«Одна женщина однажды родила сына. Была она уже преклонных лет, оттого и мальчик при рождении был маленьким и едва дышал. Мать, рассудив, что такое дитя будет ей обузой вместо помощника, вскоре оставила его в лесу. Ребенка нашел лесничий и взял себе на воспитание. Был он человеком добрым и великодушным, оттого и мальчика учил тому же. Время шло, мальчик вырос в сильного юношу с прекрасными золотыми волосами, пошедшего по стопам названого отца и, когда старик скончался, занявшего его место лесничего. По утрам он пробегал весь лес наравне с быстроногими оленями, следя, чтобы всюду чтился порядок, а по вечерам играл на самодельной свирели из черемухи для птиц и зверей. Звуки его музыки были так прекрасны, что даже деревья и те всякий раз прекращали шелест листвы, околдованные чудесной мелодией.

В один день ему повстречалась старая женщина. Была она немощной и совсем тонкой, как ивовая лоза.

При встрече, как и учил его отец, юноша поприветствовал ее:

– Здравствуй, матушка. Заблудилась ты, вестимо?

– Здравствуй, сынок, – отвечала ему женщина. – А ведь ты и правда сын мне кровный, ближе меня никого у тебя нет. Сотни верст прошла я в поисках тебя, теперь ноги мои не несут меня, руки мои не держат меня, глаза мои света не видят.

Подивился юноша, закручинился по старой памяти, но голову склонил перед родной матерью.

– Раз так, то будь гостьей в моем доме. Привечу, напою и накормлю тебя с долгой дороги.

Поблагодарила его женщина сердечно да стала просить понести ее.

– Ты вон какой сильный, а я так слаба, – сказала она.

Юноша подумал да согласился. И впрямь, неужто ему в тягость будет понести чуток маленькое тельце старушки?

Посадил он ее себе на загривок да понес к себе в избушку. Там отогрел ее худые косточки у печи да накормил сытно. Вернулся к матери на щеки румянец, загорелись глаза живым блеском. Стала она смотреть по сторонам да присматривать.

– Экий у тебя дом ладный. Большой и теплый. Как было бы здорово жить в таком доме! Мне ведь и пойти некуда. Разреши больной матери остаться, я много места не займу. Буду помогать тебе чем смогу. А тебе не так одиноко будет.

Юноша подумал да согласился. И впрямь, неужто крошечная старушка займет много места?

Стали они жить-поживать. Матушка быстро обвыклась на новом месте, сделалась хозяйкою. Сына все время держала подле себя да садилась ему на загривок чуть что, приговаривая, как ножки ее не ходят, ручки не держат да глаза света не видят. Так оно и повелось. Когда юноша потянулся было за любимой свирелью, мать его принялась поучать:

– Что же ты в свистульки свои все играешься? Матушке своей лучше дай напиться да наесться.

Юноша подумал да согласился. И впрямь, неужто не сыграется в другой раз? А матери его больной забота сейчас, а не потом требуется.

Не ходил теперь юноша играть на свирели, так что та рассохлась и потрескалась. Мать скоро и вовсе перестала слезать с его загривка да все приговаривала свое ему на ухо, оттого не слышал он больше ни зверей, ни птиц, только голос материнский. Проходили месяцы, затем годы. Тело старухи без движения каменело и однажды в самом деле стало превращаться в камень. Носить его на себе было все труднее. Юноша не мог больше бежать как раньше, словно легкий олень. Поступь его стала тяжелеть, шаг – мельчать, спина – гнуться под каменной ношей. Лицо, когда-то кровь с молоком, исхудало, руки и ноги иссохли, и стало совсем невмоготу ему мать держать.

Однажды споткнулся юноша, упал, да и не смог встать. Так и лежал на сырой земле с каменным горбом.

– Отчего не скажешь ничего, матушка? – спросил старушку сын. – Может, молвишь свое словечко, у меня силы-то и появятся.

Тишина была ему ответом. Уж много дней покойницу носил он на себе, да о том не ведал.

Теперь, когда голос матери не застилал слух юноши, услыхал он пение сойки, да головы поднять так и не смог. Поведал он вещунье о своей горькой доле, а та и сказала:

– Ты когда-то пел краше всех в лесу на своей свирели. Еще бы раз ее услышать.

– Не могу я больше петь на свирели. Ноги мои не несут меня. Руки мои не держат меня. Глаза мои света не видят.

Тогда сойка присела на окаменевшую старуху и клюнула ту прямо в темечко. Камень треснул да рассыпался крошкой, покрывшей юношу всего целиком. Расправилась молодецкая грудь, открылись веки, налилась силой кровь, подняли тело руки и ноги. Время шло, и понемногу оно залечило раны молодого лесничего. Новая свирель, выточенная из ясеня, звучала даже краше старой. Вновь вечерами играл юноша для птиц и зверей, но особо – для сойки-вещуньи. И только волосы его потеряли свой золотой блеск и навсегда посерели от каменной крошки да на плечи порой давила тяжесть, словно мать по-прежнему жила на его загривке».

Сабина замолкает, глядя на неровное пламя догорающего огня в зажженной буржуйке. Весна уже стоит на самом пороге, скрадывая ледяные ветра и все чаще прорываясь сквозь ватную серость неба солнечными лучами. Теперь уже нет нужды топить пристройку, как раньше, – достает и обогревателя, и только на ночь девушка зажигает печь, чтобы затем часами просиживать рядом с зарешеченной дверью на подстеленном пледе.

Тимур улегся на бок на стянутое с постели второе покрывало прямо возле решетки и, протянув руку, крутит в пальцах кончик Сабининой косы, стелющейся по полу.

– Эта сказка отличается, – говорит он, не отрывая глаз от своего занятия. Девушка, словно очнувшись ото сна, переводит взгляд на его лицо, в сумрачных бликах огня выглядящее совершенно не от мира сего. Густые ресницы падают тенью на белые щеки словно крылья диковинной бабочки, а чувственные губы чуть приоткрыты в мечтательной полуулыбке.

Сабина перехватывает его ладонь, отстраняя от своих волос, и переплетает их пальцы.

– Ты как-то спрашивал меня про Севастьянова. – И про мелодию, которую она всегда хранила с собой. – Эта сказка о нем.

– Ты обещала рассказать эту историю. – Тимур тянет их сцепленные руки к себе, вынуждая девушку приблизиться к решетке почти вплотную. Он легко целует кожу на нее запястье, заставляя чуть поежиться от пронзительного чувства, прокатившегося по телу легкой волной. – Правда, нельзя сказать, что я вел себя хорошо, но ты же простишь мне это?

Сабина высвобождается из его хватки, встает и отворачивается к окну. Почему бы и не рассказать ему? Он принял в сердце вещи куда страшнее. Что же до нее…

– Пару лет назад в нашу больницу привезли женщину после травмы позвоночника. – За стеклом подсвеченный редкими дворовыми огнями снег мерцает, отражая пульсацию ее сердца, заставляющую тело незаметно дрожать. – Говорили, что она упала с лестницы, но был и слух, что это не просто несчастный случай. При женщине был сын. Севастьянов, несмотря на молодой возраст, уже имел определенную известность, может, поэтому выбрал лечить мать в небольшом городе. Он ни на кого не смотрел, все ходил с опущенной головой. Мать не отпускала его далеко от себя все время до и после операции, которая прошла не слишком удачно. Когда она узнала, что никогда не сможет ходить, то впала в буйство, кричала, раздирала в кровь руки себе и сыну. Он смотрел на нее с такой ненавистью… Я в то время только начинала работать в больнице и предпочитала проводить перерыв не в сестринской, а на запасной лестничной площадке, куда никто не ходил. Однажды я застала там Севастьянова. Он писал музыку в нотном альбоме. Помню, я сказала, что мне хотелось бы услышать, как она звучит. С тех пор его пальцы еще часто были в пятнах от чернил. С каждым днем состояние его матери ухудшалось. Осознание того, что она даже ходит под себя, думаю, стало для нее еще одним ударом. Женщина в самом расцвете сил, в одночасье превратившаяся в бессильный придаток к сыну. Всякий раз она срывалась на нем. Как-то в ночное дежурство мне пожаловались на шум из ее палаты. Придя туда, я обнаружила, что весь пол в осколках и раздавленных фруктах. Ко мне вышел ее сын. Его лицо было в порезах, а в глазах что-то такое… Словом, я тогда подумала, что так выглядит человек, доведенный до крайней точки. Что он должен сделать шаг и упасть в пропасть – или столкнуть в нее кого-то другого.

– И что ты сделала? – Голос Тимура звучит ровно, но Сабина слышит спрятанное в нем напряжение, как будто он может предугадать, каким будет продолжение истории.

Девушка подходит ближе к оконной раме, подставляя лицо под тонкое дуновение сквозняка. Почему стало так душно? Она глубоко вбирает в легкие воздух, кажущийся плотным и тягучим, словно старый засахаренный мед.

– Я сказала ему, что вколю его матери снотворное и она будет крепко спать этой ночью. Так я и сделала. А наутро палату освободили. – Горло на мгновение сдавливает, но почти тут же отпускает, позволяя продолжить: – Та женщина умерла во сне.

Воцаряется молчание. Сабина бездумно смотрит во двор. Снег больше не мерцает, тусклый и холодный, он просто лежит, и кажется, что в этом его предназначение. Когда же он растает и даст земле освободиться от его многотонного груза?

– Что насчет мелодии? – тихо спрашивает Тимур. – Ты сказала, она стала благодарностью.

– Это я так ее назвала, – признается девушка и смотрит на него через плечо. – После тех событий спустя месяц с небольшим мне передали, что для меня кто-то оставил письмо. В конверте был музыкальный плеер, а на нем эта мелодия, подписанная как «спасибо».

– За что же он благодарил тебя?

Сабина почти физически может увидеть, как едкая горечь съедает произнесенные слова и те плавятся словно свечной воск под покровом зажженного фитиля. Ей хочется услышать в них намек, почти обвинение, но в них нет ничего, что дало бы ей повод разозлиться и оборвать разговор.

– Я подарила его матери спокойную смерть, – помедлив, произносит она. – Она не чувствовала боли, как могла бы, оставайся в сознании.

Тимур медленно качает головой.

– Он ведь убил ее?

Он говорит это так просто, что сначала девушке даже не верится в то, что она слышит.

– Я не знаю. – Она встречает его взгляд. Огненные блики превращают темные глаза парня в горящие угли, прожигающие ее до самых костей, и Сабина, не выдержав, отворачивает свое лицо.

– Знаешь, – шепчет Тимур, и этот шепот ядом проникает в ее сознание, пробуждая воспоминания, мешая их с выдумкой, приходящей на место пустот. – Ты знаешь. И поэтому не можешь забыть.

Девушка с силой зажмуривает глаза.

– Я знаю только то, что кто-то все равно бы умер той ночью.

Разум заволакивает пеленой, она все вдыхает воздух, но никак не может выдохнуть, и грудь давит изнутри, распирая клетку из ребер. Как выбраться из собственного тела, чтобы не чувствовать этой тесноты?

– Ты не виновата, – вдруг слышится за ее спиной, и сердце Сабины на секунду останавливает заполошный бег. А Тимур повторяет: – Ты не виновата в ее смерти.

Девушка отрывисто смеется, чувствуя абсурдность ситуации. Он успокаивает ее? Убийца?

Нет, стоит отставить насмешку. Не ей думать о таком, не ей судить безумца… А что, если он все же несчастный пленник? Тогда кто же его тюремщик сейчас – Чиркен или Сабина?

– Кто сказал, что я чувствую вину? – Она продолжает слабо улыбаться, но парень не может это видеть.

– Тогда не кори себя. Ни за ту женщину, ни за своего отчима.

Улыбка бледнеет на ее лице, а затем уголки губ, словно потеряв опору, опадают вниз. Ее охватывает злость.

– Не думай, что понимаешь меня.

– Тебя бы это испугало, не так ли? – едва слышно роняет Тимур. – Что кто-то может понимать, что у тебя внутри на самом деле. Ведь ты сама бежишь от своих чувств, давишь их в себе, как будто это тараканы, а не часть тебя.

– С чего бы мне бежать от них? – Сабина опускает голову, ставшую как никогда тяжелой.

– Потому что они несут с собой боль. – Голос юноши накрывает ее как приливная волна. – Но чувствовать боль, когда что-то не так, – естественно. Неестественно ее не ощущать и продолжать ранить себя, других. Боль – это и сопереживание, и раскаяние, и вина. И любовь. Там, где нет боли или где она отрицается, там жестокость и пустота.

– Боль разрушает тебя, – шепчет девушка, но Тимур ее слышит.

– Она способна разрушить лишь то, что и так мертво.

Все в ней поднимается в протесте на услышанные слова. У нее осталось так мало, а он предлагает отпустить и эти крохи, пусть искореженные, как оплавленное стекло, пусть острые и ранящие ладони, пытающиеся на них опереться… Но если лишить ее этого полусожженного остова от Я, которое и так никогда не было целым, то что останется? Она возвращается к разделяющей их решетке, опирается лбом о прутья, на мгновение прикрывая глаза от накативших эмоций.

Парень тянет руку и стискивает ее ладонь почти до боли.

– Давай убежим, – внезапно говорит он. – Снег скоро сойдет достаточно, чтобы рискнуть добраться до города. Все, что нужно, – чтобы ты достала ключи и чем-то отвлекла отца.

Сабина секунду осмысливает услышанное, а затем выдергивает руку из вдруг ставших жесткими пальцев и отходит на пару шагов назад. Внутри ворочается злость вперемешку со странной обидой. Конечно, он всеми силами будет пытаться склонить ее к тому, чтобы она помогла ему выбраться. Тимур уже проворачивал это ранее. Она тоже хороша. Совсем позабыла, рядом с кем находится? Зверь, запертый в клетке, остается опасен. Парень ни разу не попытался причинить ей вред, но это лишь пока от нее зависит его шанс на побег…

В ней рождается острое чувство, подступающее к глазам жалящими солеными укусами. Догорающие поленья издают последний шелестящий вздох и медленно затухают, оставляя их почти в кромешной темноте.

Сабина неслышно покидает юношу, и даже через укрывающий коридор мрак парадоксально может чувствовать на себе его взгляд, тянущийся к ней как тонкая невидимая нить.

Как же она запуталась.

* * *

Окно распахивается под порывом ветра и с шумом ударяется о спинку стоящего рядом стула, заставляя приставленные к его ножкам пустые холсты разлететься по полу. Внутрь комнаты прорывается еще совсем не весенний холод вместе с изморосью, и девушка, чьи плечи укрыты только тонким слоем газовой ткани, ежится, торопясь закрыть створки. Поднимает все еще липкие после грунтовки заготовки под картины обратно, размещая их так, чтобы они могли хорошо просохнуть. Слишком сыро.

Она ни разу не зажигала печь в охотничьем домике, но много раз видела, как это делает отец. Подойдя к чугунной заслонке и опустившись возле нее на колени, Сабина с усилием отворяет дверцу и, взяв несколько поленьев из заготовленной стопки, аккуратно закладывает их внутрь одно за другим. Девушке кажется, она может ощутить странный запах, исходящий изнутри печного зева, и когда она достает руку, на той оседает какой-то серый налет. Внимание Сабины привлекает маленький кусок недогоревшего полена необычного цвета, но то, что она сначала принимает за дерево, рассыпается в ее пальцах, стоит ей ухватиться за случайную находку, чтобы поднести к глазам поближе. На ладони остается неприятный след, и девушка брезгливо отряхивает ее.

При их больнице был крематорий, и Сабине не раз доводилось быть свидетельницей тому, как из печи достаются останки того, что когда-то было человеком. Вопреки расхожему мнению, это не было тем прахом, что затем в горшочке вручался родственникам усопшего. После сожжения оставалось довольно много фрагментов костей, но стоило их сжать, как они рассыпались в руках точно так же, как и этот кусок…

Похожий серый налет Сабина замечает на стоящем рядом с печью широком глиняном горшке. Она осторожно приподнимает его крышку. Внутри оказывается небольшая ручная мельница, покрытая все тем же пеплом.

Девушка еще раз дотрагивается до обращенных в мелкую труху печных остатков, трет между пальцами. Она и прежде знала, что Чиркен предпочитает замешивать основу для холстов сам вместо того, чтобы покупать, но никогда не интересовалась у него, из чего он эту основу делает. Теперь же ей в голову приходит возможная отгадка. Сабина как-то раз слышала от отца, что в старину художники могли замешивать специальный клей на основе измельченных костей.

Это ведь кости животных?

От случайного открытия ее пробирает дрожь, на этот раз не имеющая ничего общего с холодом.

Двери со скрипом отворяются, впуская в дом солнечный свет и холодный влажный воздух, заставляя Сабину вздрогнуть от неожиданности. Первым заходит отец, и только потом – собаки, приученные не бежать впереди хозяина. Оказавшись внутри, Виз сразу трусит к девушке, приветливо махая хвостом и, подбежав вплотную, коротко проходится собачьим поцелуем по ее виску. Сабина слабо улыбается, шутливо морщась и оттирая лицо. Ареш реагирует на нее спокойнее и лишь задевает ее спину теплым боком, направляясь к лежанке возле очага, где как-то грузно опускается на подбитую мехом подстилку. Он в последнее время оставался вялым и, кажется, был нездоров, но отец заверял девушку, что это простая собачья хандра.

– Ты чего на полу? – спрашивает ее Чиркен, снимая куртку и отряхивая ее от мелких капель.

– Пыталась зажечь печь, холодно, – скованно объясняет девушка, краем глаза проверяя, не забыла ли она закрыть крышку горшка, и незаметно для мужчины оттирая руки от оставшейся на них костной муки. Кажется, тот все равно подмечает ее движение, и внимательные карие глаза проходятся по ее фигуре целиком, словно оценивая, что могло происходить здесь до его прихода.

– Я помогу. – Уголки его губ раздвигаются в теплой улыбке, но отчего-то теперь Сабине видится за этим теплом что-то сокрытое, гладкое и скользкое, как поверхность зеркала.

Он несколькими ловкими движениями зажигает печь, а затем помогает девушке подняться с колен и вновь ее осматривает.

– Платье испачкалось. – Отец отряхивает воздушные многослойные одежды, в которые она облачилась перед предстоящим позированием, и делает вид, что не замечает ее пристального взгляда. Девушка поджимает губы и отводит глаза, чувствуя копящееся между ними напряжение, которому ей сложно было подобрать объяснение. Сама она на взводе после разговора с Тимуром этой ночью, но что случилось с отцом? Он расстроен? Зол?

Ей кажется, что все вместе.

Они начинают работу в молчании, изредка прерываемом короткими фразами. Каждый день в мастерской дается девушке все сложнее. Она и подумать не могла, как выматывает не столько необходимость сохранять неподвижность, сколько неотвратимость тяжелых мыслей, которые охватывают ее в тишине, нарушаемой лишь скребущими звуками кисти, водимой по холсту.

Сабина застывает с нарциссом в своей руке, смотрит на сухие белые лепестки. Маша тоже смотрела на них перед смертью?

– Чуть выше подбородок.

– Что? – Девушка отрывается от бездумного рассматривания цветка на ее ладони и возвращает внимание к отцу.

Тот терпеливо повторяет:

– Ты опять слишком опустила голову. – Кажется, это третий или четвертый раз, когда он говорит ей это.

– Прости. – Сабина выдыхает и чуть поднимает подбородок, принимая нужную позу. – Так?

Отец какое-то время смотрит на нее с сомнением, а затем откладывает кисти в сторону, снимает фартук и нарукавники.

– Давай сделаем перерыв. Ты устала.

Девушка ничего не отвечает. Ей и в самом деле трудно сосредоточиться сегодня, ничего не хочется, кроме как лечь в кровать и лежать до самого вечера в надежде, что муторная тоска оставит ее. Она отходит к одному из кресел и начинает снимать с себя накидку в стиле греческой тоги, под которой остается в топе на тонких бретельках и легинсах. В доме к этому моменту натоплено достаточно, чтобы Сабина не ощущала холода, но чувство легкой дрожи под самой кожей не оставляет ее ни на мгновение.

Отец ставит греться воду для чая, а сам усаживается во второе кресло, размещая руки на подлокотники и продолжая глядеть на девушку с каким-то неясным выражением. Заметив его взгляд, Сабина замирает, удерживая в пальцах скомканную полупрозрачную ткань. Когда прозрачные с виду слои газа перемешиваются друг с другом, теряется способность видеть сквозь них хоть что-то и остается лишь иллюзия видимости, рождаемая изгибами складок, игрой света и тени. Так и с недомолвками между людьми, которые понемногу отбирают доверие.

– Я знаю, что тебя однажды привлекали для дисциплинарного слушания. – Чиркен чуть запрокидывает голову, переводя взгляд на потолок, а затем возвращая его к дочери. Голос его звучит почти как обычно, но Сабина слышит в нем нотки необъяснимого нетерпения. – И это было связано с внезапной смертью пациентки, которой ты в ночь своего дежурства дала снотворное.

Почему он начал об этом говорить?

– Как… – Девушка прикрывает глаза, когда к ней почти тут же приходит осознание, охватывающее конечности тревожным ознобом. Конечно же, это не совпадение, что только этой ночью она рассказала об этой истории Тимуру.

«Он лучше многих понимает, когда выждать, а когда действовать, и просчитывает свои шаги наперед чуть ли не до конца партии».

Чиркен позволил ей видеться с парнем, но оставил для себя возможность контролировать все, что происходит. Что это? Беспокойство любящего отца или предосторожность охотника?

Сабина пытается вспомнить, о чем еще они с Тимуром говорили между собой. Затылок начинает ломить от дурного предчувствия. Вспоминается обломок сожженной кости.

– Ты прослушиваешь нас с Тимуром? – спрашивает она непослушными губами, пытаясь сохранить самообладание. Если бы он хотел навредить ей, то уже сделал бы это, не так ли?

– Было бы неразумно с моей стороны оставлять все на самотек. – Чиркен поднимается и подходит вплотную к ней, затем успокаивающе сжимает ее ставшие ледяными ладони в своих, сухих и чуть мозолистых. Он не выглядит враждебным, и это позволяет Сабине окончательно взять себя в руки. – Я же говорил: мой сын может быть очень изобретателен, когда ему что-то нужно. Правда, в этот раз его попытки уговорить тебя его освободить выглядели неубедительно. Может, ему не так уж и хочется оттуда выйти?

Отец издает смешок и смотрит на нее так, словно приглашает разделить свое веселье. Девушка растягивает губы в неуверенной улыбке.

– Его слова ничего не значат.

Чиркен охотно кивает.

– Конечно нет, – но хватка его рук вдруг становится почти болезненной. Сабина понимает, что так выглядит предупреждение с его стороны.

«Он видит в тебе не противника, а продолжение себя, своей порочной крови».

Девушка будто может почувствовать юношу, стоящего за ее спиной и произносящего эти слова. Только кто же противник для нее самой…

Она смотрит на мольберт, где застыла в сумрачном ожидании будущего юная Прозерпина. В ней нет жертвенности, какая всегда виделась Сабине у Россетти, ее подбородок упрямо поднят и глаза горят решимостью. Она не боится неопределенности, не бежит от тревог, а идет к ним навстречу. И пусть у нее лицо Сабины, девушка почти не узнает себя, глядя на картину.

Отец прослеживает ее взгляд и, взяв ее за плечо, почти насильно подводит к холсту.

– Прозерпина осуществила предначертанное ей, когда спустилась в подземное царство и заняла его престол рядом со своим супругом. Отныне ее долей стало встречать и провожать умерших, и ей начал поклоняться весь загробный мир. Кем она была бы, оставайся лишь дочерью своей обезумевшей матери?

Темно-красные мазки разливаются в ореоле вокруг фигуры Прозерпины, рождая образ зловещей ауры. Сабина знает по другим работам Чиркена, что скоро оттенки потемнеют до темно-коричневого и картина станет еще более мрачной. Его краски всегда темнели. Словно вместо пигмента он вмешивал в них кровь.

Сабина отворачивает лицо, чувствуя, как глаза ее сдавливает изнутри. Ей почти больно продолжать смотреть на картину.

– Настанет день, и это полотно прославится гораздо больше работы Россетти, – негромко продолжает Чиркен, и его глаза в этот миг обращены на дочь. – Кто-то станет ужасаться, глядя на нее, кто-то – захочет повторить.

Слова его безобидны, вот только девушку пробирает озноб.

Сабина пытается улыбнуться.

– Это то, чего ты хочешь? – Почему ей так холодно? Руки отца прожигают ее до кости, но от этого прикосновения тело будто покидают единственные крохи тепла.

– Этого хочет любой творец, разве не так? Чтобы каждый знал его творения и каждый не остался равнодушным.

Он смотрит на оставленный возле мольберта распахнутый пенал с кистями, берет одну из них и гладит ворс редкого темно-рыжего оттенка. Кисть совсем новая, и заметно, что еще не была в работе.

Мужчина с какой-то долей неясной торжественности передает кисть Сабине, и та послушно берет ее, проводя подушечкой пальца по мастерски выполненной резьбе на рукоятке и мягким волоскам кончика. А затем замирает от осознания, пришедшего вслед за ощущениями.

Это не похоже на беличью шерсть.

Рука отца давит на ее плечо, будто бы он был не человеком, а каменной статуей.

Разве она уже не замечала тысячу маленьких хлебных крошек на своем пути? Но все предпочитала отворачиваться от них.

– Твои кисти, – хрипловато произносит девушка, – выглядят так необычно.

Отец наконец отпускает ее и отходит к столику, принимаясь взбалтывать испачканные кисти в чистящем растворе, промокая их вафельным полотенцем и складывая обратно в пенал.

– Каждую из них я создавал в память о чем-то, от чего хотел освободиться. – Голос его теперь звучит чуть приглушенно.

Кисти Чиркена быстро портились. Она не раз задавалась вопросом, отчего он не пользуется готовыми кистями и красками, а делает свои, которые заметно уступали в качестве покупным.

– И это помогло? – Сабина вспоминает волосы Зои Железновой. Темно-рыжие кудряшки, выбивающиеся из-под смешной кепки. Точь-в-точь того оттенка, что ворс на новой кисти. – Освободиться?

Чиркен тихо смеется. Кажется, ему пришелся по душе ее вопрос.

– Зачем бы я тогда продолжал?

Девушка сглатывает и принимается помогать отцу убираться, роняя как бы невзначай:

– Хотела бы я тоже научиться.

Мужчина замирает, а затем откладывает отсыревшее полотенце в сторону и поворачивается к ней всем корпусом, с интересом разглядывая ее заалевшие от волнения щеки.

– Ты упоминала, что тебе больше нравится наблюдать. Что-то изменилось?

– Я поняла, что просто смотреть для меня мало. – Она тщательно пристраивает крышки на баночки с самодельными красками. – Хочу погрузиться в процесс.

Чиркен склоняет голову к плечу.

– Ты действительно к этому готова? Это довольно грязно, можно испачкать не только руки.

Они играют словами, перемежая открытые и тайные смыслы как цветные стекла калейдоскопа, но так и не переступая грани откровенности.

Сабина пожимает плечами.

– Кожу легко оттереть от краски… – А потом добавляет: – А от одежды всегда можно избавиться. Например, сжечь.

Отец смотрит Сабине прямо в глаза, почти не мигая.

– Тогда как насчет твоей первой кисточки? – В его вопросе сокрыта мягкая усмешка и в то же время странный азарт. Проверка, которую она обязана пройти. – Какого цвета ты хочешь? Может, медового?

Девушка ощущает мелкую дрожь, охватившую ее пальцы, и прячет ладони за спину, сцепляя их в замок. У ее матери волосы редкого медового оттенка.

– Я подумаю, – тихо отвечает она, старательно не опуская взгляда.

Чиркен удовлетворенно щурится, и его губы изгибаются в хищной улыбке. Вся нарочитая мягкость и доброта сползают с него подобно слоям змеиной кожи, ставшей слишком тесной для смертельных колец.

Сабина смотрит на него и больше не видит защитника и старшего друга. Напротив нее застыл в изломе одержимого разума незнакомец.

Подозрение перерастает в почти уверенность. Неужели Тимур не лгал ей и лжецом оказался Чиркен?

– Клей для холстов. Из чего ты его делаешь? – спрашивает она негромко, пытаясь подавить спазм в горле.

Отец смотрит в сторону печи.

– Догадалась? Я стараюсь воздать дань уважения каждой своей добыче. Так ее кости не гниют в земле, а становятся частью чего-то большего.

– Кажется, кости были довольно крупными. Было нелегко разделать такого зверя?

– Нелегко, тем более что подранков было двое, – соглашается мужчина все с той же улыбкой, однако глаза его все еще смотрят цепко. – Но Виз с Арешем мне в этом помогли.

Пульс Сабины пытается прорвать тонкую кожу.

– Тебя не было дома в ту ночь, когда пропала Зоя Железнова. – Она хочет услышать хоть что-то, что позволит ей и дальше оставаться в сомнениях.

– Кто? – Чиркен сначала делает вид, что не понимает, о ком идет речь, но, заметив настойчивость во взгляде дочери, тут же перестает притворяться. Сабине становится ясно, что их разговор его забавляет. – А, та бедняжка. Она была довольно настойчива в том, чтобы продолжить наше общение. Я лишь исполнил ее желание.

Девушка на мгновение прикрывает глаза, не в силах справиться с тем, что слышит.

В то утро, сразу после ночи, когда пропала Зоя, оба пса выглядели потрепанными. И тогда же пропали двое парней, которые ошивались где-то поблизости. Останки кости, которые она видела…

Чиркен сжигал своих жертв в печи, как ведьма из старой сказки.

Как же так вышло, что Виз принес ей окровавленную кепку? Неужели отец был так небрежен, что позволил остаться такой улике, не сжег ее, как, вероятно, поступал со всем остальным? Нет, она так не думала. Скорее, это было частью спланированного спектакля, как и твердил ей Тимур. И кепку с того вечера она так и не видела, Чиркен забрал ее…

Тимур утверждал, что Чиркен обучил его резьбе по дереву и мог с умыслом использовать на ножах те же узоры, которыми пользовался сын. Она не поверила этому, потому что на момент убийства Маши и Андрея отцу еще не было известно, что парень оправился от травм гораздо быстрее, чем старался ему показать. Но настоящего убийцу до недавнего времени отличала крайняя осторожность. А Чиркен не погнушался даже прослушкой, чтобы контролировать сына. Мог ли такой человек не замечать слежки на протяжении нескольких месяцев?

– Ты ведь знал, что Тимур ходит? – вырывается у Сабины. – Знал, что он следит за каждым твоим шагом, когда ты покидаешь поместье?

Мужчина коротко смеется. Он выглядит довольным собой.

– Ну конечно же знал. Это было слишком очевидно.

– Тогда зачем?..

Она не продолжает, но Чиркен и без того понимает, о чем спрашивает девушка.

– Мне было любопытно, – легко признается он. – Как далеко Тимур сможет зайти в своем упорстве, чтобы меня остановить. Однако, как и ожидал, ни на что действительно стоящее у него не хватило духу.

Сабина думает о том, что ей бы испытывать страх перед этим страшным человеком, но нет. Как когда-то, стоя перед своей несчастной матерью над мертвым телом отчима, она охвачена раздирающей на части тоской и чувством утраты, однако не позволяет ни одному из этих чувств прорваться наружу. Вместо этого она улыбается:

– Что ж, во мне тебе не придется разочароваться.

В ее голосе ни капли фальши. Она верит в то, что говорит, и Чиркен тоже считывает это. Он одобрительно кивает и, не скрывая предвкушения, обещает:

– Скоро мы сможем ездить в город и сделаем тебе славную коллекцию.

В глубине ее живота зарождается боль, она закручивается в опустошающую воронку, поглощающую Сабину часть за частью. Скоро от нее ничего не останется, так есть ли смысл бежать?

– Жду с нетерпением. – Девушка тоже улыбается, позволяя улыбке проникнуть в свой голос, глаза. Отец и дочь. Она будет преданна до конца. Она не оставит его.

* * *

– Где твоя куртка? – спрашивает ее Чиркен, когда она садится в прогретую машину.

– Кажется, оставила внутри, – говорит Сабина и, заметив, что мужчина собирается выйти, добавляет: – Завтра заберу. Я пока твою накину, холодно.

Куртка лежит на заднем сиденье, а сам Чиркен все это время остается в тонком свитере. Его парка пахнет знакомым одеколоном, когда девушка торопливо кутается в нее.

Отец качает головой, но все же трогает машину с места. Дорога до дома проходит в молчании. Сабина угрюмо смотрит в окно на проплывающие силуэты деревьев. Со спины ей под локоть то и дело тычется морда Виза, и тогда девушка рассеянно гладит пса по теплой шерсти, но собачья ласка не в силах отвлечь ее от тяжелых мыслей.

Когда они останавливаются возле главного входа, девушка берется за ручку двери, замечая, что Чиркен не собирается выходить.

– Ты не идешь? – спрашивает Сабина, следя, чтобы в ее тоне не проскользнуло и толики напряжения, в котором она все это время остается.

– Поработаю еще немного. – Мужчина смотрит в сторону подъездной дороги.

– Ты же не собираешься в город? – Девушка внимательно всматривается в лицо отца, пытаясь понять, в каком он настроении. – Ты говорил, что еще рано.

– Возможно, – коротко отвечает он, но затем переводит смягчившийся взгляд на нее. – Не беспокойся, я оставлю с тобой Виза.

– На серпантине может быть опасно. – Она пытается скрыть нарастающую тревогу. – Подожди до следующей недели. Поедем вместе.

Чиркен задумчиво отстукивает по рулю ритм кончиками пальцев. Сабина гадает, победит ли в нем извращенная нужда или здравый смысл.

– Хорошо, – наконец говорит он. – Иди.

Когда машина отъезжает, Сабина остается на крыльце, пока не убеждается, что отец направляется в сторону охотничьего домика, а не главной дороги. Что же, у нее получилось выгадать немного времени.

Она заходит в дом, закрывает дверь. Виз, проскользнувший за ней, трусит в сторону лестницы, а девушка не может заставить себя сдвинуться с места. Сабина стоит, прислонившись спиной к резным створкам, и пытается сделать глубокий вдох, но ничего не выходит. Душно.

В руках и ногах разливается неприятная вязкая слабость. Девушка делает шаг, другой, третий, а затем срывается на бег, спеша в свою комнату. Кажется, что колени вот-вот подогнутся и она упадет, и Сабина беспорядочно цепляется руками за стены в попытке найти опору. Когда она оказывается в спальне, то едва успевает добраться до ванной, где ее начинает корчить в рвотных позывах. Желудок пустой, и мучительные потуги выворачивают ее наизнанку. Сабина кашляет и давится этим кашлем, словно что-то, что ее тело желало исторгнуть, цепляется за пищевод, не позволяя от себя избавиться. Словно это часть ее самой, которой суждено остаться внутри навсегда.

Грудь разрывается от жгучей боли, кажется, что под ребра ей вогнали острое шило и проворачивают, как рукоятку давно сломанной музыкальной шкатулки, выдавливая из той жуткие рваные звуки. Она не чувствует рук, уцепившихся за края ванной, только видит побелевшие кончики пальцев, каких-то чужих и неправильных. Сабина ловит свое отражение в зеркале. Хотя тело пронзают судороги, лицо ее остается неподвижно и скованно, как маска из папье-маше, которую слепили слишком толстой и уродливой, и теперь она давит на кожу своей липкой тяжестью, от которой невозможно избавиться. Она смотрит, и смотрит, и смотрит на себя, а затем губы ее в зеркале начинают дрожать, и маска опадает, оставляя после себя искривленный в рыдании рот. Изнутри вырывается короткий отчаянный вой, почти тут же переходящий в безмолвный плач, сотрясающий ее тело. Рядом слышится жалостный скулеж, и в шею девушки тычется холодный нос Виза, прибежавшего на шум. Сабина слепо поднимает руки к собачьей шее, стискивая их на лоснящейся короткой шерсти.

Чиркен – убийца. Ее отец – убийца. Сколько же там было кистей? Многие десятки, возможно, даже сотня. Сотня убитых и уничтоженных людей, разобранных после смерти в долгой агонии на ингредиенты.

Она вспоминает присланные фотографии и глаза Маши, еще живой и вынужденной наблюдать за всем, что с ней происходит, чувствовать боль, но быть не в силах пошевелить и пальцем.

«Процесс охоты придает мясу особый вкус. Зверь понимает, что за ним идут, и это превращает его кровь в бурлящий котел из страха и надежды избегнуть уготованной участи», – говорил ей отец. Должно быть, ему нравилось видеть это выражение и в глазах своих жертв, и он лишал их возможности сбежать, но оставлял способность думать и осознавать.

Сколько раз он готовил им пойманную дичь…

Сабину сгибает в очередном спазме прямо над холодным полом, и она сворачивается в комок, обнимая себя за плечи. Виз беспокойно перебирает лапами, а затем ложится рядом с ней, подпирая бок теплым телом. Девушка чуть поворачивает голову и встречается взглядом с умными звериными глазами, в которых застыла тревога. Пес негромко ворчит, словно ругая за что-то, и Сабина улыбается сквозь слезы.

– Хороший мальчик, – шепчет она. – Хороший.

А она – нет. Все говорили о том, что ее мать совершила ужасное преступление, и это клеймо дочери убийцы марало, но все равно не пачкало так, как гигантская тень чудовища, застывшего за спиной. Она была человеком, которому следовало опускать глаза при встрече с другими и стыдиться не только своей семьи, но и себя.

Сабину даже не знали, но уже ненавидели. Само ее рождение было достаточным грехом в глазах людей, слепых в своем страхе и потому не знающих пощады. Они не видели за той чудовищной тенью девочку, они видели еще одно чудовище. И этот облик постепенно срастался с ней, проникал отравляющим шепотом в разум, подначивая преступить придуманные кем-то границы снова и снова.

Как ее отец. Был бы он рад, скажи она, что домыслы его верны, что в ней алчущая крови природа раскрыла свою острую пасть особенно рано? Разочаровался бы, услышав, что все не так и одиночество и боль заставили ее ранить себя, а не других?

Какой выбор ни сделает, она что-то разрушит. Но, может, Тимур прав и это что-то должно быть разрушено? Если бы она писала сказку о самой себе, каким бы прописала конец?

Она не будет убегать, пытаясь оторваться от собственной тени. Она обернется и посмотрит чудовищу прямо в лицо.

* * *

В пристройке тихо и темно. Девушка медленно ведет рукой по стене коридора, не отрывая пальцев от шероховатой рыхлой штукатурки. Лунный свет тускло пробивается сквозь высокие окна, расчерчивая деревянный настил пола в свои причудливые серебряные изгибы. Она останавливается напротив камеры Тимура, чувствуя, как ноги путаются в оставленном возле решетки пледе. Зрение ее уже перестроилось достаточно, чтобы разобрать в скудных отсветах фигуру юноши, спящего на кровати. Сабина недолго смотрит на него, вбирая в себя отдельные линии его лица, тела, которые проявляются из темноты, словно части засвеченной фотопленки.

Тимур, будто почувствовав ее присутствие или взгляд, просыпается, тревожно приподнимая голову и вглядываясь в то место, где она стоит, а затем тянется рукой к переключателю настенного бра. Раздается щелчок, и комната заполняется мягким красноватым светом. Парень зажмуривается и чуть отворачивает голову в сторону, а когда открывает глаза, замечает Сабину.

Девушка подносит к губам палец и манит его к себе.

Юноша неуверенно поднимается, словно до конца не осознавая, что видит не сон, и подходит к решетке.

Сабина протягивает руки сквозь прутья и, ухватившись за ворот его джемпера, тянет к себе. Тимур склоняется, почти касаясь металла щекой. Он выглядит растерянным, но послушно следует ее движениям.

– Ты был прав, – почти неслышно произносит девушка, едва двигая губами напротив его губ. – Это он.

Парень вскидывает на нее взгляд, открывает рот, чтобы что-то сказать, но она прикладывает к его рту палец и качает головой. Тимур какое-то время напряженно смотрит на нее, а затем, кажется, догадывается о причине ее поведения и настороженно оглядывает комнату. Вопросительно смотрит на Сабину, и она кивает, понимая без слов, о чем он ее спрашивает.

Юноша недолго раздумывает и, отойдя к столу, достает блокнот и ручку, что-то пишет и приносит бумагу девушке.

«Почему ты здесь?» – написано на разлинованном листе.

Девушка перехватывает ручку и быстро оставляет несколько строк:

«Я знаю, что отец делает с телами. Он сжигает их, а затем создает свои картины из плоти и крови».

Только закончив писать, она осознает, что все это звучит как история о кровавом безумце. Писал ли он Прозерпину из красок, замешанных на крови Олеси? А быть может, Зои? На чьих костях держится холст?

Тимур хмурится, буравя взглядом написанное, приписывает ответ:

«Дороги, наверное, уже свободны. Нужно уходить».

Сабина медленно кивает. Она не решается рассказать юноше свои мысли и вместо этого, опустив голову, вновь сжимает пальцы на его одежде. Тимур обнимает ее за плечи, и пусть их тела разделены решеткой, они этого не замечают. Девушка не знает, кто из них делает первое движение, но они оказываются на полу, все так же не размыкая объятий. Их ладони скользят по телам друг друга, пока, наконец, не переплетаются между собой.

Она не может подавить сотрясающую ее дрожь. Тимур сквозь прутья прикасается к ее лбу теплыми губами, а затем принимается осыпать поцелуями все ее лицо. В какой-то момент их губы встречаются, и они замирают, впитывая острую нежность этого касания.

Девушка чувствует себя так, словно вышла под яркий солнечный свет после темной комнаты. Этот свет ранит ее глаза, заставляя плакать еще больше, но отказаться от него невозможно. Ей остается только принять неизбежную боль, которую, она знает, однажды сменит удивительный мир, полный множества вещей, которые изменят ее, взрастив на останках старого и мертвого новую жизнь.

Они засыпают прямо там, у решетки, не размыкая рук и до последнего не разъединяя взглядов. Сон их спокоен и глубок, и потому ни один из них не слышит громовых раскатов, звенящих обещанием скорой грозы.