Сабина смотрит в сторону приоткрытой двери в спальню, откуда доносится неясный шум, словно чем-то острым скребут по металлу. Снова переводит взгляд на парня. Тот разлепляет искусанные губы и тихо говорит:

– У мамы бессонница.

Больше он не произносит ни слова. Они некоторое время стоят в тишине. Взгляд Севастьянова рассредоточен и беспорядочно блуждает по ее голубой форме. Со стороны кажется, что юноша неподвижен, но, присмотревшись, девушка замечает легкое дрожание его грудной клетки, как будто заполошное биение сердца заставляет тело качаться вперед и назад. Ее собственный пульс на мгновение подскакивает к самому горлу и неровно дергающейся жилкой пробивается на шее. Сабина делает глубокий вдох и медленно выпускает воздух из легких, стараясь сделать это бесшумно.

– Вашей маме нужно заснуть. – В ее словах скрыт вопрос, и ей действительно хочется знать, какой будет ответ.

Севастьянов поднимает на нее глаза, которые впервые приобретают осознанность. Он долго молчит, а затем чуть кивает.

Сабине этого достаточно.

Проснувшись посреди ночи, девушка долгое время лежит, уставившись в темноту. Негромко включив на телефоне знакомую мелодию, она пытается под ее нежные звуки вновь упасть в сон. Отчего-то в музыке ей не удается найти привычного успокоения, и чувствуя, что у нее не получится вновь заснуть, Сабина поднимается и решает спуститься в библиотеку. Настенные бра вспыхивают мягким рассеянным светом, разгоняя ночную мглу, но оставляя ютиться по углам сумрак, расцвечивающий комнату в тени. От окна тянется присвист ветра, и этот тихий тоскливый вой холодом проходит по ногам, забирается под одежду, ластится к подернутой мурашками коже.

Сабина плотнее натягивает капюшон худи, надетого прямо поверх пижамы, и проходит к столу. Она рассчитывает отвлечь себя каким-то чтением, но при взгляде на остро наточенные лезвия канцелярских ножей и груду черновой бумаги вдруг тянется за карандашом и чистым листом. В голове, как шарики кинетического конструктора, толкаются мысли. О матери, о Тимуре, Чиркене и его старшей дочери, о пропавшей девушке, об Александре и почему-то о мальчике из сочиненной сказки. Грифель бездумно водит по бумаге, оставляя легкие штрихи, складывающиеся в слова.

Увидел мальчик себя в зеркале, всего с трещинами.

Что видит она, когда смотрится в зеркало? Есть ли трещина в ней самой, ее глазах или зеркале? Зеркало можно починить, глаза вылечить, но что сделать с собой?

Рука скользит почти незнакомо, как будто и не ее это рука, а чья-то еще. Костяшки отзываются тупой болью, когда кожа на них натягивается, тревожа оставшиеся после удара ссадины. Сознание качается на волнах накатившей полудремы, то погружаясь вглубь, то выныривая на поверхность.

Сердцу его теперь было холодно и неспокойно, воздух принялся иссушать его день за днем.

Ее мать в тюрьме, пусть это и больница. Вот только Сабина тоже несвободна. Все это время она жила, не смея вдохнуть воздух полной грудью. Что изменилось?

Слезы их, исполненные кровью, падали прямо в раскрытое, обнаженное от плоти сердце мальчика и согрели его, напитали влагой.

Кто должен согреть ее сердце? Разве не она сама?

Девушка откладывает листок за листком, оставляя небрежные строки, до тех пор, пока не чувствует, что отдала бумаге все, что хотела. Под кожей плавится усталость, но вместе с ней приходит облегчение, как будто она долго плакала и наконец перестала.

Сабина и забыла, как это бывает. Она выпускает карандаш из испачканных онемевших пальцев и, сложив руки на столе, обессиленно опускает на них голову. Побыв так какое-то время, отдается волнам убаюкивающей дремоты, отпуская мысли и скользя по краю видений. Мягкие, нежные касания полузабытья обволакивают тело, наполняя его приятной тяжестью. Двигаться совершенно не хочется, как и открывать глаза. Может, ей остаться прямо здесь?

Девушка почти засыпает, когда отчетливый шум, донесшийся откуда-то из коридора, заставляет ее встрепенуться. Чиркен вернулся?

Она встает из-за стола и выглядывает из комнаты, приоткрыв скрипнувшие створки дверей. Этот скрип наждаком проходится по сонному сознанию, и Сабина ежится. В передней никого нет. Шум повторяется, на этот раз он звучит как удар и доносится со стороны западного флигеля. Девушка замечает, что дверь туда приоткрыта и легко качается на сквозняке. Она стремительно проходит по коридору и останавливается возле двери в комнату Тимура. Прислушивается, донесется ли еще какой-то звук, но дом вновь стоит погруженным в тишину.

Сабина аккуратно стучит костяшками пальцев по двери в спальню своего подопечного.

– Тимур, – тихонько зовет она. – Все в порядке?

Ответ с той стороны не приходит. Девушка какое-то время колеблется, положив ладонь на латунную ручку двери, не решаясь войти. Вдруг до нее доносится настоящий грохот, и идет он явно изнутри. Более не медля, она уже в полный голос предупреждает:

– Я вхожу! – и дергает нагретую ее теплом латунь.

Внутри так же темно, мрак разбавляет только тусклый свет, льющийся от не задернутого шторами оконного проема. Сабина видит распахнутое окно, створки которого под порывом крепкого ветра с очередным оглушающим громыханием бьются о раму, заставляя стекло слабо дребезжать. Она торопится закрыть его, чувствуя, как воздух с силой бьется о лицо, путая распущенные волосы и задувая под капюшон. Убедившись, что запор сработал как нужно, девушка пятится назад и спотыкается об оставленную у кровати коляску, в последнее мгновение успевая опереться на кровать. До нее не сразу доходит, что в постели никого нет.

Тимур!

Она спешит к выключателю, и пару секунд спустя комната озаряется кольнувшим глаза светом. Никого. Ванная отвечает такой же пустотой.

Сабина сглатывает подступающую тревогу, ощущая, как слабость подбирается к кончикам пальцев. Она помнит рассказы Чиркена о том, как его сын уже не раз пытался сбегать из дома и что последовало за одним из таких побегов.

Ее взгляд притягивается к оставленной коляске. Как бы он смог сбежать, когда даже ходить не может?

Девушка выбегает из комнаты и, проверив весь второй этаж, возвращается на первый. В доме абсолютно пусто. Забыв о том, что Чиркен решил остаться в охотничьем домике, она кидается к нему в спальню, ожидаемо не находя там ни мужчины, ни собак. Сабина наудачу пытается дозвониться, но вызов не проходит.

Она быстро переодевается и оказывается снаружи дома. Кромешная темнота слепит ее, заползая в глаза и сворачиваясь в расширенных до предела зрачках. В ее голове бьется единственная мысль, что Тимур не может быть далеко. Вот только как давно его на самом деле нет в комнате? Девушка включает на смартфоне фонарик и методично проходится вокруг дома, пробует зайти в пристройку, но дверь оказывается запертой. Ветер все больше крепчает, и ей в лицо прилетает облетевший лист, заставляя вздрогнуть от неожиданности: в какой-то момент ей показалось, что на нее летит птица. Становится резко неуютно, возникает ощущение чужого взгляда на ней. Стоя с фонариком, подсвечивающим ее силуэт, Сабина испытывает желание скорее скрыться обратно в доме, только бы не оставаться здесь, окруженной беспроглядным мраком, рядом с давящей громадой леса, из которого на нее, кажется, смотрят тысячи невидимых глаз. Однако сначала ей нужно убедиться, что Тимура действительно нет поблизости. Затем она попробует найти в темноте охотничий домик: может ли быть так, что Чиркен забрал сына, не предупредив ее?

Очередной порыв ветра доносит до нее отдаленное рычание двигателя или чего-то, очень на него похожего. Все еще чувствуя настороженность, Сабина выключает фонарик и, отойдя за боярышник возле одной из пристроек, напряженно вслушивается, пытаясь разобрать посторонние звуки. Шоссе пролегает слишком далеко отсюда, чтобы услышать случайно проезжающую машину. Кто-то направляется к поместью.

Когда рокот становится отчетливым и более слышимым, он неожиданно стихает. Тучи расходятся, и лунный свет пробивается сквозь образовавшуюся брешь, позволяя девушке различить абрисы деревьев и даже серебристые блики луговой травы, блестящей от ночной росы. Она вглядывается в ту сторону, откуда тянется подъездная дорога, и наконец обостренное восприятие ловит какое-то движение. Плечи сковывает железным обручем, ускоряя дыхание и пронзая позвоночник острой вспышкой адреналина.

Силуэт не похож на человеческий, скорее, он принадлежит крупному зверю. Однако чем ближе приближается фигура, тем яснее становится, что это человек. За собой он катит мотоцикл, который и сбил девушку с толку, порождая во взбудораженном сознании образ зверя. На голове идущего мотоциклетный шлем, но ростом пришелец явно выше Чиркена. Он проходит не останавливаясь и отправляется дальше по дороге, уводящей за дом. Девушка, игнорируя боль в разбитой губе, закусывает согнутый палец, пытаясь решить, что делать дальше. С одной стороны, было бы разумнее остаться здесь и спрятаться внутри, с другой – незнакомец движется в сторону гаража, где Чиркен обычно оставлял машину, а Тимура она так и не нашла.

Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, Сабина несколько успокаивает сумбурный поток мыслей. Мужчина – а это был, несомненно, мужчина – не знает о ней, но сам может представлять опасность: о визите гостей хозяин дома ее, по крайней мере, не извещал. Лучше, если она будет иметь представление о его действиях. Просто посмотрит издалека и, если что, успеет незаметно вернуться к дому.

Направившись вслед за мотоциклистом, девушка старается ступать как можно тише и держаться около кустарников и деревьев, чтобы при случае затеряться между ними. Чтобы не споткнуться, она не отрывает мысок стопы от земли, мягко огибая попадающиеся камни и сухостой, из-за чего движется еще медленнее, к тому же влажную после грозы землю успело проморозить, и она местами покрылась ледяным настом. Когда Сабина выбирается к гаражу, посторонний заводит свой мотоцикл внутрь через проем приоткрытых роллетных ворот. Посторонний ли? Действия мужчины имели смысл, только если он сам был здесь хозяином, а не гостем. Почти сразу внутри загорается свет, освещая часть внутреннего убранства гаража и пробиваясь наружу широкой полосой. Девушке со своего места видно лишь нечеткую человеческую тень, то и дело изгибающуюся в причудливых искажениях.

Детали происходящего складываются в ясное и очевидное объяснение, но догадка слишком обескураживающая, чтобы сразу принять ее на веру. Однако, когда пришелец выходит в поле видимости Сабины, мысль приобретает завершенность. Мотоциклетного шлема на нем уже нет, и девушка отчетливо видит пряди темных волос, спадающие на белеющую в свете ламп кожу, и знакомый профиль словно выточенного рукой скульптора лица.

Тимур.

Ничто в его движениях не напоминает о том, что еще вечером он был в инвалидном кресле. Сабина чувствует, как непонимание мешается в ней со все возрастающим напряжением. Сжатая под ребрами пружина не отпускает, несмотря на осознание, что опасности нет. Только нет ли?

Как давно он оправился? Почему скрывал, изображая больного? Как много раз до этой ночи уже незаметно покидал поместье, а она и не знала, спокойно видя сны в своей комнате? И совпадение ли, что его отец вместе с псами сегодня остался ночевать в другом месте, или парень специально выбирал такие дни, чтобы незаметно исчезать из дома? Ведь, будь в поместье Виз и Ареш, ему было бы непросто выбраться без шума.

Тимур между тем выходит из гаража, держа в руках что-то, замотанное в плотный пластиковый мешок. Он выключает свет и что-то нажимает на боковой панели ворот. Роллет медленно задвигается обратно, закрываясь, а юноша идет в сторону Сабины. Она задерживает дыхание, пятясь назад, под укрытие кустарника, уже не кажущееся таким надежным. Стоит ли ей выйти ему навстречу и спросить о происходящем прямо?

Что-то внутри противится этой мысли.

Не доходя пары десятков метров до нее, Тимур сворачивает в перелесок. Дорогу себе он подсвечивает фонариком, чьей мощности хватает, чтобы осветить только ближайшие несколько метров. Поколебавшись, девушка решает отправиться следом. Должна быть причина его скрытности, и она предпочтет эту причину знать.

Идти, ориентируясь только на подсвеченный в десятке метров силуэт, становится сложнее. В этой части леса деревья растут все более кучно, и плотные кроны пропускают совсем мало лунного света. В какой-то момент под ногой Сабины ломается ветка. Сердце ее замирает, а затем начинает дрожать в судорожном ритме, отдаваясь гулом крови в ушах. На подгибающихся ногах она спешно опускается к земле, прячась за кустом можжевельника, когда Тимур резко разворачивается, всматриваясь в темноту, оставленную позади. Тусклый луч фонарика мелькает у нее над головой, блеснув в глаза мимолетной вспышкой, и девушка прикрывает веки, вслушиваясь в образовавшуюся тишину, нарушаемую только шелестом листвы и отдаленным уханьем ночной птицы. В нос ударяет запах дымной смолы и чего-то древесного, и голова кружится, заставляя опереться ладонями об укрытую холодной хвоей землю. Впереди вновь раздаются шаги, и девушка открывает глаза, следя за удаляющейся спиной юноши. Она выдыхает и, осторожно поднявшись, двигается за ним. Что же ее так испугало? Да, подопечный многое от нее скрыл, но разве он может нести для нее угрозу? Ей трудно найти ответ на этот вопрос.

К ее удаче, через несколько десятков метров Тимур наконец останавливается на небольшой прогалине и, опустившись на колени перед грудой каких-то сваленных веток, проталкивает мешок между прутьями внутрь. Сабина гадает, выбрал ли он случайное место или же был какой-то ориентир, о котором она не знает.

Девушка решает, как быть. Она могла бы дождаться, пока юноша уйдет, и проверить, что он спрятал. Но как ей после этого возвращаться в дом, чтобы остаться незамеченной? Проклятая лестница на второй этаж вечно скрипит. Нет, она должна оказаться в спальне раньше, чем вернется Тимур. А путь сюда она попытается найти позже, при свете дня.

До дома она действительно добирается быстрее подопечного и, спешно стянув ботинки и пальто, под которым была все в той же пижаме и худи, спешит наверх. Когда Сабина уже закрывает дверь своей комнаты, то вспоминает, что оставила свет в библиотеке включенным, но спускаться обратно уже поздно: внизу слышится едва различимый стук. Она напряженно вслушивается в образовавшуюся после тишину, пытаясь различить шаги или что-то еще, но в доме оглушающе тихо. Скрип со стороны лестницы становится неожиданностью, он бьет по нервам, прокручивается в животе, завязываясь в солнечном сплетении болезненным клубком. Девушка, пытаясь совладать с потерявшими чувствительность руками, кое-как прикрывает дверь и проскальзывает в холодную постель. Она едва успевает утихомирить сорванное дыхание, когда слышит, как дверная ручка медленно начинает проворачиваться. Щелк. Этот звук проходится наждаком по разгоряченной коже, пробуждая сонм мурашек, разбегающихся будоражащей волной.

Кто-то заходит внутрь. Сабина понимает это только по чужому еле слышному дыханию. Ее собственное учащается, и она начинает считать про себя, чтобы успокоиться. Все вдруг кажется неправильным, нарочитым: и эти ее попытки притвориться спящей, и разлившееся незримой угрозой безмолвие.

Матрас проседает под тяжестью опустившегося на него тела. Губы девушки пересыхают, и она с трудом подавляет потребность сглотнуть, чтобы избавиться от зарождающегося в скребущем горле зуда. Усилием Сабина заставляет грудь вздыматься мерно и редко, как у спящего человека, а лицо оставаться мягким и расслабленным, но с каждой секундой это становится все невыносимее: легкие разрываются от необходимости скорее сделать вдох. Каждый волосок на теле будто бы превращается в высоковольтный оголенный провод.

«Еще немного», – уговаривает она себя, ожидая, пока незваный гость покинет ее спальню. Однако тот не торопится. Она чувствует, как чужая рука касается ее волос, пропуская их через пальцы, вызывая натяжение у самых корней, расползающееся сладким ядом. Еще и еще, превращая секунды в бесконечное и тщетное ожидание, и в конце концов тело девушки устает прятать напряжение.

Сабина не замечает, как, убаюканная легкими прикосновениями, погружается в сон.

* * *

Она просыпается непривычно поздно для себя. Голова ее тяжелая и неповоротливая, пока девушка с трудом поднимается с кровати. Контрастный душ помогает немного освежиться, и когда она спускается на первый этаж, почти ничто в ее облике не выдает сложной ночи. «Преимущество молодости», как говорила в таких случаях Любовь Григорьевна.

Сабина так и не навестила ее, когда была в городе, хотя до этого планировала. Все произошедшее навалилось так сумбурно, что это совершенно вылетело у нее из головы. При воспоминании о вчерашнем дне внутри вновь образовалось тянущее чувство, совершенно непереносимое. Ей нужно так много обдумать!

Внизу стоит ароматный запах ванили и корицы, и девушка следует за ним, как за белым кроликом.

На кухне хозяйничает Чиркен. У входа разлеглись псы, забившие хвостами при ее появлении. Мужчина оборачивается на ее шаги и дарит приветливую улыбку, после чего возвращается к тому, чем занимался до ее прихода: смазывает горячую, только вытащенную из все еще пышущей жаром духовки выпечку белым кремом. Его волосы, как и у нее, немного влажные и зачесаны назад, оставляя чуть вьющиеся пряди у ушей. Сейчас, в дневном свете, становятся отчетливо видны морщины на его лице, выдающие возраст, но это, пожалуй, только придает ему выразительности. Хотя они с Тимуром и не родные по крови, есть у них что-то общее, что проглядывает в повороте головы, мимике, жестах. Девушке нравилось бывать в музеях, и она, бывало, подолгу стояла перед картиной или скульптурой, изучая со всех сторон, находя скрытые детали. Всякий раз при взгляде на отца и сына у нее возникало такое же желание, будто было в них что-то, недоступное зрению сразу, что-то, что нужно было отыскать, проявить, как изображение на фотопленке.

– Вы недавно вернулись? – спрашивает Сабина, когда мужчина приглашает ее присесть за стол, пока он заканчивает заниматься завтраком. Она не знает, как еще начать разговор о том, свидетельницей чему стала.

– Нет, я вернулся сюда вечером, просто лег раньше, чем вы с Тимуром закончили.

Девушка чувствует, как заготовленные слова пропадают, растворяются в непонимании, потерянности, кода она слышит ответ Чиркена. Она точно знает, что его спальня была пуста этой ночью.

Он лжет, точно так же, как все это время лгал его сын. Зачем?

Не успевает Сабина додумать появившуюся мысль, как слышится шуршание резины и на кухню заезжает на коляске сам Тимур. Только тут ее догоняет осознание всех тех небольших деталей, которые она прежде понимала совершенно неверно. Прекрасная сохранность мышечного тонуса, отсутствие коморбидности[2]… Все это время она подозревала, что проблема подопечного может быть психогенной природы, что он бессознательно просто не хочет вставать с инвалидного кресла. Однако совершенно упустила из виду возможность симуляции. Остается главный вопрос: зачем? Тимур давно вырос из возраста, когда это могло быть просто проявлением трудного характера, да и не похож он на человека, который стал бы заниматься сущими глупостями.

Юноша кивает отцу и посылает ей скупую улыбку. Он выглядит уставшим гораздо больше, чем она, под глазами залегли тени, склеру глаз разбавила тонкая сеточка лопнувших кровеносных сосудов, придавая его облику декадентскую изможденность. Чиркен придвигает к ним с Сабиной блюдо с булочками и разливает по чашкам горячий чай – кофе по утрам здесь пили редко. Обычное утро обычного дня. Стоит ли ей развеять эту атмосферу безмятежности?

Мысли кипят внутри, как в чане горячего масла, но никакой домысел, приходящий на ум, не в силах объяснить ей происходящего. Становится ясно только одно: ей не стоит спешить и выкладывать все, что видела этой ночью. Сабина вспоминает ловушки, которые Тимур расставлял для нее на шахматной доске, когда учил играть. Часто бывало так, что она не улавливала цели того или иного его действия до того самого момента, когда было поздно.

«Если какой-то ход умелого противника кажется тебе лишенным смысла, значит, ты уже близка к поражению», – однажды сказал он, и девушка запомнила. Она не знает, что стоит за поведением домочадцев, но что мешает ей это выяснить?

Какое-то время они молча завтракают. Сабина ест осторожно, отщипывая от булки по маленькому кусочку, так как ранка на губе все еще дает о себе знать. Язык жжет от пряности корицы, однако даже потрясающий вкус выпечки не дает ей отвлечься от размышлений. Ее подавленность замечает Чиркен.

– Ты не против составить мне сегодня компанию? – Он мягко улыбается, но глаза сохраняют сосредоточенное выражение. Кажется, его тоже гложут какие-то тревоги.

– В мастерской? – Сабина растерянно моргает. Напряженная ночь и растерянность от всего происходящего дают о себе знать, подтормаживая реакцию.

Мужчина качает головой и бросает короткий взгляд на сына, сидящего с опущенной головой и ни на кого не обращающего внимания.

– Я же упоминал, что иногда охочусь?

– Я не умею охотиться. – К ней трусит Виз и бухается возле ее стула. Он трет лапой сильно слезящийся глаз, шерсть на холке лежит неровно, как будто кто-то выдрал оттуда клок. Приглядевшись к Арешу, Сабина замечает, что он тоже выглядит как-то потрепанно. Она ни разу не видела, чтобы собаки враждовали между собой, наоборот, они спокойно ели из одной миски, не соперничали за внимание, вместе могли грызть игрушечную кость. Интересно, что с ними приключилось?

– Это пока и не нужно, – возвращает ее внимание к разговору Чиркен. – Я подумал, что тебе бы понравилось немного пострелять. Хорошо прочищает голову от всего ненужного. У нас здесь неподалеку от гаража оборудовано что-то вроде стрельбища.

Услышав про гараж, девушка тоже на мгновение обращает взгляд к продолжающему сохранять молчание Тимуру, стараясь не выказать лишнего интереса. Быть может, она невзначай сможет отыскать место, послужившее ему схроном? Это было бы как нельзя кстати.

– Стрелять я тоже не умею, только пару раз была в тире, очень давно, – признается Сабина. – Буду благодарна, если дадите несколько уроков.

– Тогда переодевайся, а я пока подготовлю все, что понадобится. – Мужчина выглядит воодушевленным. Похоже, ему нравится мысль о том, чтобы выступить в роли учителя для нее. Девушка думает, что он, должно быть, долгое время чувствовал себя одиноко здесь, в отдаленном поместье, вместе с нелюдимым сыном.

* * *

Ветер бросается в лицо ледяным дыханием наступившей зимы. На фоне серой хмари неба чернеют пики облетевших крон. Пахнет озоном и чем-то железистым, словно вместо льда земля напиталась кровью и теперь стонет, воет далеким гулом снежных метелей, которые обещают прийти на смену волглым туманам и суровым грозам.

Сабина плотнее кутается в новую куртку, оставленную в очередном пакете для нее еще в конце прошлого месяца. Ее прежняя, тонкая и со сбившимся местами наполнителем, была слишком холодной для поздней осени, а продираться в длиннополом пальто сквозь образовавшийся после недавней непогоды валежник было бы, по меньшей мере, несообразно. Парка цвета хаки доходит ей почти до колен. Длинная шерстинка, настойчиво выбивающаяся из меховой опушки, то и дело щекочет ей щеку, заставляя поправлять капюшон.

Собак с ними нет. Когда они с Чиркеном покидали поместье, те остались у двери Тимура, как было и вчера, перед их поездкой. Девушка нашла это странным, поскольку, как она уже замечала прежде, псы не отличались расположенностью к хозяйскому сыну, и теперь не могла отделаться от мысли, что животным было наказано охранять юношу. Или следить?

Мужчина идет по правую руку от нее, чуть впереди, но достаточно близко, чтобы успеть подстраховать, пока они пробираются через мерзлую хлябь. В один момент под ногу Сабины подворачивается обомшелый камень. Она поскальзывается, но в последний момент успевает схватиться за вовремя протянутую руку спутника, затянутую в черную кожу перчатки. Прикосновение крепких пальцев несколько успокаивает натянутые нервы.

– Осталось немного, – подбадривает ее Чиркен. Несмотря на плотно набитую торбу за плечами, сам он выглядит полным сил, когда дыхание девушки уже сбилось, вырываясь зыбким облаком. – В такую погоду, конечно, имело бы смысл выбрать место поближе, но там, куда мы направляемся, осталась тренировочная мишень, а на замену нужно время.

– Вы тренируетесь в стрельбе помимо охоты? – спрашивает Сабина, гадая, зачем хозяину поместья мишень посреди леса. И не там ли расположен тайник, который она ищет.

– Это помогает поддерживать навык, – соглашается мужчина. – Но мишень там не только для меня. Раньше на ней занимался Тимур. Мы даже устраивали соревнования между собой.

Он коротко смеется при воспоминании о былых днях, но вскоре его лицо омрачается и смех стихает.

– Теперь, конечно, его не заманишь на улицу. Когда он впал в апатию после несчастного случая, я оборудовал стрельбище прямо возле дома, он ведь не потерял ловкости рук и мог бы стрелять. Думал, любимое занятие его отвлечет, но он и слушать не захотел. Сказал, что хочет тишины и покоя. Прежде он был очень активным, много часов проводил на свежем воздухе. Вставал, не поверишь, раньше меня, а я ранняя пташка. Потом же, когда все приключилось, только и делал, что спал, я его почти не видел в течение дня, поесть даже иногда не выходил. Сейчас, к счастью, все переменилось, и думаю, за это стоит благодарить тебя.

Чиркен смотрит на Сабину с теплотой и помогает ей отряхнуться от налипшей на спину, невесть откуда взявшейся в декабре паутины. Девушка стоит выпрямившись под аккуратными похлопываниями. Щеки ее чуть окрашены румянцем, но неясно – из-за услышанной любезности или от холода.

– Я ничего не сделала. – Ей становится не по себе. Правильно ли скрывать от мужчины то, что происходит с его сыном? То, что Чиркен солгал о том, где провел ночь, может быть его личным делом.

«И знакомство с твоей матерью тоже?» – ядовито шепчет внутренний голос, заглушая сомнения. Нет, пока она не прояснит хоть что-то, ничего не станет говорить.

Чиркен рассматривает ее пару мгновений с нечитаемым выражением лица, а затем качает головой.

– Он стал выглядеть как человек, у которого наконец появилась цель. – Сказанное сворачивается странным напряжением под ребрами, и Сабина сама не понимает, что заставляет ее на миг испытать укол беспокойства. – Все, мы на месте.

Они выходят к большой прогалине, и девушка отвлекается от собственных неясных переживаний. Под редким опадом, нанесенным ветром, проглядывает черная земля. В дальней части стоит металлическая конструкция, состоящая из вбитых в землю металлических жердей и протянутой между ними перекладины, с которой вниз на подвесе опускаются несколько стальных круглых щитов ярко-красного цвета. Неподалеку от места, где они вышли, располагается пара чурбаков вокруг черного пятна кострища. Ничего похожего на тот вид, который открылся ей ночью.

Чиркен сгружает ношу на один из пней и расчехляет короткое, но внушительное на вид ружье.

– Это карабин «Тигр». На сильном морозе из него особо не постреляешь – амортизатор промерзает. Но сейчас самое оно. – К середине дня существенно похолодало, и дыхание Чиркена, как и ее собственное, оборачивается белым паром. – Готова?

Сабина подкатывает слишком длинные рукава куртки и смотрит в сторону мишени. Она чувствует неуверенность при виде оружия, но кивает.

Мужчина, коротко улыбнувшись ее сомнению, пускается в дальнейшие объяснения:

– В этих местах удобнее охотиться в стойке стоя, хотя она и не самая лучшая по точности и стабильности: древостой тут частый, видимость плохая, для выстрела из других позиций получается короткое расстояние. Ноги нужно поставить на ширине плеч. – Чиркен наблюдает, как его ученица с заминкой принимает нужную позицию, и, подойдя, мыском ноги разворачивает переднюю стопу в сторону мишени. – Один носок должен быть направлен на цель, это поможет твоему телу занять нужную позицию. Нужно держать вот так. – Раздается тихое клацанье, когда он кладет на цевье винтовки руку, удерживая большим пальцем с одной стороны и четырьмя оставшимися – с другой. – Это уменьшит подвижность кисти при выстреле. Мушка должна быть посередине прорези прицела, а ее верхняя часть – на одном уровне с верхними краями. Не пытайся увидеть отчетливо и мушку, и прорезь, и цель, тебе нужно остановиться на чем-то одном, обычно это мушка.

– Но если я не буду четко видеть цель, разве я смогу поразить ее? – Раньше процесс прицеливания представлялся девушке иначе, впрочем, ее опыт ограничивался двумя походами в тир в детстве вместе с Александром. Девушка с удивлением осознает, что при этих воспоминаниях давняя обида уже не ранит так, как прежде. Она успела прикипеть к Пашуковым, как если бы всегда была частью не просто их дома, а семьи. Да, оба ей не доверяли, как показали вчерашние день и ночь, и она сама не знала, может ли доверять хоть кому-то из них, но все же жизнь в этом месте, оторванном от остального мира, словно отделила ее от прошлого и от людей, которые в этом прошлом были.

– Чтобы достичь того, что далеко, нужно сконцентрироваться на том, что близко. – Чиркен лукаво улыбается, будто зная о ее мыслях, и его ресницы чуть дрожат, затеняя блеск глаз. – Не зажмуривай левый глаз, для начала можешь его просто слегка прищурить. Тебе нужно сосредоточиться только на том, что ты видишь правым глазом, забудь об остальном. Давай.

«Забудь об остальном».

Сабина ждет, пока ее зрение не перестроится, и смело жмет на курок. Это оказывается неожиданно труднее, чем она себе представляла. Тогда она давит сильнее, и ружье разрывается оглушающим треском выстрела, больно ударяя в плечо и заставляя ослабить захват. Винтовка падает из онемевших рук, но мужчина вовремя подхватывает ее. Мишень остается нетронутой, зато на почерневшей сосне в десятке метров позади нее облетает вспученная патроном кора, кружась в воздухе легкой пылью.

– Ничего, с первого раза мало у кого выходит, – утешает девушку Чиркен и, поймав ее нетерпеливый взгляд, понимающе улыбается. – Еще?

– Еще! – охотно соглашается Сабина, чувствуя непривычный азарт. Воздух морозит разгорячившиеся легкие, и тревоги отступают, теряют краски в его холодной сладости.

* * *

После нескольких часов, проведенных на самодельном стрельбище, девушка совсем не чувствует рук: ей пришлось бесчисленное количество раз поднимать и удерживать карабин, прежде чем стало получаться поражать цель. В детстве ей не довелось посвятить себя какому-то делу просто из искреннего интереса, даже рисование и то привлекало ее из-за возможности провести лишнее время с обычно уставшей и неприветливой матерью. Сейчас же она чувствует небывалое воодушевление, будто ей открылось разом что-то, знакомое всем кругом, но не понятое, не выученное ею. Немалую роль в подогревании ее энтузиазма, впрочем, сыграло и то, что Чиркен был просто прирожденным наставником. Под конец она почти забыла о своих подозрениях и недомолвках между ними.

Когда солнце остается висеть на три пальца от горизонта, они пускаются в обратный путь. К этому времени воздух промерзает еще больше, и Сабина ежится, пряча лицо в меховой опушке капюшона, а вот ее спутник, пусть и одет гораздо более легко, никакого неудобства не выказывает. Кажется, он много времени привык проводить на природе, хоть с первого взгляда так и не сказать: его скорее можно было представить в деловом костюме, чем охотничьей парке.

– Вы давно стали охотником? – интересуется она, думая о том, как вывести Чиркена на разговор о том, что на самом деле ее интересовало, когда мужчина останавливается и поднимает руку в ее сторону, призывая сделать то же самое. Какое-то время он всматривается в землю перед собой, затем прислушивается, прикрыв веки. Вдалеке раздается отчетливый треск.

Сабина осторожно подходит ближе, стараясь не издавать шума, и ждет, осматриваясь по сторонам в поисках потревожившего звука. Животное? Или…

– Возможно, нам удастся не только пострелять, но и добыть ужин, – негромко роняет Чиркен и поворачивается к ней. – Давай сделаем остановку.

Он сгружает поклажу и вновь достает ружье из чехла, проверяя патронник.

– О чем ты спросила?

Мужчина продолжает говорить тихо, и Сабина отвечает так же:

– Давно ли вы стали заниматься охотой?

Совсем рядом с ними раскинулся густой можжевельник, и она бездумно срывает пару темно-синих ягод. Какая-то мысль, не успев оформиться в сознании, тут же исчезает.

– Меня учил еще мой дед, это было единственным занятием, во время которого мы не ругались в пух и прах. Так что довольно давно.

– Что вы чувствуете во время убийства?

Ее вопрос звучит неожиданно даже для нее самой, и она гадает, что заставило ее задать его. Опять становится дурно. Ей хотелось спросить о другом, тогда зачем, откуда это вырвалось?

Мужчина тоже кажется удивленным и долго смотрит на нее, прежде чем ответить. Взгляд его полон какой-то настороженности, впрочем, совершенно беззлобной. Сабина вообще редко видела его раздраженным. Казалось, вся ярость в их доме досталась Тимуру – вот кто не стеснялся в выражении собственных чувств. Возможно, поэтому она чувствовала большее родство с Чиркеном?

Пауза тянется как лента Мебиуса, замыкаясь в неестественной, невозможной череде смыслов, выраженных без слов.

«Должно быть, он вспомнил про прошлое моей семьи», – про себя строит догадки Сабина, чувствуя зудящее огорчение и вновь мучая себя рефреном из «зачем». Разве вчерашнего дня не хватило?

Возможно, где-то в глубине души ей и правда любопытно. Хозяин поместья в ее представлении оставался миролюбивым, чутким, в чем-то даже чувствительным человеком, пусть и проскальзывала в нем порой какая-то нарочитость, да и лгал он с самым незамутненным видом, как ей недавно стало известно. Соединить его образ с охотой – занятием, требующим определенного хладнокровия, а возможно, и жесткости, – получалось плохо. Вот Тимуру амплуа охотника было бы под стать.

Чиркен, что-то, видимо, разглядев на ее лице, мягко отвечает:

– Охотник занимается добычей зверя, а не его убийством. Воспринимай это так. Кто-то делает это для пропитания, кто-то – в качестве своего рода ритуала.

– Ритуала? – Сабина чувствует облегчение, что он не стал спрашивать о причинах ее интереса.

– Охота – самый древний ритуал из всех известных, – кивает мужчина, вновь к чему-то прислушиваясь, но больше треска не слышится, и он продолжает: – Многие ранние рисунки на скалах, петроглифы, изображают зверей и процесс их загона. Человек в те времена или становился охотником, или погибал. Охота несла жизнь через смерть, неудивительно, что она стала основой для многих верований и обрядов. Как и кровь.

– Но ведь есть люди, которые промышляют охотой в качестве развлечения. Им нравится преследовать и убивать, – тихо произносит девушка, и ее голос падает почти до шепота под конец. Она думает о неизвестном убийце, оставившем для нее свое чудовищное послание. Чувствовал ли он себя подобно охотнику, вышедшему на след дичи, когда выслеживал и убивал свою жертву? Нет, к чему эти мысли…

– Ты права. – Чиркен подбирает слова для ответа, искоса рассматривая ее. Голова Сабины отвернута от него, и периферийным зрением девушка видит только смазанный силуэт. Искаженные очертания дрожат, превращаясь в гротескные формы. – Они есть, и даже в этих угодьях случается так, что зверя просто бросают, подстреленного или убитого. Я занимаюсь тем, чтобы предотвращать подобные случаи, но не считаю тех людей за охотников.

Он замолкает и вновь поднимает руку, взгляд его направлен куда-то в сторону. Проследив за ним, Сабина и сама замечает в сотне метров от них крупного русака, выглядывающего из-за буревала. Шерсть его местами успела сменить цвет на более светлый, а на ушах виднеются черные подпалины. Голова зайца повернута к рассохшейся ели, от которой доносится дробный стук обхаживающего шишки дятла. Сама бы девушка ни за что его не заметила.

Мужчина протягивает ей ружье, не выпуская косого из поля зрения.

– Медленно возьми, только без резких движений, и сними с предохранителя.

Девушка сглатывает, чувствуя, как сухо становится во рту от волнения, поднявшегося внутри, как муть со дна потревоженного озера.

– Вы хотите, чтобы я в него выстрелила?

– Надо с чего-то начинать. Это проще, чем кажется.

Одеревеневшими руками Сабина аккуратно перехватывает протянутый карабин и пристраивает его на плечо, продолжая неотрывно следить за зверем. Ее почти полностью скрывает куст можжевельника, и запах, дурманящий и тревожащий, проникает в кровоток, подгоняя его, как всполошенную псом дичь.

Мир сужается до размытого пятна и черной точки мушки. Отрывистое биение сердца гулко отдается в ушах, словно она погрузилась под толщу воды, где все звуки искажаются в далеком преломлении глубины. Она смещает фокус зрения с мушки на зайца. Животное спокойно перебирает лапами, умывая мордочку, но уши продолжают чутко отслеживать лесные шумы. Сабине кажется, что она даже может рассмотреть бусинки заячьих глаз. Как бы это ощущалось, если бы эти глаза смотрели прямо в ее собственные, прежде чем навсегда замереть в стылой неподвижности?

От этих мыслей к горлу подкатывает комок, и девушка вновь сосредотачивается на мушке. В руки пробирается предательская дрожь, удерживать ружье становится все сложнее. Она чувствует, как к ней наклоняется стоящий за спиной Чиркен. Он кладет ладони ей на плечи, чуть сжимая, и опускает голову, легко касаясь щекой ее виска. Их дыхание синхронизируется. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Мужчина делает все более долгие и медленные вдохи, и девушка невольно следует за ним, успокаиваясь.

Заяц делает прыжок в сторону, и винтовка в руках Сабины дергается. Палец, лежащий на курке, останавливается в последний момент перед нажатием.

– Тише… – Пальцы Чиркена опускаются на ствол оружия и мягко отводят его вниз. Мышцы, получившие передышку, наливаются легкостью, отпуская напряжение. – Еще раз.

Девушка выдыхает и снова поднимает ружье, беря на мушку зверька. Левая рука обхватывает цевье. Щелк. Как только ее зрение размывается, оставляя только черную точку, она ощущает дрожь, прокатывающуюся по позвоночнику. Не давая себе времени на колебания, Сабина размещает палец на спусковом крючке. Щелк. Кожа подушечки указательного пальца чувствует врезающееся давление металла. Щелк.

Она может уловить этот секундный миг, когда движение уже произошло, но слух и зрение еще не успели воспринять происходящее.

Выстрел.

Ее тело разворачивает вправо, вдавливая плечо в жесткий упор руки Чиркена. Запах пороха опускается дымовой завесой над можжевельником, смешиваясь со сладко-терпким ароматом, будто от кустарника во все стороны расходятся эфирные пары. Он забивается в ноздри, свивается змеей в гортани, выкручивая ее в спазме. Смог тонкими гребнями волн растворяется в воздухе, и Сабина, оглушенная и дезориентированная, больше не видит зверька на прежнем месте. Адреналин растекается по жилам, превращая ее в один пульсирующий комок плоти. Все накладывается одно на другое, теперь девушка узнает место и понимает, что уже была здесь вчера, а значит, схрон где-то неподалеку.

– Он… – начинает она и умолкает. Во рту появляется кислый привкус.

– Сейчас проверим, – мужчина ведет ее за собой.

Зайца нигде нет, только следы крови на прелой листве. Чиркен поворачивается к девушке и достает из-за пояса нож с коротким изогнутым лезвием.

– Золотое правило охоты – раненого зверя за собой оставлять нельзя. – Он протягивает ей нож рукояткой вперед. Видя, что Сабина замешкалась, добавляет: – Он будет страдать, его необходимо найти. Хочешь, это сделаю я?

Внутри все переворачивается, перемалывая всполошенные обрывки окровавленных образов в голове. Первое подсознательное желание – согласиться, но это она ранила животное, она и должна была избавить его от мучений. Поэтому, подумав, девушка мотает головой и, переняв нож, молча подается по следу подранка. Ее спутник, пряча улыбку, следует за ней, направляя и подсказывая, как поведет себя охваченная страхом и болью добыча. Сабина слушает его вполуха, сосредоточенная на теряющейся в разноцветье лесных запахов тихой сладко-соленой ноте крови. Иногда ей казалось, она могла бы учуять ее как самая алчная гончая, лишь по одной капле, зависшей в воздухе. Конечно, это было не так, но разум все равно достраивал восприятие, обострял рецепторы, обнажая их чувствительность до острого спазма. В больнице ей постоянно приходилось иметь дело с кровью, пусть девушка и не была приписана к реанимации. Всякий раз запах разрывал память, высвобождая наружу болезненные вспышки спутанных картин, когда сильнее, когда слабее. Она привыкла терпеть эту боль, давить ее безжалостно, как насекомое, и в то же время стремилась к ней. Не единожды Сабине хотелось бросить все: больницу, постылую квартиру, город… Но, сама не зная почему, она оставалась и продолжала, продолжала выбирать то, что будет только изводить ее. Было ли это ее способом принести себе еще немного страдания?

Проходит всего пара минут, прежде чем они находят скрывшегося зайца.

Он лежит на валежнике возле канавы с головой, опущенной к наполненной водой рытвине. Его тельце судорожно вздрагивает от частого дыхания, задние лапы беспомощно скользят по земле, не находя опоры. Желтые глаза косят вбок, как если бы животное все еще могло следить за их приближением. Кровь медленно пропитывает светлую шерсть на брюшке. Девушка делает глубокий вдох, пытаясь побороть дурноту.

– Осторожно с лапами, он все еще может нанести серьезные ранения, – предупреждает Чиркен, но более не вмешивается.

Она осторожно протягивает руку и ласково гладит мордочку зверька, закрывает ее ладонью, перекрывая обзор. Смотрит на мужчину. Обычно подвижное лицо сейчас совершенно серьезно. Рот его приоткрывается, словно он хочет что-то сказать, но затем спутник просто качает головой и указывает на нож, который все еще зажат в ее ладони. В его взгляде, обращенном к ней, Сабине чудится почти неразличимый огонек.

Ее глаза опускаются на блестящее лезвие, и внутри закручивается жерло мутного водоворота, в котором все рассудочные мысли тонут, и остается только одно желание. Бежать или остаться.

Девушка присаживается рядом с агонизирующим зверьком и плотно закрывает саднящие веки. В заячьих лапах уже нет прежней силы, только остатки бесполезной инерции. Предсмертные хрипы глухо звучат в тишине, когда одним быстрым движением Сабина оканчивает мучения дичи.