовет ее, указывая дорогу. Поликсена проходит мимо дворца Эльзенвангера. Ворота сорваны, парк — дымящаяся руина: тлеющие остатки мебели, обугленные деревья, опаленная трава.

Она видит все это боковым зрением, почти не поворачивая головы. «Что мне за дело? Я и так знаю: там лежит портрет… Поликсены… Теперь он мертв и упокоен». Она приглядывается к своему облачению, ее удивляет парчовый балахон, надетый поверх белого платья.

«Ах да, ведь мы изображали короля и королеву, — припоминает она. — Надо поскорее скинуть эту драгоценную ветошь, прежде чем умолкнет барабан и оглушит боль».

Она останавливается у стены монастыря Святого Сердца и дергает колокольчик.

«Там, под этим кровом, будет висеть мой портрет».

Посреди комнаты, покинутой господином императорским лейб-медиком Тадеушем Флюгбайлем, стоит его слуга Ладислаус Подроузек. Он утирает ладонью скупую слезу, но все никак не может успокоиться.

— Надо же! До чего справно их превосходительство тут прибрались!

— Бедная псина! — сочувственно обращается он к дрожащему Броку, который вошел в комнату вместе с ним и, жалобно повизгивая, ищет какой-то след на полу. — Ты тоже потерял хозяина! Ну, не тужи. Мы с тобой уж как-нибудь поладим.

Охотничий пес поднимает голову и, скосив полуслепые глаза в сторону кровати, начинает выть.

Проследив собачий взгляд, Ладислаус замечает на стене календарь.

— Слава богу, не проворонил! Ох и осерчал бы господин из-за такой забывчивости.

И он один за другим обрывает листки отсчета прошедших дней, пока не появляется надпись: «1 июня». Дата Вальпургиевой ночи заметена бумажным ворохом.