В управлении людно. Как и многие казенные дома, его отличает скучность планировки и не располагающий к размышлениям вид. Узкие коридоры без окон, в которых одна безликая дверь сменяется другой, рождая ощущение, что оказался в лабиринте пчелиных сот. Жесткие даже на вид стулья с деревянными сиденьями и спинками приколочены к полу, показывая, что посетители будут приходить и уходить, а они останутся до самого конца, не тронутые временем и неизменные в своей неприветливости. Люди сидят на них: кто – притулившись на краешке, как бы готовясь в любой момент подорваться с места, а кто – откинувшись на спину и разведя колени, словно ища опору в неизвестности.

Чиркен покидает Сабину, уехав по оставшимся делам, она не спрашивает куда. Рассказанное Гавришкиным вносит немалую сумятицу в ее мысли, и она теперь не знает, как относиться к этому всегда приветливому с ней мужчине. Как он связан с ее матерью? Ранее он утверждал, что никогда не слышал имени Марины Шолох. Зачем ему обманывать Сабину? Конечно, у него есть собственная жизнь, которая не имеет к ней особого отношения, но с другой стороны, его секреты могут сказаться непосредственно на ней. К тому же за время, проведенное рядом, девушка успела к нему привязаться, как бы ни пыталась сейчас отгородиться от этого, убеждая себя, что они посторонние друг другу, в общем-то, люди.

Идя по проходу, она сталкивается глазами с одной из посетительниц, ожидающих своей очереди. Это бывшая завуч и учитель в ее школе. Женщина поджимает губы и смотрит на нее в упор, как бы желая, чтобы ее молчаливое осуждение было точно замечено. Сабина кивает в знак приветствия, но учительница кривит рот и отворачивается, бормоча что-то. Девушка чувствует, как ее собственные зубы сжимаются в ответ на чужую неприкрытую враждебность. Она молча проходит мимо женщины и еще раз сверяется с полученным от Гаврилова сообщением, проверяя, какой кабинет ей нужен. Он находится в самом дальнем конце коридора, завернутый гусеницей в закуток из перегородок, упирающихся в потолок. Выглядят они так, будто комнату хотели расширять, но так и не успели, оставив по бокам от прохода стены как огрызки недоеденных яблок. За поворотом кучно расставлены стулья офисного вида, на одном из которых сидит девушка. Сабина с удивлением узнает в ней Ангелину. Та при виде ее кажется застигнутой врасплох, даже более того – белеет так, будто встретила воскресшего мертвеца.

Ангелина встает и тревожно оглядывается на двери, за которыми слышится чей-то приглушенный разговор.

– Ты зачем здесь? – не здороваясь, вполголоса спрашивает она, беспокойно заламывая пальцы и пряча глаза.

– Меня вызвал следователь, – так же негромко отвечает Сабина, чуть склонив голову и разглядывая бывшую коллегу, которая от такого внимания начинает нервничать еще больше. Выглядит девушка почти так, как и три месяца назад, разве что былой румянец на светлой коже сменился загаром. Ездила на отдых в солнечные края? У всех разные способы справляться с болью, этого не отнимешь, но Сабина все равно не может удержаться от проскользнувшей циничной мысли.

– Может, позже подойдешь? – Ангелина бросает еще один взволнованный взгляд в сторону кабинета, где разговор ведется на все более повышенных тонах.

Сабина не успевает узнать причины ее поведения, но она и так вскоре становится ясна: двери распахиваются, и в коридор вываливается раскрасневшийся Андрей.

– Да ничего вы не делаете! – С этими словами он с силой захлопывает за собой дверь, заглушая раздраженный ответ Гаврилова. Увидев Сабину, парень застывает на месте, а затем вдруг подскакивает к ней и хватает за ворот рубашки, отталкивая к стене. Затылок девушки взрывается болью, и она беззвучно охает. Ткань морщится, сминаясь в побелевших от напряжения пальцах Андрея. Сабина чувствует, как воротник до рези сдавливает кожу шеи, и хватается за чужие запястья, пытаясь оторвать их от себя.

– Что ты с ней сделала?

Из-за его спины со встревоженным видом выглядывает Ангелина, пытаясь ухватить друга за локоть и оттянуть назад.

– Андрей, пожалуйста, перестань!

– Отвали! – Парень сбрасывает с себя ее руки и придавливает Сабину всем телом. – Говори, сука! Я все знаю.

Брызги чужой слюны попадают на лицо, девушка может ощутить тошнотворный запах прелых яблок на своих губах. Она в омерзении отворачивает голову и бестолково скользит руками по плечам Андрея, отталкивая его от себя, но ничего не выходит. Он еще раз прикладывает ее о стену, и от нового удара кожа на лбу распарывается острым жаром, чтобы в следующую секунду ощутить тонкую влажную дорожку на лице – пота ли, крови?

Сквозь глухой гул в ушах до нее доносится вскрик и шум распахнутых дверей. Голос Гаврилова, который с трудом складывается в ее сознании в нечеткие слова. Кажется, он говорит Андрею отпустить ее. С трудом сфокусировав зрение, Сабина понимает, что Александр стоит совсем рядом, загораживая ее плечом, одновременно пытаясь заставить Андрея разжать кулаки.

Парень сопротивляется, и завязывается короткая потасовка. В какой-то момент голова зажатой между двумя мужчинами девушки запрокидывается, она чувствует тупой удар по зубам и губе, отчего та лопается, наполняя рот омерзительно сладким привкусом.

– Черт! – ругается Гаврилов, не успевший закрыть Сабину, и, грубо заломив Андрею локоть, все же оттаскивает его от девушки, которая несколько секунд остается в ступоре после удара, а затем внутри нее что-то взрывается и она бросается на парня сама.

В мыслях ее алая пелена.

Это похоже на рефлекс, оставшийся от той, другой жизни.

Она выбрасывает сжатую в кулак руку, и костяшки пальцев расплываются еще одной вспышкой боли, когда встречаются с носом бывшего коллеги, и тот, вскрикнув, падает назад, на удерживающего его Гаврилова. Голос Ангелины слышится где-то совсем рядом, тонкий, вкручивающийся в раскалывающийся на сотни ощущений мозг.

– Да чтоб вас всех! – сквозь зубы цедит следователь и, оттолкнув моментально затихшего Андрея, фиксирует в захвате уже руки Сабины. Он поворачивает пытающуюся первое мгновение вырваться девушку к себе спиной и просто крепко обнимает ее, выжидая и тихо бормоча ей на ухо какие-то слова. Сабина не вслушивается в их смысл, только в интонацию, и вскоре злость, захлестнувшая ее приливной волной, опадает так же быстро, как появилась, оставляя после себя только неприятную дрожь в конечностях и головокружение.

Она замечает, что в дверях коридора сгрудились люди, не решаясь приблизиться. Кто-то начал снимать на телефон. Сквозь людскую толчею пробираются несколько сотрудников и быстро выводят Андрея с Ангелиной наружу, попутно прогоняя зевак. Гаврилов поправляет сбившийся набок галстук, одергивает рукава помявшейся сорочки и, под руку заведя Сабину в кабинет, резким движением захлопывает дверь, словно отрезая их от остального мира.

Воздух густеет, цепляется за легкие, когда девушка пытается сделать глубокий вдох и выдох.

– Присядь, – раздается раздраженное приглашение, но Сабина различает в мужском тоне беспокойство. На ослабевших ногах пройдя и опустившись на указанный следователем диван с покрытием из искусственной кожи, она тяжело дышит, наклонив голову и уперев ладони в колени. Вспышка ярости напугала ее саму. С ней давно такого не происходило. За много лет Сабина привыкла сдерживать злость, заталкивать ее в глубину подсознания. В конце концов это приводило к тому, что все ее эмоции выцветали, как акварельные краски под солнечным светом, и им на смену приходила спокойная, лишенная бурной радости или острой печали отстраненность.

Гаврилов протягивает ей граненый стакан с водой и, дождавшись, пока Сабина залпом его осушит, отставляет пустую тару, а сам присаживается рядом с ней на корточки, заглядывая в лицо.

– Ты в порядке?

– Да, – говорит она, а сама мотает головой. Потом все же исправляется. – Нет.

– Болит? – спрашивает мужчина, указывая на ее лицо.

Девушка отворачивается, избегая встречаться с ним глазами. Вздохнув, Александр отходит к шкафу и начинает там что-то искать. Сабина в это время успевает немного прийти в себя и коротко осмотреть помещение.

Рядом с раковиной у входа стоит почти пустая вешалка. В центре комнаты расположился стол из ДСП, перпендикулярно ему еще один, заваленный стопками папок. На противоположной от дивана стене два типовых окна с деревянными наличниками, окрашенными белой краской. Позади центрального стола на стене висит портрет президента с заткнутым за рамку флажком, чуть ниже – грамоты в серебристых пластиковых рамках.

– Ваш прежний кабинет был уютнее, – бормочет девушка, переводя взгляд на следователя. Тот выпрямляется, держа в руках белый пластиковый контейнер, и, повернув голову в ее сторону, смотрит с неопределенным выражением. При других обстоятельствах она могла бы даже предположить, что застала его врасплох.

– Тогда моей целью было, чтобы посетители чувствовали себя расслабленно, – отвечает мужчина после недолгого молчания и, отставив контейнер на стол, смачивает под краном тканевую салфетку.

– Разве сейчас другое? Сделать так, чтобы человек доверился и ослабил бдительность в вашем присутствии. Выложил все как на духу. – Она зачем-то расправляет складки на перекосившемся сарафане, хотя вряд ли это сейчас сделало бы ее внешний вид приемлемее. Рядом с ним ее молчаливость куда-то пропадала, хотелось говорить, только бы заполнить неуютную паузу между ними, полную недосказанности.

Гаврилов аккуратно прикладывает холодную влажную ткань к ее скуле и лбу. Губа саднит, а затылок невыносимо ноет.

«Все-таки кровь», – думает Сабина, старательно отвлекая себя от желания прикрыть веки. Мужчина открывает контейнер, оказавшийся аптечкой, и принимается обрабатывать пострадавшие места. Кожу сразу начинает сильно жечь, но девушка почти не обращает на это внимания. Вместо этого она неотрывно следит за каждым движением Александра, сама не зная для чего – до того неразборчивы ее чувства в этот момент. Откуда эта забота, хотя он явно настроен против нее? В его лице ни капли приязни, только настороженность, сдавившая рот и пролегшая глубокой морщиной на переносице. Сабине он кажется даже разозленным. Девушка чувствует колкий удар иррациональной обиды, расплывающейся мутным пятном перед глазами. Она быстро смаргивает подступившие слезы. Визит в больницу и случившееся в коридоре выбили ее из равновесия, тщательно собранного из разлетевшихся кусочков страха, который дал о себе забыть в череде спокойных дней в поместье.

– Я написал тебе приехать два дня назад. – Закончив манипуляции, Гаврилов отходит, занимая место за столом в центре и меря ее взглядом.

– Я предупреждала, что там плохо со связью, – напряженно отвечает Сабина. – Почему вы хотели меня видеть?

Мужчина кладет оба локтя на стол перед собой, опускает на сцепленные в замок ладони подбородок и не мигая смотрит на девушку. Она тоже скрещивает пальцы и обхватывает ими стиснутые колени. Ненадолго в комнате повисает молчание. Слова Александра разбивают его, лопают, как выстрел – хрупкое стекло:

– Тебе есть что мне рассказать? – Их взгляды живут своей жизнью, перешептываются о потаенных мыслях, но голос разума слишком громок, чтобы дать их услышать. Сабина чувствует какую-то глубинную усталость и, когда мужчина продолжает, на несколько секунд прикрывает глаза в поиске передышки. – Не спросишь, почему Ланской кинулся на тебя с кулаками?

– Он не выглядел как человек в здравом состоянии рассудка. – Она тянется рукой ко лбу, где продолжает саднить, но останавливает движение у самой ранки. Конечно, поведение Андрея ее обескуражило. О чем же он говорил? Кажется, о том, что она, Сабина, что-то сделала.

– Думаю, он считал себя в своем праве.

– Что вы имеете в виду?

– Он говорит, что нашел свидетельницу, которая проходила стационарное лечение во время убийства Царевой Марии. С нами та три месяца назад ничем полезным не поделилась, но парень утверждает, что женщина призналась ему, якобы видела, как именно ты уродовала тело.

Будто пыльный мешок ударяет ее по голове. Девушка молчит и не мигая смотрит на следователя. Ее руки вновь беспокойно елозят по коленям, пока не соединяются в замок. Вспоминается пациентка, просившая воду.

– Я… – начинает она, но умолкает. Все слова покидают ее, оставляя гулкую пустоту в мыслях, пытающихся собраться воедино. Изнутри поднимается мутная взвесь паники. Что могла увидеть та пациентка, если бы решила подглядеть за ней? Ее, склонившуюся над окровавленным телом, и торопливые движения ее рук. Паршивая картина, если призадуматься. Если бы она выдала такое на допросе в ночь убийства, Сабину могли допрашивать уже не как свидетельницу. Наверное, женщина испугалась, а время спустя почувствовала смелость… Что будет, если теперь она разболтает свои россказни еще кому-то? Да Сабину просто линчуют и разбираться не станут. Поведение Андрея больше не кажется безрассудным.

Гаврилов тем временем продолжает куда более мягким тоном:

– Ты что-то сделала?

Его вопрос звучит эхом полного ярости крика Андрея, оставшимся там, в коридоре.

– Заметь, пока – только пока – это неофициальная беседа. Но если ты продолжишь скрывать от меня то, что касается убийства, все изменится очень быстро. И тебе это совсем не понравится.

Будь это официальным допросом, она не проронила бы ни слова, и Гаврилов это понимает. Последние его слова заставляют Сабину поднять на него свой взгляд. Он подозревает ее, без сомнений. И не изменит своего отношения, промолчи она или сознайся. Так есть ли разница?

Тяжесть давит на затылок и душным одеялом опускается на плечи. Веки тянет вниз, и Сабина чувствует себя еще более усталой. Какое-то безразличие окутывает утомленный сегодняшним днем разум, и она тихо произносит:

– Там была еще одна надпись. Не вырезанная, просто нарисованная кровью. Я ее стерла.

– Что за надпись? – Александр напряженно вглядывается в ее лицо, ожидая продолжения.

Изрезанная плоть, кукольные глаза, неподвижно замершие на искаженном смертью лице. Нож с причудливой рукоятью как продолжение тела, такой же мертвый и холодный.

Буквы, вычерченные изящным курсивом.

Образ, рожденный памятью, на мгновение останавливает дыхание. Девушка заставляет себя втянуть воздух сквозь сжатое спазмом горло и медленно выдохнуть.

– Мое имя.

В комнате воцаряется тишина, и слышны только звуки внешнего мира, шорох проезжающих на улице автомобилей, чьи-то голоса. Сабина наблюдает за собеседником, погруженным в размышления, и голова ее в этот момент свободна от мыслей. Она не хочет продолжать вспоминать.

– Зачем? Стерла.

Девушка тоже молчит перед ответом, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы описать весь сумбур, творившийся тогда у нее внутри.

– Вы знаете, что обо мне пишут сейчас? – Она дергает здоровым уголком рта в невеселой усмешке. – Мою квартиру подожгли не так давно, и для этого хватило обычных домыслов вкупе с моим прошлым. Что было бы, оставь я все как есть, если это в итоге просочилось бы в прессу? Как быстро меня записали бы в виновные? – Сабина переводит взгляд за окно, наблюдая за тем, как порывы ветра отрывают от виднеющейся ветки дерева ослабевшие листья и бросают их о стекло. – Не имело бы никакого значения, что является правдой. Людям для ненависти порой достаточно одной искры. Стоит кому-то заронить сомнение – и вот уже десятки, сотни его поддерживают. И определенно нашлись бы те, кто захотел, как говорится, сорвать хайп, получить тысячи просмотров за счет громкой новости в Сети. Признаюсь, про ваших коллег у меня были те же мысли. Вот что вы подумали, когда услышали о словах той женщины? Она просто видела меня рядом с телом и придумала жуткую историю. Может, даже сама поверила в нее.

Краем глаза она замечает, как Гаврилов с силой вдавливает ладони в стол. Вены на его руках проявляются четче, словно замысловатый рисунок.

– Я с самого начала знал, что это сообщение – пустышка, – негромко роняет он. – Все увечья были нанесены до смерти, иное показала бы экспертиза. Но Ланской был настойчив, и, как показали твои слова, не зря. Ты скрыла важную информацию. Это не добавляет тебе очков, как понимаешь.

Сабина не стремится оправдаться. Она не считает, что поступила неправильно, и, случись все еще раз, сделала бы то же самое. Кажется, мужчина правильно понимает ее демонстративное молчание. Он делает глубокий вдох, откидываясь на спинку кресла и сцепляя руки в замок.

– Случаи слежки за тобой повторялись?

Девушка только пожимает плечами.

– Ясно. – Не дождавшись от нее другого ответа, Александр раздраженно вытаскивает из кипы бумаг на соседнем столе папку и, пролистав ее, протягивает Сабине фотографию. На ней изображена чуть улыбающаяся девушка лет двадцати – двадцати пяти на фоне широкой, богато украшенной лестницы. Белая блузка и алый шарф с градиентом, скрепленный у шеи брошью в виде цветка белого анемона, а в руках букет красных лилий.

– Ты ее узнаешь?

Сабина внимательно вглядывается в лицо на фотографии, но не может вспомнить, чтобы когда-нибудь видела его прежде. Она качает головой и вопросительно смотрит на Александра, ожидая пояснения его интереса.

– Она пропала в тот же день, что и твоя коллега. Я решил, что между вами также может быть связь.

Девушка еще раз приподнимает фотографию за уголок, по-новому оценивая то, что видит.

«Красивая», – думает она, разглядывая пропавшую. Теперь улыбка той кажется ей какой-то грустной.

– Как ее зовут? – На мгновение Сабина ловит себя на том, что хочет сказать «звали», но вовремя останавливается.

– Лугатчина Олеся. Ее уже объявили в розыск по федеральному каналу.

– Олеся… Я запомню.

Беззаботное время в поместье отвлекло ее, заставило забыть об опасности, в то время как угроза продолжала жить на улицах города, ходить среди растерянных людей, выискивать новую жертву. Сабина рано позволила себе утратить бдительность. Она должна быть готовой: возможно, им с убийцей еще предстоит встретиться.

* * *

Когда девушка покидает здание управления, Чиркен уже ждет ее на парковке, выйдя из машины и прислонившись к водительской двери. При виде Сабины он сначала улыбается и салютует двумя зажатыми в руках бумажными стаканчиками, на которых виднеется эмблема популярной в городе кофейни, но, приглядевшись к ней, темнеет лицом и, отставив напитки на капот, стремительно идет навстречу.

– Что произошло? – Мужчина осторожно приподнимает ее подбородок, всматриваясь в рассеченную губу, скользит взглядом к скуле и лбу.

Девушка отворачивает голову, уходя от прикосновения. Чиркен тут же отпускает ее.

– Недоразумение с коллегой. – Недавняя встреча с Андреем до сих пор отзывается сжимающей плечи нервозностью, но ей не хочется обсуждать это со спутником. Сабина даже представлять не хочет, что он может о ней подумать после устроенной почти что драки. К злости на Андрея тут же добавляется досада на саму себя, и это оказывается еще мучительнее.

– Я бы хотела поскорее вернуться, если вы не против, – тихо говорит девушка, чуть отойдя.

Мужчина молчит, рассматривая ее с неясным выражением на лице, но потом кивает.

– Едем домой.

Его слова после такого ужасного дня звучат просто чудесно. Только в машине Сабина понимает, что так и не рассказала Гаврилову об исчезающем сообщении с фотографией. Может, оно и к лучшему. У него и так слишком много поводов для подозрений в ее сторону, ни к чему добавлять еще один.

Мысль о том, что поступает безрассудно, девушка привычно прячет в самую глубину сознания.

В дороге их застает настоящий ледяной ливень. Небо разбивают выстрелы молний, за ними следуют громовые раскаты. Потоки мелкого града падают на окна внедорожника, и кажется, что стекла вот-вот прогнутся, лопнут под тяжестью стихии. Сабина никогда не любила ненастье. Не любила то, как все темнело и выцветало вокруг, будто цветная кинолента вдруг теряла краски, не любила, как давились любые звуки, кроме гудения ветра и дождя, и конечно же, не любила резкое, каждый раз неожиданное громыхание, словно кто-то с силой швыряет оземь тяжелый камень, и тот пылит, бухает, а затем, отскочив, валится в сторону.

– Мы уже удаляемся от эпицентра бури. – Чиркен замечает, что внимание девушки направлено за окно. – Промежуток между молнией и громом увеличивается.

Сабина считает про себя время от вспышки до грохота: раз, два, три, четыре, пять, шесть. Ей кажется, что это совсем близко. В какой-то момент ей начинает чудиться, что грохот не только снаружи, но и внутри машины, прокатывается по салону, отдается легким толчком в спину.

Когда они возвращаются в поместье, грома почти не слышно, а вот град продолжает разбиваться о землю с прежней силой.

– Возьми зонт, он был где-то здесь, – предлагает Чиркен и поворачивается на водительском кресле, протянув руку за сиденье.

– А как же вы?

– Я переночую в мастерской, нужно поработать.

Мужчина высаживает ее около входа в дом. Сабина бегом взбирается по ступенькам, чувствуя, как по тонкой ткани зонта стучат льдинки. Она успевает только приоткрыть дверь и споткнуться о вьющихся у ног псов, когда позади нее слышится ритмичный свист. Собаки срываются с места и, несмотря на непогоду, мчатся к машине, где их уже ждет Чиркен. Дождавшись, пока животные уместятся в салоне, он наконец уезжает. Девушка невольно провожает удаляющуюся машину взглядом, но порыв ветра бросает ей в лицо колючую изморозь. Поспешив спрятаться в доме, она как будто попадает в другой мир: внутри тихо и мягко горит настенное бра. Сложив зонтик, Сабина ставит его в подставку-кольцо около ключницы, и там тут же натекает небольшая лужица. Девушка какое-то время бездумно смотрит на нее. В теплом свете дождевая вода отсвечивает багрянцем.

Словно кровь.

Сабина спешно достает зонт обратно и, раскрыв его, ставит неподалеку от входа, чтобы он просох.

– Вернулась? – раздается позади нее.

Тимур.

Девушка, не поворачиваясь, снимает пальто и отряхивает потемневшую от налетевшей влаги шерсть.

– Я сейчас приду, можешь пока переодеться.

– Где отец?

– Сказал, что останется в мастерской.

Повесив одежду на напольную вешалку и обернувшись, она замечает, что вновь одна. С запозданием Сабина понимает, что ее что-то насторожило в их с Тимуром коротком разговоре, но что именно?

Направление звука. Непривычное для ее слуха.

Буря медленно начинает стихать.

* * *

Тимур мягко дотрагивается до ее разбитой губы, и это касание похоже на скольжение случайно упавшей на лицо капли воды, плавное, но стремительное. Он лежит на подушках, а Сабина сидит рядом, и ее бедро ощущает тепло чужого тела.

– Кто это сделал? – спрашивает юноша, и голос его звучит особенно низко, скрадываясь к концу фразы как лист бумаги, который поднесли слишком близко к открытому огню.

Девушка отстраняется и принимается за привычные движения. Некоторое время она молчит, но Тимур продолжает требовательно смотреть на нее в ожидании ответа, и, не выдержав его пристального внимания, Сабина нехотя признается:

– Этот человек недавно потерял свою невесту, к тому же ожидавшую их ребенка. Каждый проживает горе по-своему. Он вот злится и ищет виноватых.

Сейчас, по прошествии некоторого времени, злость на Андрея в ней утихла. Пусть Сабина не могла прожить с ним его боль, она понимала, что невозможность найти и наказать убийцу может быть для него самым главным якорем, не дающим отпустить отчаянные чувства.

– При чем здесь ты? – Тимур хмурится, и две вытянутые к вискам брови сходятся на мгновение у переносицы, но во взгляде его нет того напряжения, которого можно было бы ожидать от человека, испытывающего искреннее недоумение. Девушка думает о том, что ее подопечный знает больше, чем показывает.

– Это я нашла его подругу мертвой, – объясняет она, продолжая разминать ноги юноши. – Я – единственная свидетельница.

Юноша запрокидывает голову к потолку и пару секунд что-то обдумывает. Наконец он спрашивает:

– А ты?

– Что – я?

Рот Тимура кривится в нетерпении, он приподнимает шею, чтобы посмотреть на нее.

– Ты сказала, каждый проживает горе по-своему. Ты горевала, когда ее убили? Эту девушку?

Вопрос ставит Сабину в тупик. Горевала ли она? Перед внутренним взором как наяву встают бледная Любовь Григорьевна, хмурый взгляд Давида Тиграновича, опухшие от слез глаза Ангелины. Помертвевшее лицо Андрея. За чередой всех событий она даже не задумывалась над тем, что испытала в связи со смертью человека, которого знала, с кем вместе даже часто обедала. Ее мысли были поглощены напряжением из-за внимания к ней убийцы, а после – переменами в ее жизни, состоянием матери.

Вспоминается сон в автобусе и долго не отпускавший тремор. Было ли ей действительно жаль или это просто мимолетный укол тоски, который случается у случайных прохожих, стоит им узнать о чужом несчастье?

Наконец она произносит:

– Я никогда не желала ей смерти. – И это единственные слова, в которые Сабина может облечь сейчас свои чувства так, чтобы это не было ни лишенной искренности формальностью, ни глубоко личным признанием того, значения чего и сама не осознает.

– Но испытала ли ты сожаление, когда ее убили? – настаивает юноша, и девушка не понимает, что именно он хочет услышать.

– Почему ты спрашиваешь?

– Хочу лучше тебя узнать. – Он пожимает плечами, но в глазах его какой-то особый блеск.

Сабина ничего не отвечает, возвращаясь к работе.

В образовавшейся тишине Тимур продолжает ее рассматривать. Его внимание оседает на ее коже, впитывается в волосы, одежду – во все, чего касается темный взгляд. Следующий вопрос юноши заставляет девушку замереть и выпрямиться:

– Ты ведь ездила сегодня к матери?

– Откуда ты знаешь? – Сабина поднимает на него глаза, чувствуя сцепившую рот скованность. Она не упоминала при нем, куда собирается.

– Секрет. – Тимур насмешливо улыбается, наблюдая за ее открытым недоверием.

– Ладно. – Девушка решает обязательно выяснить этот вопрос позднее. – Раз знаешь, зачем спрашиваешь?

– Мне интересно, каково это. – Зрачки юноши, кажется, полностью заполняют радужку, и Сабина видит себя в этих черных провалах, как будто она смотрит на собственное отражение в окне, ведущем на ночную улицу, безлюдную и непроглядную.

– Каково что?

– Жить со знанием, что член твоей семьи убил кого-то.

Девушка моргает, и незримая связь, протянувшаяся между их взглядами, лопается как перегретое стекло.

– Мне не нравится этот разговор. – Беспокойство и подавленность нарастают внутри нее.

Она встает с кровати и делает шаг к окну – на этот раз реальному. Напоминаниями о прошедшей грозе остались только серое скученное небо вдали и дышащая влагой земля, усеянная ледяной крошкой. Справа в ее ногу больно упирается угол письменного стола, и эта боль странным образом успокаивает.

Ей редко задавали такие вопросы, даже в прошлом. Обычно это было что-то о том, как все случилось. Смерть влечет людей, их манят истории о громких убийствах, о наказании, которое убийцы понесли или избежали, но их редко интересуют те, кто после убийства остался жить, будь то семья погибшего или семья убийцы, если только они сами не шли по стопам своего близкого. Так было и с Сабиной.

Сегодня она пережила столько малопонятных, изнуряющих чувств, которые несли ее в своем водовороте, как утлое суденышко в шквальной лавине, и не было видно края ясного неба или клочка суши, где можно было бы найти укрытие. Краткая встреча с матерью, невыносимая и приносящая пронзительное осознание реальности ее болезни. Недоверие и неуверенность, вызванные недомолвками Чиркена. Чужое горе и ярость, заставившие ее на мгновение вновь вернуться в ужасное время собственной беспомощности и страха.

– Для меня… – Слова все же срываются с ее губ, и кажется, что это говорит не она сама, а кто-то другой внутри нее, запертый непробиваемой стеной в глубине сознания. – Мир, в котором эта женщина – моя мать, отделен от мира, в котором ее обвинили в убийстве. Это две разные вселенные. И они почти никогда не соприкасаются.

Это и правда, и ложь.

Ее руку, безвольно повисшую вдоль тела, цепляют теплые пальцы, обвивая запястье. Девушка ощущает биение своего пульса, отбивающего быстрый ритм о кожу юноши. Она знает: он тоже чувствует это. Сабина накрывает их сцепленные ладони свободной рукой, как если бы хотела отстранить, но так и застывает. Ее большой палец остается на лучевой артерии Тимура, и теперь они слушают ток крови друг друга. Время пропадает, и только тени за окном становятся все плотнее.

– Расскажи еще раз историю про мальчика и сердце, – просит ее подопечный, разрывая молчание. Он смотрит на нее из-под густых ресниц и чуть надавливает на бьющуюся жилку ее пульса. – Мне нравятся твои сказки.

Сабина усаживается на краешек его постели.

– Чем они тебе так нравятся?

Юноша ослабляет хват на ее запястье и скользит кончиками пальцев вдоль ее предплечья, вызывая волну острых ощущений и мурашки по коже. Ей не хочется прерывать это прикосновение.

– Твой голос. Он был первым, что я услышал, когда очнулся в больнице, – признается Тимур. На его губах неясной тенью дрожит улыбка. – Всегда тихий, будто говор спокойной реки, но все равно слышно каждое слово, каждый звук до малейшей черточки. В дни, когда меня захватывали темные мысли наедине с собой, я порой вспоминал его, и это было мне утешением. А сказки… В них ты вся как на ладони. Говоришь то, о чем в другое время молчишь.

Девушка чувствует себя как усыпляемая монотонной мелодией заклинателя змея. Стоит ли ей вспомнить о незавидной судьбе последней после того, как она позволит беде подойти слишком близко?

Когда Сабина все же начинает рассказ, Тимур закрывает глаза.

– «Жил-был однажды мальчик. От рождения он был слепым и совсем ничего не видел. Родители его, добрые отец и мать, попросили кукольника, жившего по соседству, придумать для их сына новые глаза. Кукольник долго думал, пробовал и так, и сяк и в конце концов смастерил две стеклянных сферы. Да только так ему хотелось сделать их самыми гладкими и ровными, что он не заметил, как поселилась в стекле трещина, по одной на каждую сферу. Так у мальчика появились стеклянные глаза, и в первый раз за свою жизнь он посмотрел на мир вокруг себя.

Однако трещина изломала, извратила все, что было доступно его взгляду. Небо для него было словно расколотое молниями полотно шелка, а земля – исчерченная черными змеями-провалами пустошь. Мальчик поглядел на лица матери и отца, а увидел только искаженные сломанные маски, уродливые и страшные, потому, дождавшись ночи, он сбежал от них и отправился бродить по миру. Долго горевали его родители, и год стал для них за десять.

Куда бы ни шел мальчик, везде он встречал не людей и животных, а чудовищ и бежал от них все дальше и дальше, охваченный ужасом. Даже когда он закрывал свои стеклянные глаза, то не находил покоя, мучимый такими же расколотыми, как и явь, снами. Однажды по пути ему попался торговец на подводе, и из его повозки под ноги мальчику выскользнуло зеркало. Увидел мальчик себя в зеркале, всего с трещинами. Изломы тянулись по его рукам и ногам, словно вспухшие от крови пиявки, расчерчивали лоб, покрывая его сеточкой борозд, разбивали стеклянный блеск глаз на множество ранящих его и других осколков. Но самая главная трещина пролегала у мальчика в груди, и когда он посмотрел туда, то увидел собственное сердце. Мальчик испугался и прикрыл сердце руками, но трещина никуда не делась. Так долго мальчик всматривался в нее, что его тело в самом деле заболело и рана на груди стала настоящей. Сердцу его теперь было холодно и неспокойно, воздух принялся иссушать его день за днем. Мальчик изнывал от боли, но ничего не мог поделать. Так и жил он год за годом, не зная покоя.

Однажды он повстречал старых уже мужчину и женщину. Они прожили очень долго, и лица их были покрыты таким количеством морщин, что трещины, которые видел мальчик, спрятались между ними и стали вовсе незаметными, а потому не испугали его. Узнав о беде мальчика, оба старика горько заплакали над ним. Слезы их, исполненные кровью, падали прямо в раскрытое, обнаженное от плоти сердце мальчика и согрели его, напитали влагой. Когда сердце мальчика перестало болеть, старуха, а за ней и старик пали замертво. Мальчик узнал в старых лицах своих родителей, захотел заплакать, но ничего у него не вышло: его стеклянные глаза плакать не умели».

К концу истории ее подопечный уже спит. На прикроватной тумбе лежат оставленные им записи, сделанные на печатных листах карандашом. Почерк у него округлый и очень четкий, с буквами, смотрящими строго вверх. Сабина часто замечала его, выписывающим что-то с компьютера, и ей было интересно, что так поглощает внимание парня, но на ее расспросы тот лишь отмалчивался и закрывал ноутбук при ее появлении.

Прежде чем уйти, она, не удержавшись, вглядывается в чужой почерк. Опять что-то царапает ее сознание изнутри, как зверь, скребущийся в дверь, просящий впустить его.

Проверив, что Тимур точно спит, она осторожно берет записи. Если бы парень хотел спрятать написанное, он бы не оставил это у нее перед лицом, не так ли? Взгляд ее скользит по аккуратно выписанным строчкам. Она сама не знает, что ищет.

На верхних листах идут записи шахматных партий с заметками. С шахматной нотацией Сабина знакома весьма поверхностно, поэтому прочитанное ни о чем ей не говорит. А вот на самом нижнем листе ее взгляд цепляется за список из цифр и имен под каждой из них.

«1897–99:

Лаврентьев Игорь, промыш. Н. с. (в лесу)

Нагайкин Христофор, ротм. Н. с. (в лесу)

Марфа (?), кр. Застр. (в лесу)

1913–17:

Галушкина Надежда, кр. Задуш. (в лесу)

Райкина Прасковья, кр. Задуш. (в лесу)

Райкина Татьяна, кр. Задуш. (в лесу)

Залепина Ольга, мещ. Задуш. (в лесу)

38–42:

Сем-во Кучкиных (м., ж., 4 д., мещ.). Застр. (в собств. д.)

Сем-во Залепиных (3 ст., ж., д., мещ.). Застр. (в собств. д.)

Курпатова Мария, уч., вд. Задуш. (в лесу) —?

Сем-во Дубко (ст., ж., 2 д., мещ.). Застр. (в собств. д.)

67–78:

«Чертова г.». 23 м. (предпол. в лесу).

89–98:

… »

Самое первое имя в списке проскальзывает по позвоночнику острым уколом. Лаврентьев Игорь. Чиркен сказал, что промышленник скончался в лесу из-за несчастного случая…

Если «н. с.» – это «несчастный случай», то цифры, вероятно, означают года, судя по всему, охватывающие период с конца девятнадцатого по конец двадцатого века. Сокращения, возможно, намекают на род деятельности: «промышленник», «ротмистр»… «мещане и крестьяне»? Что могут подразумевать остальные буквы, девушка может предположить только условно. Заметки в конце каждой из строк рождают совсем уж мрачные догадки. «Задуш.» – неужели «задушена»? Тогда второе слово – «застрелены»? Задушена в лесу, застрелены… в собственном доме? Но что за «Чертова г.»? И зачем Тимуру эти записи? Интереса к истории она за ним прежде не замечала, но вот несколько книг по криминалистике у него на полке видела.

Так и не додумавшись ни до чего конкретного, Сабина возвращает листы на прежнее место и покидает комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Дом погружен в темноту, и каждый его коридор выстлан тишиной. Девушка не слышала возвращения Чиркена, и собак нигде не видно. Проходя мимо хозяйских комнат, она замечает, что свет под дверьми тоже не горит. Действительно, мужчина же собирался остаться на ночь в охотничьем домике после работы.

Со стороны лестницы раздается скрип. Вздрогнув, девушка делает пару шагов, чтобы увидеть лестничный пролет, но тот остается таким же безмолвным и пустым. Никого.

Ей становится неуютно, и Сабина спешит скрыться в своей спальне. Дом живет своей жизнью – она поняла это еще в первый день приезда. То гудение ветра на секунду оборачивается звуком трубы, то шорох скребущего снаружи кустарника превращается в чьи-то шаги. Это стало одной из немногих вещей, к которым ей было сложно привыкнуть, но она все же сделала это. Тогда откуда это беспокойство?

Чтобы успокоить себя, перед сном девушка проверяет окна и внутренний замок двери: с обеих сторон латунной ручки встроена защелка, срабатывающая только из одного положения. Лежа в постели, она вглядывается в тени на потолке, отбрасываемые облетевшими ветвями боярышника, растущего под ее окном. В них ей чудятся причудливые лица-маски, то щерящиеся в улыбке, то искаженные в отчаянном крике.