С последним, двенадцатым ударом часов гости задвигали стульями: пора и честь знать, время равенства и братства истекло.

На пороге галереи Поликсена в нерешительности остановилась: раздеться ли ей с помощью Божены или отослать ее. Да, лучше отослать.

— Целую ручку милостивой госпоже. — Божена ухватилась за рукав графини и прильнула к нему губами.

— Ну-ну, спокойной ночи, ступай же.

Присев на край кровати, она задумчиво уставилась на пламя свечи.

«Что ж, теперь спать?»

Сама эта мысль казалась невыносимой. Поликсена подошла к венецианскому окну, выходившему в сад, и раздвинула тяжелые шторы.

Над кронами деревьев узким сверкающим серпом нависла луна — жалкий вызов тьме. Гравийная дорожка, на которую падал свет из окон первого этажа, матовой полоской тянулась к решетчатым воротам. Изменчивые тени скользили куда-то, сливаясь с чернотой, сбегались и разбегались, обретали всё новые очертания, вытягивали шеи на травяном ковре, чтобы перекинуться на кусты, накрыв их траурной вуалью, вновь съеживались и, казалось, шушукались друг с другом, делясь какими-то тайнами. Такова была причудливая игра силуэтов за окнами людской.

Сразу за темной массивной стеной парка, как бы обозначавшей самую кромку мира, из мглистых глубин вставало небо — беззвездная бездна разинула свою необозримую черную пасть.

По движению теней Поликсена пыталась угадать, о чем говорят в людской.

Пустая затея.

«Интересно, спит ли сейчас Оттокар?»

Мягким и нежным облаком ее охватило томление. Но через секунду-другую облако уплыло. Она и Оттокар грезили по-разному. Ее видения отличались обжигающим жаром и буйством красок. Просто теплые чувства быстро ускользали. Она не была даже уверена, что ее влечение к нему можно назвать любовью.

Что было бы, если бы им пришлось разлучиться? Она не раз задавалась этим вопросом, но никогда не находила ответа. Это были столь же напрасные усилия, как и попытки по игре теней угадать, о чем говорили слуги.

Собственная душа казалась ей непостижимой пустотой, непроницаемой и самодовлеющей, как эта тьма за окном. Даже при мысли о том, что Оттокар может вот-вот умереть, она не испытывала душевной боли… Поликсена знала о его неизлечимом недуге, о том, что жизнь Оттокара висит на волоске… Он сам говорил ей об этом, но она как бы не услышала его, будто Оттокар обращался не к ней, а к какому-то портрету — Поликсена повернулась к стене — да вот к этому самому портрету покойной графини.

Она отвела взгляд от полотна, взяла свечу и двинулась вдоль портретов. Застывший парад мертвецов.

Все они были для нее немы и глухи. «Если бы они сейчас предстали передо мной живыми, это были бы совершенно чужие мне люди; у нас нет ничего общего. Они давно истлели в своих гробах».

Ее взгляд скользнул по белой накрахмаленной постели.

«Лечь и уснуть? — Поликсена похолодела при этой мысли. — Я же могу не проснуться». Вспомнилось неподвижное лицо спящего дяди с бескровными, восковыми веками. «Сон — это страшный провал, может быть, пострашнее смерти».

Ее била дрожь. Еще ни разу в жизни она столь явственно не ощущала вероятности такого жуткого исхода, когда сон без сновидений может перейти в смерть сознания.

На Поликсену напал панический страх. «Господи, чего же я жду?! Прочь! Подальше отсюда, из этого склепа!.. Паж, там, на стене, такой юный и уже труп, ни кровинки в лице!.. Волосы рассыпаны по изголовью гроба, они давно выпали, обнажив гладкий череп с оскалом жуткой улыбки… Истлевшие в гробнице старики и старухи… Не ложиться же рядом с ними!»

Поликсена с облегчением вздохнула, когда внизу хлопнула дверь и по гравию зашуршали чьи-то шаги. Услышав приглушенные голоса слуг, которые прощались друг с другом, она задула свечу и тихо открыла окно.

Русский кучер остановился у решетки ворот и начал, не торопясь, рыться в карманах, видимо, в поисках спичек. Только когда все разошлись, он закурил сигарету.

Очевидно, русский кого-то ждал. Поликсена поняла это по его маневру: когда из дома послышался шум, кучер отступил в тень, а как только все стихло, замаячил вновь, что-то высматривая на улице сквозь прутья решетки.

Наконец к нему присоединился молодой чешский лакей с осовелым взглядом.

Он, вероятно, тоже хотел избежать общества других челядинцев, поскольку какое-то время молча топтался рядом с русским, дабы удостовериться, что никто не идет следом.

Поликсена напряженно прислушивалась к их негромкому разговору, но, несмотря на царившую в парке мертвую тишину, не поняла ни слова.

В людской выключили свет, и гравийная дорожка мигом исчезла, словно стертая тьмой.

И вдруг русский как будто произнес: «Далиборка».

Поликсена затаила дыхание.

Вот! Опять! На сей раз довольно внятно: «Далиборка». Никаких сомнений.

Неужели это как-то связано с Оттокаром? Она поняла, что оба, несмотря на поздний час, собираются идти в Далиборку и втайне от других слуг замышляют какое-то дело.

Но башня давно закрыта. Ради чего туда тащиться?

Чтобы ограбить приемных родителей Оттокара? Абсурд. У этих бедняков и отнимать-то нечего. Или им нужен он сам? Может быть, месть?

Она отбросила эту мысль как столь же нелепую. Оттокар, никогда не водивший компанию с людьми такого пошиба, вряд ли вообще был знаком с этими типами. Чем же он мог навлечь на себя их немилость?

Нет, тут собака зарыта поглубже. Поликсена была почти уверена в этом.

Тихо звякнула щеколда решетчатой створки, а затем послышался звук удалявшихся шагов.

Поликсена на миг растерялась. Как ей поступить? Остаться здесь и… улечься спать в этой постылой комнате? Нет, только не это! Стало быть, отправиться вслед за двумя полуночниками. И немедленно. В любую минуту сторож мог запереть ворота на замок, и тогда ей не выйти.

Поликсена нашарила в темноте свою черную кружевную шаль, зажечь свечу не поднялась рука: «Не дай бог снова увидеть эти страшные лики, эти посмертные маски. Уж лучше идти одной по темным улицам навстречу любой опасности».

Из стен дворца ее гнало не любопытство, а, скорее, страх церед покойниками, боязнь провести ночь в их обществе. Даже воздух здесь, как ей вдруг почудилось, был пропитан смрадом тления и отдан во власть призраков. Ей и самой было не вполне ясно, что побудило ее принять такое решение. Поликсена лишь чувствовала: по каким-то причинам она не могла поступить иначе.

У ворот предстояло решить, какой дорогой идти к Далиборке, чтобы не столкнуться с кучером и лакеем.

По существу, оставался лишь довольно долгий кружной путь через Шпорненгассе и Вальдштейнплац.

Она быстро, но осторожно перебегала от угла к углу, прижимаясь к стенам домов.

Возле дворца Фюрстенберга она увидела горстку людей, которые не торопились закончить какой-то разговор. Боясь быть узнанной (ведь среди них могли оказаться и гости праздничного ужина), Поликсена была вынуждена ждать — это длилось целую вечность, — пока они не разойдутся.

Потом она поднималась по причудливым извивам старой замковой лестницы, между черными каменными стенами, за которыми виднелись усыпанные белым цветом кроны плодовых деревьев, которые как бы притягивали к себе лучи лунного света и наполняли воздух пряным ароматом.

Перед каждым поворотом она замедляла шаг и, прежде чем идти дальше, напряженно вглядывалась в темноту, чтобы никому не попасться на глаза.

Когда Поликсена была уже близка к цели, она как будто почувствовала запах табачного дыма. «Русский», — догадалась она и замерла на месте, чтобы не выдать себя даже шелестом одежды.

Тьма стояла кромешная, только верх стены справа был едва виден в отсветах затерявшегося в небе тусклого серпика, и то лишь там, где стену не затеняла листва; это напоминало рваную, слабо фосфоресцирующую полоску, и в обманчивом мерцании невозможно было разглядеть даже ближайшую ступень.

Поликсена настороженно вслушивалась в темное пространство… Ни звука…

Даже лист не шелохнется.

Иногда ей казалось, будто совсем рядом, где-то слева, словно в глубине кладки, слышится чье-то тихое дыхание. Она повернулась в ту сторону, буравя взглядом тьму и стараясь ни единым шорохом не нарушить ночного безмолвия.

Но теперь ничего не было слышно.

Да, полная тишина.

«Уж не мое ли это дыхание? Или сонная птица шевельнулась на ветке?» Поликсена попыталась нащупать ногой следующую ступень, и вдруг прямо перед ней вспыхнул огонек сигареты, осветив лицо человека, который был так ужасающе близко, что она просто столкнулась бы с ним, если бы не успела отпрянуть назад.

Сердце захолонуло, на какой-то миг ей показалось, что земля разверзается под ногами. Не помня себя, она бросилась вперед, в черную пасть ночи, и бежала до тех пор, пока не стали подкашиваться ноги. Поликсена стояла на верхней площадке лестницы. Внизу в слабом свете чистого звездного неба виднелись силуэты строений — там, затянутая желтоватой мглой, дремала Прага.

В полуобморочном изнеможении Поликсена прислонилась к камню арочных ворот. Под ними начиналась тропа, которая по верхнему склону Оленьего рва вела к Далиборке.

Теперь, уже в памяти, вновь обрисовались освещенные вспышкой лицо и фигура. Поликсена как вживе видела перед собой этого человека — скорее всего, горбуна, в темных очках и долгополом сюртуке; рыжие бакенбарды, на непокрытой голове какие-то ненатуральные, вроде парика, лохмы; она ясно видела характерный нос с раздутыми ноздрями…

Наконец дыхание стало ровнее, и Поликсена мало-помалу успокоилась.

«Должно быть, просто безобидный калека, случайно оказавшийся у меня на пути. Бедняга, наверно, перепугался не меньше, чем я. — Она вгляделась во мрак, в котором исчезала замковая лестница. — Слава богу, горбун не идет следом».

Однако страх все еще давал о себе знать, сердце билось учащенно. Надо было перевести дух. Поликсена присела на мраморную балюстраду и пробыла на лестнице еще около получаса, покуда ночная прохлада, от которой уже начался озноб, и голоса людей, поднимавшихся по ступеням, не привели ее в чувство, напомнив о том, как и почему она здесь оказалась.

Поликсена собралась с духом, встрепенулась, как бы стряхивая с себя последние путы нерешительности, и стиснула зубы, чтобы унять дрожь.

Какая-то смутная тревога гнала ее в сторону Далиборки и вместе с тем наполняла свежими силами. Чего она, собственно, хотела? Выведать, что там замышляют темные личности? Предупредить Оттокара об опасности, которая, возможно, угрожала ему? Она и не пыталась уяснить цель своих действий. Поликсена была слишком горда, чтобы отступиться от уже принятого, пусть даже совершенно бессмысленного решения, продиктованного лишь честолюбивым желанием продемонстрировать самой себе собственную смелость и выдержку. Эта гордость мгновенно подавила мелькнувшее было сомнение, не разумнее ли отправиться домой и улечься в постель.

Не теряя из виду мрачный силуэт башни-гладоморни с ее каменным колпаком, которая служила сейчас надежным ориентиром, Поликсена поднималась по крутому склону, покуда не приблизилась к воротам, выходившим на Олений ров.

Она уже почти поддалась не вполне осознанному порыву войти под сень старых лип и постучать в окошко Оттокара, как вдруг где-то внизу послышались негромкие голоса и она увидела вереницу черных фигур. Эти люди, вероятно, и двигались вслед за ней по ступеням лестницы, а теперь, ломясь сквозь кустарник, подходили к башне.

Поликсена вспомнила, что в стене башни над самой землей было пробито круглое отверстие, через которое, хоть и не без труда, можно пролезть внутрь. Голоса, звучавшие все глуше, и шум осыпавшихся камешков позволили ей заключить, что именно этой лазейкой воспользовались странные ночные посетители Далиборки.

Поликсена, быстро, несколькими прыжками одолев раскрошившиеся ступени, скользнула в глубь двора и подбежала к домику смотрителя, к единственному озаренному тусклым светом окну.

Поликсена прижалась щекой к стеклу, затемненному зелеными ситцевыми занавесками.

— Оттокар! Отто-кар! — шепотом произнесла, скорее даже выдохнула она.

Из комнаты донесся чуть слышный скрип, как будто в кровати заворочался разбуженный человек.

— Оттокар?! — Она легонько постучала пальцами по стеклу. — Оттокар?

— Оттокар? — эхом повторил чей-то шепот в комнате. — Оттокар, это ты?

Разочарованная, Поликсена хотела уже отойти от дома, но тут кто-то заговорил слабым, словно издалека долетавшим голосом. Это было похоже на речь дремлющего человека, который, почти беззвучно шевеля губами, говорит сам с собой.

Невнятное бормотание, тихая жалоба, прерываемая долгими паузами, когда можно было расслышать шуршание, будто чья-то рука беспокойно шарит по постельному белью.

Поликсене показалось, что она слышит фразы молитвы Господней: «Отче наш…» Чем острее становился слух, тем отчетливее он улавливал тиканье ходиков. И постепенно у нее возникло ощущение, что тусклый, почти безжизненный голос давно знаком ей.

Вот как будто слова другой молитвы. Но не понять, в чем их смысл и ради кого они произносятся.

И тут из каких-то глубин памяти всплыл смутный образ, связавший этот голос с добрым лицом пожилой женщины в белом чепце. «Это, несомненно, приемная мать Оттокара, но ведь я ни разу в жизни не видела ее».

И память вдруг как прорвало.

«Спаситель распятый! Венцом терновым…» — эти слова те же самые уста выпевали давным-давно над детской кроваткой. Поликсена, словно воочию, вновь увидела молитвенно сложенные морщинистые руки и склонившуюся фигуру женщины, которая сейчас лежит там, в комнате, — беспомощная, измученная подагрой старушка. Конечно же, это та самая старая няня, которая когда-то нежно гладила ее и убаюкивала колыбельными песнями.

Потрясенная, Поликсена слушала почти невнятную, прерывистую речь, этот голос отчаяния и надежды:

— Пресвятая Дева, Матерь Божья, благословенна Ты среди жен… не дай сбыться моему сну… отведи беду от Оттокара… взыщи с меня за грехи его… — Конец фразы помешало разобрать тиканье часов. — Но если чему быть, того не миновать, и Ты не пожелаешь отвратить от него это, сделай так, чтобы я оказалась заблудшей и не тяготела вина над той, которую я люблю. — Последние слова пронзили Поликсену стрелой, попавшей в самое сердце. — Избави, Пресвятая, его от злой силы тех, что в башне умышляют убийство…

Не слушай меня, когда я в муках молю Тебя послать мне смерть.

Утоли его жажду, но не дай ему обагрить свои руки кровью человеческой, угаси его жизнь прежде, чем он замарает их смертоубийством. И если для этого нужна жертва, продли дни моих мучений и сократи его дни, чтобы он не мог совершить грех… И не возложи на него вину за то, к чему его влечет злой рок… Я знаю, он идет на это только ради нее…

Но молю тебя не винить и ее. Тебе ведомо, я любила ее с первого дня, как свое родное дитя. Дай же ей, Пресвятая…

Поликсена отскочила от окна и побежала прочь. Она чувствовала, что вот-вот прозвучат обращенные к небу слова, которые прожгут своим огнем портрет, заключенный у нее в груди… И противилась этому так, будто ею повелевал инстинкт самосохранения. Вселившийся в нее призрак покойной графини чуял угрозу изгнания из живой груди назад, в галерею мертвецов, под своды дворца барона Эльзенвангера.

В среднем ярусе Далиборки, в жуткой каменной чаше, куда слуги карающего правосудия некогда бросали своих жертв, обреченных на сумасшествие и голодную смерть, собралась группа мужчин. Они уселись на полу, образуя тесный круг, в середине которого зияло отверстие. Через этот черный зев спихивали в подвал трупы замученных и казненных.

В стенных нишах горели ацетиленовые факелы, их слепящий свет, казалось, смывал краски, обесцвечивая лица и одежды собравшихся, сглаживая неровности и как бы разлагая все видимое пространство на две контрастные стихии: голубоватую снежную белизну и черные, как деготь; тени…

Поликсена неслышно поднялась в темное помещение, куда приходила на свидания с Оттокаром. Она опустилась на пол возле отверстия, соединявшего два яруса, и начала наблюдать за тем, что происходит внизу. По всей видимости, участниками сходки были главным образом рабочие машиностроительных и военных заводов — широкоплечие мужчины с суровыми лицами и чугунными кулаками. Сидевший возле русского кучера Оттокар с его субтильной фигурой выглядел в этом кругу просто ребенком.

У нее создалось впечатление, что он вообще не знаком с этими людьми, так как даже никого не знал по имени.

В стороне от них на какой-то каменной глыбе притулился человек с опущенной головой. Казалось, он спал. Это был актер Зрцадло.

Русский, вероятно, только что закончил речь, которую она не успела услышать, именно ему адресовались самые разные вопросы. Из рук в руки передавали брошюру, выдержки из которой он, должно быть, цитировал.

— Петр Алекс-се-евич Кро-пот-кин, — по слогам прочитал чех-лакей, сидевший слева от оратора, прежде чем вернуть ему брошюру. — Это русский генерал? Вот вместе с русскими войсками мы и будем громить жидов, пока всех не перебьем, пан Сергей…

— Что?! — взревел русский. — Вместе с солдатами? Да мы сами станем господами! К черту войска! Сам знаешь, как они давали нам прикурить. От солдат, кроме пуль и картечи, ждать нечего. Мы боремся за свободу и справедливость, мы боремся против всякой тирании. Мы сотрем в порошок государство, церковь, дворянство, буржуазию! Мало они тиранили и околпачивали нас?.. Я устал повторять тебе это, Вацлав!.. Мы утопим дворян в их собственной крови, рассчитаемся со своими притеснителями, не пощадим никого из них — ни мужчин, ни стариков, ни детей, ни женщин…

Он начал молотить руками воздух и уже хрипел от ярости.

— Верно! Утопим в крови! — крикнул мгновенно переубежденный лакей. — Тут мы заодно!

Послышался одобрительный гул.

— Постойте! Я не могу на это пойти, — вскочив на ноги, заявил Оттокар. — Бросаться на безоружных! Что я, цепной пес… Нет уж… я…

— Молчи, Вондрейц! Ты обещал, ты клялся! — загремел русский и попытался схватить его за руку.

— Ничего похожего я не обещал, пан Сергей! — Оттокар оттолкнул лапу, норовившую сдавить ему локоть. — Я поклялся не выдавать то, что увижу и услышу здесь, даже если из меня это будут клещами тянуть. И свое слово я сдержу… Я открыл вам Далиборку, чтобы мы могли здесь собраться и все обсудить… Ты обманул меня, Сергей, сказал, наша цель…

Он не успел закончить, русский поймал-таки его руку и повалил Оттокара. Завязалась схватка, которая, однако, тут же была остановлена.

Огромный детина, рабочий с широким, как тигриная морда, лицом надвинулся на русского и грозно сверкнул глазами:

— Отстаньте от него, пан Сергей. Здесь каждый волен говорить как пожелает. Вам понятно? Я — кожевник Станислав Гавлик… Что ж. Без крови не обойтись. Так надо. По-старому жить нельзя. Но есть люди, которые кровь на дух не переносят. А он — всего лишь музыкант.

Побледнев от затаенной ярости, русский грыз ногти и сквозь опущенные веки косился на лица других заговорщиков, пытаясь угадать, кто из них на его стороне в этой сваре.

Разлад со своими был сейчас куда как некстати. Необходимо во что бы то ни стало удерживать поводья в своей руке. Все его помыслы и амбиции сводились к одному-единственному пункту: быть во главе движения, какое бы название оно ни носило.

В реальные перспективы нигилистических теорий он никогда не верил, не такой уж был простак. Пусть этой кабинетной ахинеей тешатся мечтатели и болваны.

Но подстегивать тупую толпу нигилистическими лозунгами, чтобы устроить заваруху и поймать рыбку в мутной воде, то есть дорваться до какой бы то ни было власти и посидеть наконец в карете, а не на козлах, — вот изюминка анархического учения, и кому как не кучеру видеть это. Истинный девиз нигилистов: «Посторонись и дай мне дорогу!» — давно стал его убеждением.

Он заставил себя улыбнуться и пошел, так сказать, на мировую:

— Вы правы, пан Гавлик. Обойдемся без сопливых… У всех у нас — одна цель.

Русский опять извлек из кармана брошюру.

— Тут вот написано, — сказал он и начал читать: — «Грядущая революция примет всеобщий характер — вот в чем ее отличие от всех предшествующих переворотов. Буря захватит уже не какую-то отдельную страну, в революцию будут вовлечены все государства Европы… И так же, как в тысяча восемьсот сорок восьмом году, импульс, исходящий из одной страны, неизбежно встряхнет и другие страны и станет первой вспышкой революционного пожара во всей Европе». И дальше, — он перевернул несколько страниц, — «…они, господствующие классы, обещали нам раскрепощение труда, а на деле превратили нас в фабричных рабов… («А сами-то вы не из фабричных, пан Сергей»? — послышался из темноты чей-то насмешливый голос.)… полностью подчинили власти „господ“. Они взялись за организацию промышленности якобы для того, чтобы обеспечить нам достойное существование, а в итоге — бесконечные кризисы и крайняя нужда; нам обещали мир, а привели к нескончаемой войне. Они нарушили все свои декларации…» («Вот это в точку! Что? Разве не так?» — с важным видом подтвердил лакей и обвел мутным взглядом собравшихся в ожидании одобрения, чего, к своему удивлению, не встретил.) Слушайте, что дальше пишет князь Кропоткин. Мой отец имел честь служить у его сиятельства личным кучером. «Государство — охранитель эксплуатации и секуляций, верный страж частной собственности, добытой грабежом и обманом. Пролетарию, единственное достояние которого — сила и сноровка собственных рук (для наглядности он вскинул свои жилистые клешни), нечего ждать от государства, преследующего лишь одну цель — любой ценой препятствовать освобождению пролетариата…» И еще: «Может быть, они достигли какого-то прогресса в практической жизни? Ничуть не бывало: в безумном ослеплении размахивают они лохмотьями своих знамен, поощряют эгоистический индивидуализм, соперничество человека с человеком, народа с народом («Бей жидов!» — с жаром отозвался кто-то из слушателей.)… отстаивают всевластие централистского государства… Они переходят от протекционизма к свободному товарообмену и, наоборот, от реакции к либерализму и от либерализма к реакции, мечутся между атеизмом и святошеством… («Свят, свят», — вновь раздался чей-то язвительный отклик, одобренный смешком части подпольной аудитории.) В вечной боязни обратить взгляд в прошлое они все явственнее обнаруживают свою неспособность к сколько-нибудь долговечному делу». Слушайте дальше: «Кто защищает государство, тот благословляет войну. Государство обречено постоянно наращивать свою силу, оно подчинено необходимости превосходить в силе соседей, чтобы не стать игрушкой в их руках… Поэтому для европейских стран война неизбежна. Но еще одна-другая война — и государственная машина, это издыхающее чудовище, получит последний удар, который избавит его от агонии».

— Все это хорошо, — нетерпеливо перебил русского какой-то старый ремесленник. — А сейчас-то какая задача?

— Ты же слышал: бить жидов и дворян! — вразумил его мутноглазый лакей. — И вообще всех, кто больно много об себе понимает. Мы им покажем, кто в этой стране настоящий хозяин.

Русского передернуло от досады, и, как бы ища поддержки, он повернулся к актеру Зрцадло, но тот, не участвуя в споре, по-прежнему подремывал на своем маленьком утесе.

Русский подобрался и вновь начал ораторствовать:

— Какая, спрашиваете, задача? А я хочу спросить вас: что нам остается? Войска на фронте. Здесь только женщины, дети… и мы! Чего же мы ждем?

— Но есть еще телеграф и железные дороги, — спокойно возразил кожевник. — Если мы ударим завтра, послезавтра в Праге застрочат пулеметы. Что тогда? Нет, благодарю покорно.

— Тогда… мы сумеем достойно умереть! Если понадобится. Хотя не думаю, что до этого дойдет. — Он хлопнул ладонью по своей брошюре. — Вот тут говорится: «Какие могут быть колебания, когда речь идет о благе человечества? Свобода не манна небесная, ее надо добиться!»

— Панове! Прошу тишины и внимания! — воздев руку, с пафосом произнес лакей. — Я слыхал старую дипломатическую заповедь, она гласит: «Без аванса нет альянса». Вот я и спрашиваю: есть ли у пана Кропоткина, — он защелкал пальцами, изображая пересчет монет, — это самое? Есть ли у него грошики?

— Он умер, — буркнул русский.

— Умер? — У лакея лицо вытянулось от изумления. — Тогда… тогда чего мы тут шумим?

— Денег у нас будет как грязи! — заорал в ответ русский. — Зря, что ли, пылится в соборе статуя святого Непомука? Это три тысячи фунтов серебра! А на что жемчуг и алмазы капуцинского монастыря? Разве не припрятаны во дворце Заградки древняя корона и прочие сокровища?

— На это хлеба не купишь, — подал голос кожевник Гавлик. — Как получить взамен деньги?

— Смех, да и только! — воскликнул приободрившийся лакей. — А городской ломбард на что? Правильно сказано: «Какие могут быть колебания, когда речь идет о благе человечества?!»

Поднялся настоящий гвалт, голоса «за» и «против» старались перекрыть друг друга, только рабочие сохраняли спокойствие.

Когда буза поутихла, один из них встал и с суровым видом отчеканил:

— Нам нет дела до вашей болтовни. Это — человеческие речи. А мы хотим услышать глас Божий, — он указал на Зрцадло, — его устами с нами будет говорить Бог!.. Наши предки были гуситами, они не спрашивали: «Зачем?» и «Почему?», когда надо было идти на верную смерть. Сдюжим и мы. Ясно одно: больше тянуть лямку нельзя… Взрывчатка припасена. Ее хватит, чтобы поднять на воздух все Градчаны. Мы припрятывали ее, накапливая по фунтику… Пусть он скажет, какие нас ждут дела!

Воцарилась мертвая тишина, все повернули головы в сторону Зрцадло.

Поликсена, в сильнейшем волнении припав к проруби в каменном полу, ждала развития событий.

Она видела, как актер неуверенно встал на ноги, но не произнес ни слова, потом, подавшись в сторону, тронул рукой свою верхнюю губу. Поликсена заметила, что русский судорожно сцепил руки, будто напрягая все силы, чтобы подчинить лунатика своей воле.

Ей вспомнилось слово «авейша». И она сразу же разгадала замысел русского, возможно не совсем ясный для него самого: он пытался сделать актера своим орудием.

И похоже, ему это удалось. Губы Зрцадло уже зашевелились.

«Нет, этому не бывать!» Поликсена не знала, что надо делать, чтобы лунатик стал послушен ее воле. Она лишь повторяла про себя как заклинание одну и ту же фразу: «Этому не бывать!»

Она и не пыталась вникнуть в нигилистические теории русского, но ей был ясен их общий смысл: в головы черни втемяшилось отнять власть у дворянства!

При этой мысли в ней вскипала возмущенная кровь аристократки.

Безошибочным инстинктом Поликсена угадывала, на каких ядовитых дрожжах заквашена эта идея, она выражала алчное устремление холопа стать господином, только в иной форме. Поликсене было невдомек, что создатели этих идей — Кропоткин, Михаил Бакунин и Толстой, которого она причисляла к их компании, — не виноваты в том, что ей грозило, но она глубоко возненавидела сами эти имена.

— Нет, нет, я… я не хочу такого исхода! — неслышно шептала она.

Зрцадло мотало из стороны в сторону во время схватки за власть над ним двух противоборствующих сил, он как бы олицетворял собой неустойчивое положение весовых чаш, но вот в борьбу вступила третья, незримая сила, и лунатик покорился ей. Однако его первые слова прозвучали еще неуверенно.

Поликсена торжествовала — она вновь одержала победу над русским смутьяном, пусть даже не полную. И какое бы откровение ни преподнес сейчас сомнамбул, она знала наверняка, что он уже не будет рупором вражьей силы.

Актер с неожиданной спокойной уверенностью поднялся на каменную глыбу, точно оратор на трибуну.

Все вокруг почтительно смолкли.

— Братья! Вы хотите, чтобы с вами говорил Бог? Но каждый человек услышит в себе глас Божий, если поверит, что его устами вещает Бог.

Только вера возвышает уста человека до уст божественных. Всякая вещь становится Богом, если тому порукой вера!

И если вы где-то услышите глас Божий и подумаете, что это слова из уст человеческих, знайте — это тоже уста Бога, низведенные до человеческого образа. Почему вы не веруете, что вашими устами может говорить Бог? Почему не скажете себе: «Я — Бог, я — Бог, я — Бог»?!

Если вы скажете это с верой в сердце, то вера в сей же час вспоможет вам.

Но вы готовы услышать Бога лишь там, где нет человека, увидеть божественную десницу там, где нет человеческих рук… В каждой руке, которая сковывает вашу волю, вы видите руку человека, в каждых устах, противоречащих вам, — просто губы. Ваша собственная рука для вас — всего лишь конечность, ваши уста — губы, вам невдомек, что это — десница и уста Бога! Как же узрите вы Бога, если не веруете, что он повсюду?

Среди вас многие думают: судьба предначертана Богом — и в то же время мнят себя властелинами своих судеб. Стало быть, вы посягаете на власть над Богом и при этом остаетесь людьми?

Да, вы можете властвовать над судьбой, но только если отождествляете себя с Богом, ибо одному Богу дана власть над судьбой.

Если же вы считаете себя всего лишь людьми, разделенными и неслиянными с Богом, то закоснеете в своей бренной плоти и судьба будет повелевать вами.

Вы спрашиваете: Почему Бог допустил эту войну? Лучше спросите себя: Почему вы ее допустили? Разве каждый из вас не Бог?

Вы вопрошаете: Почему Господь не открывает нам будущее? Спросите самих себя: Почему мы не веруем в свою божественность? Так уверуйте, и тогда грядущее откроется вам, ибо каждый творит свой удел, а из этого удела, сотворенного по собственной воле, можно вывести целое, и всякому откроется картина будущего.

Но вы остаетесь рабами судьбы, а судьба — брошенный и катящийся наугад камень, и этот камень, этот слепленный из песчинок комок — вы; вы — песчинки, которые, скатавшись в камень, летят, кувыркаясь, вниз.

На своем пути этот катящийся камень постоянно меняет свою форму по непреложным законам вечной природы.

Камню нет дела до составляющих его песчинок, то есть до ваших тел. Да и может ли быть иначе? Все, что слеплено из праха земного, озабочено лишь своим собственным телом.

До сих пор большой камень человечества был рыхлым комом, скатанным из случайной смеси разноцветных песчинок, и лишь теперь он принимает форму, какую имеет каждая его крупица, — форму цельного гигантского человека.

Только теперь происходит сотворение человека из дыхания и глины.

И те, кто обладает умом — острым, мыслящим, станут его головой, а те, кто силен чувством — тонким, трепетным, отзывчивым, зорким, станут его чувствилищем!

Так и встанут бок о бок народы, образуя единое тело, каждый со своим обликом и складом, независимо от места обитания, происхождения и языка.

Если бы вы изначально веровали в свою божественность, каждый из вас был бы уже Богом, но вы избрали другую участь и покорились судьбе, которая взяла в руки молоток и зубило — войну и бедствие, — чтобы обтесать упрямый камень.

Вы надеетесь, что устами человека, коего вы именуете Зрцадло, то есть Зеркало, с вами будет говорить Бог?.. Если бы у вас была вера в то, что он Бог, а не только зеркало его, Бог поведал бы вам всю правду о том, что грядет и свершится.

Но по вашей же воле с вами может говорить лишь зеркало, а оно открывает только крохотную частицу истины…

Вы услышите это, но не будете знать, что вам делать… Вы и сейчас не ведаете, что в нескольких словах вам преподнесена ценнейшая крупица того тайного знания, какое только может вынести смертный!

— Так чем кончится война-то? Кто победит? — прервал своим выкриком лакей пророческую речь лунатика. — Немцы, что ли, пан Зрцадло? Какой же будет конец?

— Конец?.. — Актер медленно повернулся к лакею и недоуменно уставился на него. Лицо одержимого как-то обмякло, а глаза словно помертвели. — Конец?.. — повторил он. — Пожар в Лондоне и восстание в Индии — вот… начало… конца.

Его обступили со всех сторон, наперебой задавая вопросы, но он не сказал больше ни слова, теперь это был бесчувственный автомат.

Русский кучер прятал свои остекленевшие глаза, упершись взглядом в пол. Вожжи, с помощью которых он хотел управлять толпой мятежников, были вырваны из его рук.

Игра проиграна… Там, где вспыхнул огонь сектантского безумия, ему, жаждущему власти честолюбцу, не досталось ведущей роли. Какой-то неуловимый призрак сбросил его с козел и взял вожжи в свои руки.

У Поликсены устали глаза, и, чтобы восстановить силу зрения, она погрузила взгляд в черноту ямы, вокруг которой сидели заговорщики. Она и так уже чуть не ослепла от резкого света ацетиленового факела прямо над головой Зрцадло.

В полумраке то и дело вспыхивали отсветы пламени, почти обжигавшие сетчатку глаз.

И Поликсене казалось, что в мерцающем пространстве роятся уже иные существа, из глубины появлялись какие-то призраки, которые из-за переутомления зрительных нервов принимали знакомые черты. На нее надвигались исчадия омрачавшей душу Вальпургиевой ночи.

Поликсена чувствовала, как лихорадочно трепещет в ней каждый нерв, как ее бьет дрожь какого-то странного, еще ни разу не испытанного возбуждения.

Слова актера продолжали звучать бесконечно повторяемым эхом и будили в ней ощущения, которые прежде были вовсе не ведомы ей.

Люди внизу, казалось, тоже были сами не свои, словно в них вселился бес фанатизма. Она видела исказившиеся лица, руки, кромсающие воздух в дерганой, неестественной жестикуляции, слышала вопли: «Бог говорил с нами!», «Я — Бог!», «Он сказал: я — Бог!»

Оттокар безмолвно стоял, прислонившись к стене; в лице ни кровинки, взор мерцающих отблесками огня глаз прикован к фигуре актера, которая казалась вырубленной из камня.

Она вновь задержала взгляд на черном зеве и содрогнулась: из глубины поднимались уже не просто образы, всплывала окутанная туманом призрачная жизнь, и это не игра огненных бликов… вот — Оттокар, а вот — его подобие, тень прошлого со скипетром в руке!

Потом удалось разглядеть человека в ржавом шлеме с черной повязкой на глазах, какую носил Ян Жижка, главарь гуситов, а это — ее нельзя было не узнать — графиня Поликсена Ламбуа, лишившаяся рассудка здесь, в этих стенах; только теперь вместо богатого наряда — серая тюремная роба, а на лице — жуткая улыбка сумасшедшей. И еще какие-то люди. Все они разбредались по освещенному факелами помещению, смешивались с заговорщиками, едва не задевая их, но не замечаемые ими.

А двойник Оттокара слился с ним самим. Тем временем человек в шлеме обогнул Зрцадло и исчез за его спиной, и тут лицо актера пересекла полоска тени, очень похожая на черную повязку слепого гусита, а ржавый шлем преобразился в шапку нечесаных волос. Призрак графини подскочил к русскому и стиснул руками его горло. И тот, казалось, почувствовал смертельную опасность и захрипел, хватая ртом воздух. Фигуру графини постепенно стирал яркий свет факелов, но белые пальцы, должно быть, все еще сжимали горло.

Поликсена поняла немой язык этих теней и то, что они хотели сказать ей. Всю энергию своей воли она направила на Зрцадло. Авейша. Вспомнился рассказ азиата.

Почти в тот же миг актер как бы очнулся, начал жадно и шумно втягивать ноздрями воздух. Увидев такую разительную перемену, все в испуге попятились.

Кожевник своей узловатой рукой указал на черную повязку.

— Ян Жижка! Ян Жижка из Троцнова! — закричал он.

— Ян Жижка из Троцнова! — громким шепотом повторяли остальные.

— Ян Жижка из Троцнова! — визгливо ужаснулся лакей и закрыл ладонями лицо. — Богемская Лиза говорила, он должен вернуться!

— Богемская Лиза предсказала! — подтвердили голоса из темных углов.

Зрцадло вытянул левую руку и начал шарить ею в воздухе, будто ища голову стоявшего на коленях человека.

Глаза актера были неподвижны, как у слепого.

— Kde ma svou ples? — услышала Поликсена глухой голос и мысленно перевела: «Монах, где твоя тонзура?»

Со зловещей медлительностью одержимый поднял кулак и вдруг обрушил его на невидимую голову, точно ударил молотом по наковальне.

Толпа вздрогнула от ужаса — у всех на глазах Ян Жижка, явившийся из времен таборитов, размозжил поповский череп.

Поликсене казалось, что она ясно видит рухнувшую на пол фигуру в серой сутане… Рассказы о гуситских войнах, тайком прочитанные ею в детстве, становились живыми картинами — вот на белом коне черный Жижка в железных доспехах скачет вдоль строя своих отрядов, на солнце сверкают косы и шестоперы; а там — вытоптанные поля, пылающие деревни, разграбленные монастыри.

Перед ней развертывалась кровавая битва с адамитами[43], обнаженные мужчины и женщины под предводительством неистового Борека Клатовского, вооружившись лишь ножами и каменьями, бросаются на таборитов, рвут зубами горло врагу, сеют вокруг смерть, забивая людей, как бешеных псов, а сорок последних берут в кольцо, чтобы потом заживо сжечь на кострах… Она слышала гул и гомон войны на пражских улицах, перекрытых тяжелыми цепями, чтобы остановить натиск безумных таборитов; слышала вопли ужаса, издаваемые бегущим с Градчан гарнизоном, удары каменных ядер, звон булав и секир, свист пращей.

У нее на глазах сбывалось проклятие умирающих адамитов: «Да ослепнешь ты совсем, одноглазый Жижка!» Прожужжавшая в воздухе стрела поразила зрячий глаз воеводы. Опершись обеими руками на плечи своих атаманов, он стоит на холме в кромешном мраке своей слепоты, а внизу при ярком свете дня кипит смертный бой. Она слышала, как Жижка отдает приказы, точно серпом косившие вражеские ряды. Она видела, как смерть, подобно молнии, срывается с его простертой руки… А потом… потом — самое страшное: Жижка умер от чумы, и все-таки… все-таки он жив! Его кожа натянута на барабан! И его голос стал страшным, лающим барабанным боем, который обращает в бегство всех, кто его заслышит.

Ян Жижка, слепой и бескожий, призрак на полусгнившем коне, незримо мчится впереди своего войска и ведет его от победы к победе!..

У Поликсены волосы зашевелились на голове при мысли, что дух Жижки мог воскреснуть и вселиться в одержимого актера.

Слова актера ураганной силой ломили заговорщиков, звучали то оглушительно и властно, то хрипло, с присвистом, как удары бича, слагаясь в отрывистые фразы и словно выбивая из мозгов собравшихся остатки здравого рассудка.

Каждый слог оглушал, подобно удару булавы.

Поликсена не могла разобрать слов (от волнения кровь шумела в ушах), но угадывала их общий смысл — по фанатическому блеску в глазах мятежников, по сжатым кулакам, по наклону голов, то и дело пригибаемых громовыми раскатами властного голоса.

Ей казалось, что пальцы прапрабабки все еще держат в тисках горло русского кучера.

«Эти образы вышли из моей души, став призраками, которые делают теперь свое дело там, внизу», — подумала Поликсена, и ее вдруг осенило, что она освободилась от них и какое-то время может быть самою собой.

Оттокар поднял глаза к потолку, словно чувствуя ее присутствие, и уперся в нее взглядом.

Как знаком был ей этот взгляд, мечтательный и отрешенный.

«Он ничего не видит и ничего не слышит, — догадалась она. — Слова одержимого обходят его стороной, исполнилось то, о чем молил голос в домике под липами: „Пресвятая Дева… Утоли его жажду, но не дай ему обагрить свои руки кровью человеческой…“»

И словно мощным распевом органных труб, ее душа наполнилась безмерной любовью к Оттокару, такой любовью, которую она прежде сочла бы невозможной, недосягаемой для смертных.

Упала завеса с глаз, и открылось будущее. Поликсена увидела преображенного Оттокара, он стоял со скипетром в руке, а на голове сверкала королевская корона. Призрак, который слился с юным музыкантом, предстал теперь во плоти, в нем играла живая кровь.

Теперь она поняла, какая жажда томила его, он мучился тоской по ней, Поликсене!

«Моя любовь — лишь слабый отблеск его любви». Это было новым потрясением, мысли путались и разбегались.

Слова Зрцадло доходили до сознания глухими раскатами далекого грома. Он говорил об увядшем великолепии Богемии и о том, как воссияет ее звезда в будущем. И вот прозвучало слово «король»! Неужели она ослышалась?

Она заметила, как вздрогнул при этом Оттокар и каким пристальным стал его взгляд, будто он вдруг узнал ее. Он побелел как полотно, схватился за сердце, и было видно, что ему приходится напрягать все силы, чтобы устоять на ногах.

И тут своды башни потряс мощный восторженный рев, заглушивший последние слова актера.

— Ян Жижка! Ян Жижка из Троцнова! Он поведет нас в бой!

Зрцадло указал на Оттокара и что-то прорычал, повернувшись к возбужденной толпе.

Одно только слово. Какое именно — Поликсена не поняла. Она лишь видела, как ее любимый пошатнулся и упал точно подкошенный. И еще она услышала крик — свой собственный пронзительный вопль:

— Оттокар! Оттокар!

На нее нацелилось множество сверкнувших белками глаз. Она вскочила и бросилась к выходу. На ступенях столкнулась с кем-то, должно быть затаившимся в темноте.

«Горбун с замковой лестницы», — пронеслось у нее в голове. Она распахнула двери башни и, выбежав во двор, ринулась в море ночной мглы.