Еще несколькими днями позже Сабина во время прогулки замечает, что дверь в пристройку приоткрыта. Прежде девушка здесь не бывала, возможно, из-за слов хозяина поместья об этом месте в ее первый вечер. Бывший больничный карцер для лишенных всякой надежды на освобождение…

Чиркен еще вчерашним утром уехал по делам в город, и Сабина гадает, случилось ли так, что он зачем-то посещал пристройку, но, уходя, забыл ее запереть.

Не в силах устоять перед проснувшимся любопытством, девушка входит внутрь.

Ей открывается вид на неширокий коридор. По левую руку – высокие окна на две створки и пара светильников, на вид газовых, по правую – несколько зарешеченных дверей. В другом конце коридора нашла свое пристанище удивительной красоты трехлопастная арка, украшенная витражами. Свет из дальнего окна подсвечивает цветное стекло, рассыпаясь на радужные блики, стекающие по светло-серому цементу и деревянному полу. Сабина на миг замирает, впитывая в себя каждую мелочь, позволяя легким расправиться в полную силу, втянуть пропитанный нотой песка сухой воздух. Сколько жизней прошло через эти стены и сколько смертей? Она несмело ступает в эту пелену старины и увядания, слыша, как скрипучим стоном ссохшихся досок разбивается тишина, но уже через несколько шагов чувствует, как ей становится не по себе. Накатывает какое-то неясное томление, и Сабина пытается определить, что зацепило ее внимание.

– Вы, кажется, раньше сюда не заходили? – слышится от входа знакомый голос, и девушка ощущает, как сердце делает нырок. Она резко оборачивается и видит Чиркена, стоящего у выхода и прислонившегося к дверному косяку.

– Вы вернулись? – Сабина не может понять, почему появление мужчины так ее испугало, но нервная дрожь не желает уходить из пальцев, и девушка сжимает их в кулак, пытаясь побороть реакцию тела.

– Только что.

Что-то в том, как Чиркен произносит эти слова, заставляет Сабину ощутить еще большее беспокойство. Откуда это чувство, словно она совершила что-то запретное? Как жена Синей Бороды, осмелившаяся нарушить наказ мужа и заглянувшая в заветную комнату. Хотя хозяин поместья никогда не упоминал, что нельзя сюда заходить… Может, она в очередной раз додумывает то, чего не существует?

Сабина отводит от мужчины глаза и только сейчас замечает, что на стенах меж окон развешены застекленные фотографии, какие-то – черно-белые, а какие-то – в сепии. Последние выглядят очень старыми, быть может начала двадцатого века или даже раньше.

Чиркен замечает ее интерес.

– Это из семейного архива. Здесь, – он указывает рукой на самую ближнюю рамку, – мой прадед Константин и его близкий друг, Лаврентьев Игорь.

– Он тоже был фабрикантом? – девушка вглядывается в фотографию. Рядом с Лаврентьевым – франтоватого вида блондином с забранными назад волосами и острой бородкой клинышком – сидит русоволосый статный молодой мужчина. Константин Пашуков. У них с Чиркеном почти нет сходства, но черты его лица все равно кажутся знакомыми, словно откуда-то из другой жизни.

– Да, у него было текстильное производство. После его гибели фабрика закрылась, и особого упоминания о ней не осталось.

– Что с ним стало? – Сабина переводит взгляд на Чиркена и успевает заметить тень, скользнувшую по его лицу.

– Несчастный случай во время охоты. Говорили, что ружье выстрелило во время чистки.

– Почему вы держите эти фотографии здесь? Они же часть истории вашей семьи, а вы, кажется, ее высоко цените.

Мужчина от ее вопроса делается и вовсе мрачен.

– Это было просьбой Тимура, пока он оставался под домашним арестом.

Услышав сказанное, Сабина долго молчит, искоса рассматривая ряд дверей. Все, кроме одной, самой дальней, распахнуты.

– Вы какое-то время держали его здесь? – наконец спрашивает она, вспоминая реакцию Тимура на упоминание карцера. Что могло заставить любящего отца запереть своего сына в таком месте?

Повернувшись к Чиркену, девушка обнаруживает, что он, как и она только что, смотрит в сторону той самой дальней двери, остающейся закрытой. Во взгляде его задумчивость мешается с чем-то потаенным, трудным для объяснения, но неизменно находящим отзвук в душе Сабины.

– Мне это было еще более невыносимо, но другого выхода я тогда не видел, – тихо отвечает он. Затем качает головой, будто отряхиваясь от терзавших его мыслей, и, развернувшись к девушке, с уже знакомым добродушием предлагает: – Хотите осмотреться?

– Может, позже, – бормочет она, продолжая рассматривать фотографии. Две рамки оказываются вовсе пустыми, заставляя гадать, что прежде было на месте этой пустоты. – Здесь тоже что-то было?

– Это… Я решил освободить место под фотографии детей. Но еще не время, – слышит Сабина тихий вздох Чиркена и оборачивается к нему.

– Не время для чего?

Мужчина лишь качает головой и уходит. Девушка, чувствуя недосказанность случившегося разговора, остается в размышлениях перед рядом фотографий, которые продолжают притягивать ее взгляд. С ее места ей хорошо видна еще одна сцена, запечатлевшая несколько женщин в темных строгих платьях и с платками на плечах. В центре сидит самая старшая из них, с пронзительно светлыми глазами и темными волосами, уложенными в высокую прическу. И вновь что-то в ее облике кажется Сабине словно бы где-то виденным. Это узнавание закручивается внутри навязчивым досадливым чувством, как если бы когда-то давно она владела неким важным знанием, но потеряла и теперь отчаянно пыталась вернуть назад.

* * *

Так проходит осень, начинается зима, хотя об этом говорит лишь дата в календаре – земля еще хранит отголосок теплого межсезонья, и Сабина пользуется этой возможностью, чтобы проводить как можно больше времени на свежем воздухе. После того дня в пристройку она больше не возвращается, но память нет-нет да и подкидывает такие чужие и все же чем-то знакомые лица в осовелой полудреме перед настоящим сном. Они теснятся меж собой, заслоняют друг друга, а как только девушка пытается ухватиться хоть за одно, все норовят ускользнуть, исчезнуть и смешаться с туманной темнотой.

Декабрь не успевает разменять свою первую декаду, когда Сабине приходят сразу два сообщения. В одном из них очередное послание от Гавришкина с просьбой приехать к матери, а вот вторая весточка – от Гаврилова, где он требует ее явиться к нему в управление. В солнечном сплетении девушки начинает неприятно крутить после прочтения. Не зная, какое из двух сообщений вызывает в ней больше смятения, она чувствует себя так, словно ее подвесили за живот к потолку и крепление вот-вот может сорваться.

Сабине не хочется возвращаться в город. Эта уродливая тень внешнего, чуждого ей мира давит на нее, напоминая о том, как мало власти в ее руках над собственной жизнью. Мысль о том, что, возможно, это она, Сабина, не готова взять эту власть, вырвать ее из цепких пут случайной воли, бывает, мелькает в ее сознании, но быстро угасает, оставляя после себя горький привкус на губах и тяжесть в сердце.

И все же, в конце концов признав, что больше откладывать поездку нет никакой возможности, и преодолев себя, она говорит с Чиркеном, когда они остаются вечером в библиотеке. Тот обещает взять ее с собой в город в следующий раз, когда покинет поместье. Когда же он спрашивает ее о причине поездки, все внутри нее противится даже мысли о том, чтобы мужчина знал больше об этой стороне ее жизни. Тогда Сабина просит отвезти ее на квартиру, однако Чиркен не позволяет ей уйти от ответа.

– Сейчас там неспокойно, – добавляет он, внимательно вглядываясь в девушку в поисках чего-то, ведомого одному ему. – Вчера жители собрались возле мэрии. Все на взводе, так что, когда приедем, тебе лучше не оставаться одной. Я отвезу тебя туда, куда нужно.

К этому моменту он успевает оставить с ней любые формальности. Правда, сама Сабина не смогла перебороть себя и продолжает обращаться к мужчине на «вы».

Она понимает, что Чиркен имеет в виду, говоря о том, что ей не стоит расхаживать по городу в одиночку. В прошлом ей уже доводилось сталкиваться с ничем не прикрытой злобой со стороны людей, которых не знала она, но которые знали о ней.

– Меня вызывают в Следственный комитет, – угрюмо признается Сабина.

Мужчина некоторое время молчит, рассматривая ее из-под тонкой прямоугольной оправы очков для чтения, которые придают ему какой-то непривычно строгий вид. Наконец, сняв очки и покрутив их в руках, он спокойно интересуется:

– Это по поводу того сентябрьского дела? Разве тебя уже не допросили как свидетеля? Что-то произошло?

– Я не знаю.

– Ладно, – коротко отвечает Чиркен, не отрывая взгляда от очков, а затем без перехода продолжает: – Хочешь навестить маму?

Сабина чувствует себя окончательно растерянной. Он спрашивает это легко, словно они прежде не раз говорили об этом. Неужели все-таки слышал тот разговор в машине?

– Врач говорит, что мне нужно приехать. Ее состояние обострилось из-за… – Девушка неопределенно поводит рукой в воздухе и умолкает, опустив голову. Она не в силах смотреть на лицо мужчины, боясь увидеть на нем проблеск жалости или презрения. Теплая рука Чиркена невесомо ложится на ее затылок и мягко проходится по волосам в успокаивающем жесте.

– Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной всем, чем захочешь? Я последний человек, который станет думать о тебе плохо, и приму все, что ты скажешь, как оно есть. – Его слова как поток равнинной реки, широкой и спокойной. Они смягчают колкий ком в шее, опускаются незримой вуалью на плечи, согревая озябшие руки. Действительно ли он будет тем, кто встретит все, что она преподнесет, с широко открытыми глазами, или, как и другие, зажмурится в отрицании и отвращении?

Сабина втайне желает, чтобы случилось что-то, что отодвинет поездку в город, но ее надеждам не суждено сбыться.

* * *

Следующий вечер они с Тимуром сидят за партией в шахматы. Виз и Ареш улеглись у ее ног, уложив морды на лапы, – теперь они часто ищут ее компании. Правда, у ее подопечного отношение к псам неоднозначное, да и те отвечают ему взаимностью – хоть и не проявляют враждебности, но и приязни тоже. Вот и сейчас собаки следят за юношей внимательными, не по-звериному умными глазами.

На Тимуре белая свободная рубашка, открывающая шею и ключицы, темные кудри зачесаны назад, открывают высокие скулы и брови вразлет. Сабина порой ловит себя на любовании юношей – как картиной или изящно вылепленной статуей.

Тот тоже временами кидает на девушку неопределенный взгляд, и в уголках его рта таится мягкая улыбка, полная смысла.

Они молчат, и каждый не стремится прервать молчание.

Сабина обдумывает ход. Играть с Тимуром непросто: он не делает скидки на ее неопытность и раз за разом строит ловушки, загоняет в матовую сеть, заставляет жертвовать фигурами, чтобы выиграть время до неизбежного поражения.

Девушка наклоняется ближе к шахматной доске, и тонкая прядь волос падает на ее лоб, выбиваясь из собранной в косу прически. Алебастровая рука, перевитая синими жилками вен, тянется к ее лицу, тонкие пальцы касаются волос. Она чуть ежится от того, как это прикосновение отдается приятной волной в позвоночнике, и поднимает обескураженные глаза на подопечного. Тот с невинным выражением лица показывает ладонь с лежащей на ней маленькой веточкой.

– У тебя запуталось в волосах. – И чуть погодя продолжает: – Я заметил, ты часто уходишь гулять в лес.

– По опушке, – отвечает девушка, не зная, что и думать.

– Это может быть опасно, знаешь? – Тимур принимается крутить в пальцах высохший стержень, продолжая буравить взглядом Сабину. Та, как завороженная, смотрит за движениями веточки, не в силах отвести глаз. Смысл слов парня доходит до нее не сразу, как звук, проникающий в тело вибрацией из-под толщи воды. Она чувствует змею, поселившуюся в животе и сжимающую ее внутренности.

– Что ты имеешь в виду? – Губы ее отчего-то пересыхают, и девушка на мгновение поджимает их. Юноша прослеживает за этим движением и чуть наклоняется вперед.

– В здешних лесах водится много дичи, рай для охоты. Кто знает, не наткнешься ли ты… на хищного зверя.

Сабина ничего не говорит, и они молча смотрят друг другу в глаза.

Со спины девушки раздаются знакомые шаги, и вся поза Тимура вмиг теряет расслабленность, лицо замыкается, как створки тяжелой двери, не выпуская ни единого выражения, ни одной мысли, которая могла бы показаться там, словно нежданный гость может прочитать по нему что-то скрытое и потаенное. Собаки приподнимают головы при приближении хозяина и приветливо отбивают хвостами дробь по полу. Ареш (девушка научилась определять его по вечно загнутому назад уху), который сидит ближе всего к Чиркену, преданно заглядывает тому в глаза и вываливает изо рта блестящую ленту розового языка. Мужская рука ласково проходится по лобастой морде, и тут же Виз тыкается носом под локоть Сабины, как бы выпрашивая ту же ласку. Девушка неуверенно гладит собаку по мягкой шерсти, но быстро отнимает ладонь: она пока не чувствует себя уверенно рядом с этими животными, просто не понимает, что у них на уме.

Чиркен вглядывается через плечо Сабины в шахматную доску и одобрительно кивает головой:

– Ты делаешь успехи. Даже не верится, что никогда не играла.

Сабина ощущает, как тепло омывает ее щеки румянцем и стирает остатки напряжения. Ей приятно, но неловко слушать похвалу.

– Из Тимура вышел хороший учитель, – скованно отвечает она.

Мужчина задумчиво смотрит на сына, пока тот, опустив взгляд, рассматривает переплетенные ладони. Веточки там уже нет.

– Рад, что ты нашел такое применение своим способностям, – говорит наконец Чиркен.

– Раньше и ты находил время для игры со мной, но потом у тебя появились более важные дела, – сухо и отрывисто бросает парень, все так же не глядя на Чиркена. – Не так ли?

– Возможно, я не был достаточно внимательным к тебе последнее время, – легко признает мужчина, но в голосе его, ровном и приятном, отзывается сожаление.

Это впервые, когда Сабина становится свидетельницей пусть не ссоры, но перепалки отца и сына. Чиркен между тем обращается к ней:

– Сабина, ты упоминала, что хочешь присоединиться ко мне в поездке в город. Я планирую выезжать завтра утром.

– Ты уезжаешь? – хмурится Тимур и с подозрением смотрит на отца, теряя напускное спокойствие. Только когда он переводит скованный мрачной тенью взгляд на девушку, она понимает, что вопрос предназначался ей.

– У меня возникли дела в городе. – Сабина не знает, как много известно ее подопечному об обстоятельствах ее отъезда: они этого не обсуждали.

– Не лучше ли отложить поездку? Отец? – Он требовательно обращается к Чиркену, и в тоне его скользит особый смысл.

– Это решать Сабине, – мягко отвечает ему мужчина. Тимур зло сверлит его взглядом, ничего больше не говоря, а затем стремительно разворачивается на кресле и покидает комнату. Девушка смотрит ему вслед.

– Он привык к тебе, – замечает хозяин дома с улыбкой. – Должно быть, опасается, что ты решишь оставить нас и больше не вернешься.

Сабина молчит и только смотрит перед собой. Ей слышится в словах Чиркена ненавязчивое предостережение. Виз кладет голову ей на колено и тихо скулит.

– Вы не успели закончить партию, – замечает мужчина и присаживается напротив нее, оттянув за ошейник встрепенувшегося Ареша. Лукаво посмотрев на девушку, добавляет: – Я вообще-то тоже не промах.

* * *

На следующее утро Чиркен с Сабиной покидают поместье. Садясь в подогнанную ко входу машину, девушка чувствует на себе чужое внимание, но на этот раз оно не несет в себе ни тревожности, ни неизвестности. Она знает: Тимур наблюдает за ней из своего окна. Юноша скрывается из видимости, когда Сабина смотрит в его сторону, но она все равно успевает заметить белое в утренней бледности лицо, обрамленное темными прядями волос. Сейчас он похож на призрака, оберегающего дом от непрошеных гостей.

Дорогу в город скрашивают оживленные рассказы Чиркена. Из них двоих он больше любит говорить, возможно, время, проведенное рядом с неразговорчивым, в общем-то, сыном, заставило его скучать по живому общению. Правда, Сабина не может назвать себя равным ему собеседником, но кажется, что мужчине довольно и того, что она его слушает и время от времени спрашивает о чем-то или делится впечатлением.

Когда перелесок начинает сменяться городской застройкой, Чиркен заводит разговор о планах на день и отдельно добавляет:

– У меня на сегодня не так много дел. Я оставлю тебя в больнице и разделаюсь с одним из них, потом вернусь за тобой и отвезу в Следственный комитет, а сам уеду по оставшимся вопросам.

– Хорошо. – Девушка думает о предстоящем визите в больницу, и кожа на ее шее тут же начинает зудеть. Под нею будто шатко перекатываются гибкими телами змеи и пытаются вытолкнуть друг друга, прорвать тонкий покров из плоти, вывалиться наружу шершавым клубком. Она неловко трет место чуть выше ключицы, но дискомфорт только нарастает.

Будь она одна, то подумала бы заехать к Любови Григорьевне, но обременять Чиркена дополнительными хлопотами все же не хотелось,

Они больше ни о чем не говорят, но внутри Сабины кипят мысли, невнятные обрывки эмоций, которым нельзя подобрать название. Девушка чувствует смятение и от предстоящей встречи с матерью, и от противоречивых размышлений о мужчине рядом с собой.

Не доезжая до больницы, они останавливаются у супермаркета. Чиркен просит Сабину подождать и отсутствует около четверти часа. По возвращении он передает ей большой пакет, в который она, не понимая сути происходящего, заглядывает.

Внутри две упаковки разного сыра, несколько плиток горького шоколада, большая пачка сгущенки, сетка с апельсинами, банки с тушенкой и консервированным тунцом, пара пакетов с конфетами и пряниками.

– Передашь маме, – объясняет мужчина в ответ на вопросительный взгляд девушки.

– Это не много? – Она неловко прижимает пакет к животу, стараясь уместить его удобнее. Она не уверена, как относиться к проявленной ее спутником предусмотрительности.

– Все в рамках разрешенного. – Должно быть, Чиркен замечает стесненность девушки, поскольку тон его тут же становится участливым. – Передача продуктов – распространенная практика при визите к заключенным.

Он поясняет все так, словно допускает, что Сабине это может быть неизвестно, и она чувствует признательность. Даже в раннем детстве ей было порой сложно уловить принятые правила поведения и понимать контексты, а годы в приюте только усугубили этот разрыв между тем, что считалось само собой разумеющимся для других, и тем, что знала она сама.

Чиркен высаживает ее у больничного КПП, напоследок одаряет ободряющей улыбкой и желает удачи.

«ПБСТИН им. В. В. Усладова» – значится на металлической табличке при входе. Само здание больницы из потемневшего от времени кирпича почти не видно из-за высокого укрепленного забора. Под козырьком пропускного пункта размещены две камеры, одна из которых разбита. Внутри охранник внимательно изучает ее документы и сверяется с бумажным регистрационным журналом, прежде чем разблокировать входной турникет. На крыльце с внутренней стороны стоит еще один охранник, прикуривающий сигарету, когда Сабина проходит мимо него. Он окидывает ее взглядом с головы до ног и теряет всякий интерес.

Девушка, не доходя до входа, останавливается под могучим кленом, возле которого примостилась кованая скамья. Пакет с продуктами, врученный ей Чиркеном, становится вдруг невыносимо тяжелым, и она ставит его на землю, грузно опускаясь на скамью. Подперев лоб руками, Сабина некоторое время сидит, согнувшись и считая про себя на каждый вдох и выдох. Она чувствует слабость, сковавшую конечности, и тянущую пустоту в груди. Хочется бросить все и самой броситься прочь.

Там ее и находит Гавришкин. Он понимающе смотрит на отнявшую ладони от лица девушку и после приветствия, не говоря лишних слов, одной рукой подхватывает пакет, а другой машет, приглашая Сабину следовать за ним.

Она идет за ним как потерянный ребенок, не раздумывая над направлением и целью. Не все ли равно, если конечной точкой становится человек, от которого вовсе не здравый смысл, а что-то потаенное глубоко внутри требует бежать?

* * *

В комнате для свиданий Сабина оказывается впервые. Прежде она посещала больницу лишь единожды, для знакомства с Гавришкиным, после чего поддерживала с ним связь по редким телефонным звонкам, инициатором которых всегда был сам врач. С матерью девушка тогда встретиться оказалась не готова.

Комната производит на нее давящее впечатление. Голые деревянные полы, грубо покрашенные коричневой краской, одно-единственное окно, под которым спряталась крошечная батарея, белые отштукатуренные стены, такая же белая люстра с единственным пластиковым плафоном. Разбивая комнату пополам, от правой стены тянется перегородка до потолка с большим прозрачным стеклом, по обе стороны которой разместились два стула с красной тканевой обивкой. Еще один стул стоит перпендикулярно перегородке, и девушка догадывается, что он предназначен для наблюдателя. Она усаживается спиной к двери напротив окна и сжимает в кулаках ткань теплого сарафана, который на ней надет. Дыхание то и дело сбивается на учащенный темп, сердце бьет грудную клетку изнутри, как медный колокол, звон которого гудением разносится по всему телу. Чувство нереальности накатывает волнами, за которыми следует тошнота.

– А вот и мы! – Нарочито бодрое восклицание раздается от входной двери, и Сабина слышит, как в комнату заходят двое.

Она не поворачивается, только опускает голову ниже. Звук слабых, чуть шаркающих шагов, совсем отличных от уверенной поступи Гавришкина, разбивает что-то внутри нее, и осколки разбитого впиваются в глаза, горло, медленно проводят острием по легким, вызывая потуги надсадного кашля.

«Какая мука», – почти в беспамятстве думает девушка. Взгляд ее становится больным, когда она пытается поднять его на усаженную по другую сторону перегородки женщину. Свет, падающий от окна, слепит Сабину, не дает увидеть даже силуэт чужого тела, и она скорее закрывает веки, не способная выносить даже лишнее мгновение боли.

– Видите, Марина, с вашей дочерью все хорошо. – Видя, что гостья не в состоянии говорить, инициативу перехватывает Алексей Петрович. – Жива, здорова, замечательно выглядит.

Сабина физически чувствует на себе взгляд женщины напротив, он давит, уничтожает ее, как пресс – казавшуюся незыблемой горную породу. Голова кружится, девушка почти не чувствует рук.

Желчь поднимается по пищеводу, Сабина срывается с места, почти переходя на бег, и покидает комнату. Она и минуты более не проведет рядом с этой женщиной, даже про себя сейчас не смея назвать ту своей матерью. На выходе ее останавливает сотрудница комнаты свиданий, оставшаяся по просьбе врача снаружи. Девушка что-то отвечает ей, а затем торопится на улицу.

Отправив сообщение Гавришкину, она возвращается ждать его все на ту же скамью возле главного входа. Вскоре тот присоединяется к ней, в руках у него два стаканчика с вьющимся над ними паром, один из которых он протягивает ей, а сам присаживается рядом. Высокий, чуть полноватый, с мягким румяным лицом и круглыми очками в толстой оправе, он скорее походит на булочника, чем психиатра. Однако глаза за стеклянными линзами смотрят цепко. Врач ничего не говорит до тех пор, пока Сабина не допивает горячий напиток – им оказалось растворимое какао из автомата, – и только тогда начинает разговор:

– Я понимаю, что для вас это может быть тяжело. Допускаю, что после произошедшего вам сложно воспринимать ее как прежде, без страха и отторжения. Вы были всего лишь ребенком, когда на ваших глазах она совершила убийство. Неудивительно, что теперь вы можете быть напуганы.

Мужчина ошибся. Страх? Нет, его нет среди смешения чувств, терзающих девушку. Никогда не было. Однако она не решается возразить и продолжает слушать.

– Сейчас она не тот человек, что была прежде. Что бы ваша мама ни совершила, как бы ни вела себя, теперь она просто страдающая от болезни женщина, которой требуется поддержка близкого. Знаю, вы по-своему заботитесь о ней, иначе не стали бы обращаться ко мне. И я рад, что вы прислушались ко мне и приехали. Ваш сегодняшний визит, уверен, пойдет ей на пользу. Надеюсь, вы сможете посещать ее чаще, несмотря на болезненное прошлое.

Сабина не желает вдумываться в сказанное, ощущая себя как в коконе из покрывала, совсем как в детстве. Вместо этого ее внимание цепляется за какое-то особое чувство, которое слышится в голосе врача и определить которое она затрудняется.

– Почему вы так заботитесь о ней? – Ей в голову давно приходила одна догадка, но прежде она не решалась спросить напрямую.

– Вы платите мне за это, разве нет? – отшучивается Гавришкин, но лицо его становится еще более румяным и щеки теперь похожи на два наливных яблока.

– Думаю, есть что-то еще. – Девушка отводит взгляд от мужчины. Она не знает, почему упорствует, но это будто бы позволяет уйти от того, что ей обсуждать совсем не хочется. – Я узнавала: препараты, которые вы для нее достаете, стоят даже больше, чем я отправляю.

Алексей Петрович какое-то время крутит в ладонях опустевший стаканчик и с какой-то вымученной, оторванной от сердца улыбкой признается:

– Когда-то я ухаживал за вашей мамой… за Мариной. Только не срослось. Тогда стали дружить, я ее, дурак, даже на свидания провожал: не смыслил в любви ничего, а подсказать некому было. Она многое пережила, вы всего даже не знаете, наверное. Рано осталась без родителей, подрабатывала везде, где могла. Потом, я тогда срочку служил, она забеременела, но по какой-то причине с отцом ребенка поддерживать связь не стала и вскоре вышла замуж за своего бывшего школьного учителя. Я оказался с ним знаком: мой брат был его приятелем и тот часто бывал у нас дома. Такой себе человек. Ну да что скажешь – ее вечно тянуло на мерзавцев. Он быстро оборвал все ее прежние связи с друзьями и знакомыми, включая меня. Марину перестали видеть на людях, все дома, должно быть, сидела. До несчастья я о ней и не слышал больше ничего, а потом уже поздно стало.

Рассказ о жизни матери до замужества ослабляет скрученную пружину внутри Сабины. То, как Гавришкин говорит о ее матери, нежно и светло, заставляет снедающее ее неприятие и неясное беспокойство затихнуть, как эхо гитарной струны, нечаянно тронутой чьими-то пальцами.

– То, что вы теперь ее лечащий врач, это разрешено? – осторожно спрашивает она.

– Не совсем, конечно. Вопросы этики могут быть неоднозначны, когда дело заходит о таких случаях, но здесь некому меня уличить. – Улыбка на лице мужчины чуть бледнеет. – Зато я могу помогать. Наша больница, конечно, не самая худшая. В некоторых такое творится – не приведи господи… А у нас ничего, тихо, спокойно, к пациентам человеческое отношение. Однако сами знаете: в казенных домах особой заботы все равно не найти. Мы же с вашей мамой разговариваем подолгу, ей это очень помогает.

Сабина не просит о продолжении, но Гавришкин все равно добавляет:

– Произошедшее когда-то стало для нее большой травмой. В ней поселился глубинный страх за вас, а то, что вы долго не виделись, только обострило это, превратив в навязчивую идею. Теперь она боится, что с вами произойдет что-то очень дурное, настолько, что ее мозг сосредоточен только на этой мысли, и вместе с непреходящим чувством вины это причиняет ей сильные страдания.

Внутри снова поднимается штормовой волной ком из задавленных эмоций. Почему он все это ей говорит? Чего ждет от нее? Она пересиливает себя, чтобы оставаться на месте, а не вскочить и бежать куда глаза глядят, как это было недавно. Девушка сохраняет молчание, но Алексей Петрович понимает его по-своему и пускается в торопливые объяснения:

– Марина страдала от депрессии, причем задолго до тюремного заключения. Сейчас она находится на подобранной мною медикаментозной поддержке, также мой коллега проводит с ней сеансы психотерапии. В целом картина благоприятная, я даже думал о возможности успешного прохождения медицинской комиссии, но недавний инцидент привел к обострению состояния. Ситуацию осложняет опухоль. Я не могу судить, что из ее нынешнего состояния и проявившегося бреда является следствием депрессии, а что – органического поражения мозга.

Сабине хочется прервать мужчину, чтобы не слышать всех этих вещей, тонкой, сводящей с ума удавкой заползающей в сознание. По телефону говорить об этом было почему-то легче.

– Что показало последнее обследование? – разомкнув пересохшие губы, выдавливает она из себя.

Гавришкин вновь опускает голову, избегая ее взгляда, и говорит то, что окончательно ломает что-то внутри девушки:

– Опухоль все-таки неоперабельная. Химиотерапию, даже если бы ваша мама была на воле, провести тоже нет возможности из-за ослабленного состояния организма, к тому же проявились проблемы с сердцем. Такое лечение ее попросту убьет.

Сабина закрывает глаза и старается вернуть себе самообладание. Почувствует ли она, как с ее плеч скатывается тяжелая ноша, если действительно ничего нельзя будет изменить? Будет ли она иметь право снять с себя всякую ответственность или это только вгонит ее в еще больший омут безнадежности?

Она всем своим существом просит, жаждет передышки в этой многолетней гонке существования на износ, с тихим, почти незаметным никому надрывом.

– Тогда? Просто ничего не делать и?.. – Ее голос срывается, не позволяя закончить фразу.

– Все, что мы можем, – это постараться как можно дольше сохранять качество жизни, но в заключении это сложно осуществимо. Однако комиссию, боюсь, в таком состоянии Марина не пройдет. Ваше общение могло бы…

– Я не могу. Извините. – Это все, что Сабина может сейчас ответить. Слова рвутся из разума наперед понимания, будто у нее не одно, а два сознания и сейчас самое глубинное и иррациональное из них одерживает верх.

Телефон разражается мелодичной трелью, и девушка смотрит на загоревшийся экран. Чиркен пишет ей, что скоро будет на месте. Прочитав сообщение, Сабина ощущает облегчение и прилив сил. Кажется, что каждая минута здесь высасывает из нее эмоции, как бездонная темная бочка, и ей хочется поскорее сбежать, только бы вновь вернуть себе равновесие.

Алексей Петрович вызывается проводить ее, и девушка не находит причин для отказа, хотя и стремится покинуть его компанию. Нет, сам врач не тот человек, который в другое время заставил бы ее испытать неприятие, но то, где он работает, рядом с кем находится, связывает его в сознании Сабины с самой безобразной частью ее жизни. Она и прежде порой чувствовала к нему необъяснимую антипатию, как сейчас, после сложного для нее разговора.

Они вместе выходят через КПП к проезжей части. Гавришкин предлагает девушке закурить, а услышав, что она не курит, отходит на подветренную сторону от нее, где щелкает зажигалкой. Сабина вздрагивает от этого звука. Он напоминает ей о чем-то, что успело померкнуть в череде одинаково спокойных дней в поместье.

Человек стоит, прислонившись к дереву, и лица его не видно в предрассветных сонных тенях, но она знает, что он наблюдает за ней.

Горящий кончик сигареты Гавришкина почти не виден, тлеющий жар почти сливается цветом с алеющим в потоке солнечного света кирпичом. Из-за угла выворачивает знакомый внедорожник, и врач, щурясь, вглядывается в него, а когда становится возможным рассмотреть водителя, внезапно спрашивает:

– Кто это?

– Мой новый работодатель, – отвечает Сабина, замечая, что голос врача на мгновение изменился. – Вы знакомы?

Алексей Петрович собирается что-то сказать, но замолкает, когда машина останавливается рядом с ними. Он кивает Чиркену и, скомканно попрощавшись с девушкой, возвращается в КПП. Сабина садится на пассажирское сиденье и, пристегиваясь, поворачивается к мужчине, провожающему взглядом почти скрывшегося за дверьми Гавришкина.

– Как все прошло? – Наконец Чиркен обращает все свое внимание на девушку.

Она качает головой, показывая, что не готова говорить об этом.

– Что ж, едем дальше. – Мужчина о чем-то рассеянно размышляет пару мгновений, но затем все же трогается с места.

Теперь путь они проводят в молчании. Сабина через боковое зеркало наблюдает, как здание больницы отдаляется, становясь все менее различимым. Когда оно окончательно скрывается из вида, ей приходит еще одно сообщение, на этот раз от Алексея Петровича.

«Не уверен, так как дело было полгода назад, но ваш спутник напомнил мне человека, приходившего на свидание с Мариной».

Девушка сидит полуотвернувшись от водителя, и тот не может видеть ее лицо, изменившееся после прочтения. Обдумав слова врача несколько секунд, она быстро набирает вопрос:

«Вы присутствовали при их встрече? О чем они говорили?»

Звук на телефоне Сабина отключает, чтобы новые сообщения не было слышно. Ответ Гавришкина приходится долго ждать:

«Да, я оставался наблюдателем. Ни о чем особом не говорили, он спрашивал Марину о том, как она поживает, нужно ли ей что. Ваша мама не шла на контакт, молчала. Потом он показал ей фото, спросил “Это ведь она?” – и Марина впала в ажитацию, пришлось прервать их встречу раньше времени. Он назвался дальним родственником, но мы такие вещи особо не проверяем. У Марины после того случая было резкое ухудшение состояния».

Боль в губе приводит девушку в чувство – она слишком сильно сдавила ее зубами в волнении.

«Вы видели, что было на фотографии?»

«Только мельком, но ничего не рассмотрел».

Почему вообще Чиркен приходил к ее матери, да еще и, предположительно, с каким-то вопросом? И что было в его словах или в фотографии, раз это привело ее в сильное волнение?

Все эти вопросы теснятся в ее сознании, наскакивая друг на друга в абсолютном помешательстве.

– Все в порядке? – Мужчина замечает напряженность Сабины и бросает короткий взгляд на телефон в ее руках, прежде чем вернуться к дороге.

– Да, – коротко отвечает она, пряча смартфон в карман.

Она не будет действовать сгоряча и уличать Чиркена во лжи. Сначала нужно выяснить, что от нее скрывает хозяин поместья, а возможно, и его сын – чем бы это ни было, оно, возможно, теперь касается и ее тоже.