В это утро солнце слепит особенно ярко. Ночью случилась целая буря с ветром и ливнями, которая изломала деревья и разбила остатки рыхлого снега, освобождая уставшую от долгой зимы землю с проклюнувшейся ранней травой.

Сабина знает: холода уже не вернутся, они остались позади. Волглая почва пружинит под кроссовками, и девушка идет сначала неспешно, а затем все быстрее и быстрее, пока не срывается на бег. Ноги ее то скользят по размокшей грязи, то получают опору из выползших наружу узловатых корней, и она бежит все быстрее, чувствуя, как сердце закручивает свой бег в ее груди и тепло утренних лучей оседает на разгоряченной коже. В какой-то момент Сабина все же теряет равновесие, но успевает зацепиться за ствол молодой березы и удержаться от падения. Прижавшись щекой к шершавой коре, она пытается отдышаться, а затем смеется, чувствуя небывалую легкость.

Красивый день.

Раньше в ее жизни было много таких дней, но она не смотрела по сторонам, чтобы заметить. Мир Сабины был маленьким, темным и холодным, и солнце не могло достичь ее, чтобы растопить лелеемую внутри пустоту.

Она поднимает голову на искрящиеся в золотом свете облака, и, пусть улыбка остается на ее губах, ей хочется плакать. Не от боли, не от страдания, а от совершенства того, что видит. Пробуждающийся от зимы лес необъятен, и необъяснимый трепет охватывает все существо Сабины. Голова ее кружится, а легкие жадно вдыхают сладкий воздух, словно стремясь вобрать в себя частицу окружающего величия.

Животные и растения в лесу умирают и появляются на свет, но лес как единое целое все равно остается там же, где был и сотни лет назад. Разве не в этом секрет бессмертия? Бесконечный цикл жизни и смерти существ, на смену которым приходят другие существа.

Рядом раздается карканье. Девушка чуть поворачивает голову. Ворона, притулившаяся на ветке почти на уровне ее глаз, смотрит на нее, склонив маленькую головку, и снова каркает. Сабине мерещится в этом звуке вопрос. Она улыбается.

Только большое и целое может быть вечным, но возможно, и оно когда-нибудь найдет свой конец.

А ей пора возвращаться.

Когда Сабина заходит в пристройку, то приглаживает распущенные волосы и щипает себя за щеки, чтобы придать им немного румянца. Ей хочется быть красивой в этот красивый день. Виз беспокойно трется о ее ноги, когда она медленно идет вдоль коридора, всматриваясь в висящие на стенах фотографии как в первый раз. Старый род. Старая фамилия. Девушке совсем недолго довелось быть частью этого большого и целого, и это было особенным чувством.

Тимур уже ждет ее.

Сабина любуется им. Должно быть, с таких одухотворенных, исполненных внутренним светом лиц художники былых лет писали свои лучшие картины.

Юноша тревожно всматривается в ее глаза, отмечая в них что-то новое. Ему не нравится то, что он видит, но он не может подобрать слов, чтобы выразить дурное предчувствие.

Сабина достает из кармана ключ, и глаза Тимура расширяются, когда он видит его. Ключ от камеры Чиркен всегда носил при себе, девушка знала об этом, поэтому умышленно оставила свою куртку в охотничьем домике, чтобы у нее был повод одолжить отцовскую. Ключ оказался во внутреннем кармане, а Чиркен предсказуемо не стал настаивать на том, чтобы она вернула парку, когда они подъехали к дому.

Отпереть замок у нее получается не сразу, но наконец звучит щелчок, и парень, не дожидаясь, пока это сделает девушка, рывком отворяет дверь. Пару мгновений они смотрят друг на друга, застыв в неподвижности, а затем Тимур делает шаг к ней навстречу и сжимает в крепких объятиях. Сабина кладет голову ему на плечо и прикрывает глаза.

Горячие губы находят ее ухо, и шепот обжигает ее кожу:

– Пришла.

Девушка так же тихо отвечает:

– Перед отъездом отец зайдет, чтобы проверить тебя, поэтому ты вернешься в камеру и сделаешь вид, что спишь. – Она вкладывает в карман его брюк ампулу и маленький шприц. – Мы пробудем в мастерской до самого вечера, он хотел сегодня закончить с картиной. У тебя будет время спокойно уехать.

– Что значит – у меня? – руки Тимура сдавливают ее почти до боли, но Сабина встречает эту боль словно старого друга. – Мы должны уехать отсюда вместе.

– Не могу. – Она грустно улыбается.

– Но почему? – В его голосе упрямство мешается с отчаяньем, словно он уже знает, что не сможет ее переубедить, но не может не попытаться.

– Не рассказывай никому про отца, – просит девушка вместо ответа. – Не надо.

Юноша отстраняется и испытующе смотрит на нее.

– У нас же будут доказательства.

– Все эти люди – думаешь, они захотят знать? Что их мать, дочь, любимую не просто убили, а разобрали на части, сожгли дотла, чтобы затем сделать свое жуткое творение и выставить всем напоказ? – Сабина качает головой. – Незнание порой лучше правды, оно, по крайней мере, оставляет место для надежды.

– Мне нужно было остановить его до того, как это зашло так далеко… – В голосе Тимура прорывается отчаяние и мучительное сожаление.

– И что бы ты сделал? Напал? Закрыл в клетке, как это с тобой сделал он? – спрашивает она, прекрасно зная ответ.

Парень отводит глаза.

– Я много раз представлял, но так и не смог, – шепчет он. – Исподволь надеялся: а вдруг ошибаюсь, вдруг это не он, а я, что это мое искаженное неведомой болезнью сознание рождает страшные картины выдуманной реальности? Простишь ли ты мне теперь эту слабость? И прощу ли ее себе я?

Девушка качает головой.

– Эта слабость – любовь, Тимур. Пусть даже он чудовище, убийца, негодяй, но ты его любишь. И я люблю, – добавляет она, и внутри нее рождается осознание, открывая ей то очевидное, что было скрыто долгие годы под слоем толстых одеял, которые Сабина накидывала на себя снова и снова, чтобы спрятаться, бежать в духоту наивного убежища. – В этом наша беда. Не все родители любят своих детей. Однако почти все дети любят своих родителей, как бы эта любовь ни пряталась. Теперь я это понимаю. Мы живем со связью, с силой которой не сравнятся ни одни другие узы, и чем более болезненна эта связь, тем она крепче.

Когда она смолкает, ее горло болит от шепота, а в мыслях столько всего, что если бы каждое слово, каждый образ и чувство в них были каплями, они собрались бы в глубокое озеро. Вобрав в себя эти переживания, что ей не принадлежали, сотканные из болезненной привязанности, отвержения, разочарования и в то же время необъяснимой надежды, она наконец обращает взгляд на саму себя.

Ее охватывает острое сожаление, сбивая дыхание.

Мама. В ее памяти она осталась тенью от человека, отстраненная и далекая, оживающая лишь возле мольберта с очередной картиной. Слишком слабая, чтобы Сабина искала у нее защиты. Слишком изнуренная, чтобы подарить своей дочери немного тепла.

Она просто была больна, но тогда Сабина не могла этого понимать, и это непонимание ширило пропасть между ними с каждым днем, закручиваясь в смертельную воронку со страхом, обидой и парадоксальным чувством стыда. Может, она недостаточно хороша, чтобы мама любила ее? Недостаточно послушна и тиха, чтобы отчим не наказывал ее? Множество раз Сабина думала о том, что должна была вовсе не рождаться на этот свет, а оставаться в небытии, где ей самое место, где так же темно и нечем дышать, как под ее одеялом.

Затем пришло отчаянье. Ночи напролет с фонариком, прислоненным к окну до тех пор, пока отчим не обнаружил это и не переломал ей пальцы, которые заживали так медленно и плохо, что позже, когда она уже попала в приют, ей ломали их вновь, чтобы кости могли нормально срастись. Ее надежды о спасителе оборачивались ничем, и это рождало еще больше гнева, который копился в ней день ото дня, не находя выхода.

Она не могла излить этот гнев на отчима, поэтому стала изливать на мать. Порой, как дикий зверек, даже могла подходить и кусать ту за руки – просто так, потому что могла, – оставляя на светлой коже, и так часто покрытой гематомами, яркие отметины. Марина ничего ей не говорила и не ругала, просто молча ждала, пока дочери надоест, и продолжала делать то, что прежде. Не получая в ответ ни взгляда, ни крика, ни даже прикосновения – хоть чего-то, что дало бы ей знать, что она существует, что она не призрак, а живой человек, Сабина чувствовала только большее отчаяние. Как если бы, стоя за толстым стеклом, пыталась дозваться кого-то, но в итоге понимала, что весь остальной мир ее даже не видит.

Отчим лежит мертвый на залитой кровью кухне их квартиры, и больше всего на свете девочке хочется услышать материнский голос, обращенный к ней, даже если это будут слова ненависти и проклятий. Но она видит на лице Марины лишь горе, будто во всем ее мире есть только муж и теперь, после его смерти, их образы слились в одно целое уже навсегда.

Она не знает, в какой момент все меняется и мать вновь делается спокойной и отстраненной. Марина тщательно моет руки, затем берет телефон, и, набрав короткий номер, протягивает его девочке.

– Сообщи им, что я убила мужа.

После этого она уходит в ванную, где запирается и больше не отвечает.

Сабина долго смотрит на телефон в своих руках, все еще испачканных кровью.

– Служба спасения слушает, – доносится из динамиков после щелчка. – Говорите.

И она говорит. Что еще ей остается?

Позже, когда в их квартирку набиваются люди в форме и без нее, шумные и злые, дверь в ванную выбивают. Сабину пытаются отвести в сторону, но она вырывается и все равно видит мать, лежащую на кафельном полу с распоротыми на руках венами. Она подбегает и начинает тормошить почти неподвижное тело изо всех своих детских сил. Сабина чувствует злость, выламывающую изнутри. Боль. Ужас. Она истошно кричит, пока ее оттягивают от Марины, и даже когда ей говорят, что та жива, никак не может остановиться.

Девушка вспоминает их последнюю встречу в больнице. Почему она не осталась с мамой хотя бы на короткий разговор? Почему отказала даже в такой малости, как взгляд и несколько слов?

Как бы ей хотелось увидеть ее еще раз… А теперь она покидает и Тимура.

Сабина жмурится, затем поднимается на цыпочки и коротко целует юношу в губы.

Парень цепляется за ее руки, не позволяя отойти от себя, говорит еще что-то, но она уже не слушает. Снаружи раздается приближающийся звук двигателя. Они замирают.

– В ампуле снотворное. Забери Виза и Ареша с собой, – шепчет Сабина и, вырвав свои пальцы из хватки Тимура, уходит не оглядываясь.

* * *

Они с отцом стоят плечо к плечу, рассматривая готовую работу. Псов, как Сабина и рассчитывала, Чиркен оставил сторожить сына, и теперь девушка гадает, успел ли Тимур уже добраться до гаража. Виз должен был послушаться его и так, а вот Ареша, скорее всего, пришлось ненадолго усыпить.

«Прозерпина» закончена. Темные линии стягиваются от краев к центру картины, нагнетая ощущение даже не самой опасности, а ее предчувствия. Светлое лицо чуть отвернуто от зрителя, но глаза смотрят прямо, и вызов отражается в них как сталь обнаженного от ножен кинжала, который Прозерпина прячет в складках одеяния. Сабина уверена, что вчера ножа на картине еще не было, а взгляд богини был направлен на цветок, лежащий во второй руке. Внизу холста алеет размашистая подпись художника. Прямо как на убитых Маше и Андрее…

– Зачем было оставлять на телах мое имя? – спрашивает девушка отца, не поворачивая головы. Она не может видеть выражения его лица, но отчего-то ей кажется, что мужчина доволен.

– Подарки принято подписывать, – отвечает он просто и прямо. – Мне хотелось узнать, как ты поступишь, если тебя попытаться загнать в ловушку. Захочешь ли ты поддержать игру.

Сабина вбирает воздух в легкие так глубоко, что в горле на мгновение поселяется боль.

– Ты столько лет действовал, не оставляя ни единого следа. Зачем же тогда было так рисковать? Все эти убийства напоказ… Стоило чему-то пойти не так – и тебя бы вычислили. В конце концов, ты не мог знать наверняка, что Тимур не сдаст тебя. – Она задавалась этими вопросами со вчерашнего дня, не в силах найти объяснения, которое выглядело бы наименее абсурдно. Но была ли вообще в действиях человека, похищавшего и убивавшего людей, логика?

– Думаешь, никто не знает?

– Что ты имеешь в виду? – Девушка пытливо смотрит на отца, а тот продолжает рассматривать «Прозерпину», будто любуясь не картиной, а отражением дочери в зеркале.

– У меня есть несколько, скажем так, поклонников моего творчества, – охотно поясняет он, и в голосе его снисходительность мешается с улыбкой. – Они знают о том, как создаются мои картины.

Сабина какое-то время молчит, пытаясь уложить сказанное в голове.

– Это не пугает их? – наконец выдавливает она из себя.

– О, это приводит их в полный восторг. – Уголок мужских губ тянется вверх, и есть в этой ухмылке что-то презрительное, как если бы Чиркена самого удивляла человеческая развратная жадность до уродства и смерти. – За возможность приобщиться к чему-то за гранью добра и зла, не марая при этом собственных рук, они готовы платить. Речь не только о деньгах. Люди они весьма и весьма влиятельные, так что, даже если бы меня видели десяток человек и затем вышли на главную площадь города с транспарантом, это ничего бы не изменило. Тот, кто заказал мне «Прозерпину», один из таких поклонников. Картина отправится за рубеж, и как знать, быть может, со временем у нее найдется еще больше почитателей.

«Ни за что», – думает девушка, но не дает и тени неприятия прорваться сквозь маску интереса.

– Следователь, ведущий дело об исчезновениях и убийствах Маши и Андрея, довольно принципиален, – говорит она. – Он бы пошел до конца, если бы узнал, кто стоит за всем.

– Гаврилов? – отец мотает головой. – Ему бы быстро заткнули рот.

– Тогда зачем ты пытался заставить меня думать, что за всем стоит Тимур? И посылал мне те фотографии? – спрашивает Сабина. Она отходит к печи, неспешно набирает в чайник воду и ставит его греться, прислушиваясь к тому, что происходит за ее спиной. Слышится легкий скрип деревянных досок, и она чуть поворачивает голову. Тень отца падает на пол совсем рядом с ней.

– Разве это не было для тебя интересным приключением? Людям ведь нравится заигрывать со смертью. – Он словно предлагает ей оценить сделанный подарок. Девушка сжимает зубы, пользуясь тем, что отец этого не видит, но затем насилу заставляет себя расслабить сжатое в пружину тело и даже улыбнуться. Нельзя забывать о том, как хорошо Чиркен замечает даже самые незначительные знаки тела.

– Если его попытки все равно ни к чему бы не привели, то к чему было делать его сумасшедшим? – продолжает она как ни в чем не бывало, берясь за коробку с чаем. Бутоны маленьких хризантем рассыпаются в ее пальцах, совсем как кости, сожженные в печи.

– Мне было некогда разбираться с его капризами. Как и сказал, особых последствий для меня его бунт бы не принес, но вот время отнял. А у меня была особая цель. – Девушка чувствует, что отец улыбается. Она чувствует, как его близкое присутствие почти сводит ее с ума. Ей хочется выбежать, и прежняя Сабина так бы и сделала, но не теперь.

– В первый свой день здесь я увидела на столе в библиотеке книгу. – Она делает первый пролив чая, и в воздухе расцветает сладкий цветочный запах. – Шрифт показался мне необычным, но я не придала значения. Только позже поняла, что он выглядел так же, как надписи на Маше и Андрее.

– Почерк – это тот же рисунок, – доверительно делится Чиркен. – Если умеешь рисовать, его ничего не стоит скопировать.

– Так что… – Она разливает чай по чашкам, продолжая оставаться к отцу спиной. Руки ее движутся быстро, но плавно, не давая мужчине заподозрить, что что-то идет не так. – Тимур был прав в своих догадках? Ты же слушал нас и знаешь, о чем он говорил.

– Почти во всем. Сообразительный парень, скажи? Только очень упрямый.

Девушка доливает в одну из чашек виски из початой бутылки. Она поворачивается и протягивает ее Чиркену.

– У него есть причины быть упрямым. Ты убил его мать, – говорит Сабина, наблюдая, как мужчина пригубливает напиток. Его лицо при упоминании Галины темнеет, и это выглядит как оскал раздраженного зверя.

– Она была никчемной. Балласт, который тянул Тимура на дно. – Посмотрев на девушку поверх чашки, прежде чем сделать очередной глоток, он со значением добавляет: – Марина недалеко от нее ушла.

Сабина опускает взгляд на свои руки, сцепленные в замок.

– Думаешь? – Она не поднимает глаз. – Ты ведь показывал ей мое фото в свой визит?

– Ваше с Тимуром. Успел запечатлеть вас вдвоем в больнице. – Чиркен подходит к ней почти вплотную. Привычным жестом опускает одну ладонь ей на плечо, почти у самой шеи, там, где бьется ее тонкий пульс.

– Поэтому ты напал на Гаврилова? – спрашивает девушка, разглядывая полоски на его свитере, чтобы отвлечься от наступающей тошноты. Невыносимо. – Хотел убить его для меня?

– Не убить. – Он качает головой. – Подарить эту возможность тебе. Когда ты станешь действительно свободна, то сможешь быть как я.

Отец гладит ее по скуле, отводя упавшую ей на глаза прядь цвета черного дерева – точь-в-точь как у него.

– Быть злом? – едва слышно произносит Сабина, решаясь посмотреть в его лицо, родное и знакомое до самой маленькой родинки, морщинки. Как он может продолжать выглядеть таким ласковым и добросердечным, когда с его уст слетают все эти слова?

– Зло неотвратимо и естественно. – Он пожимает плечами, удерживая пальцы на ее щеке. – Да и что считать злом? Льва, убивающего антилопу? Мы рождены охотниками, и все, что нам остается, – это принять нашу природу.

Его голос ввинчивается в ее сознание, и ей на краткое мгновение хочется забыть про все и просто позволить себе быть убаюканной этими звуками, обещающими принятие и защиту. Она поднимает руку и кладет ее на его ладонь, прижимая к своему лицу. Внимательно смотрит в его глаза, в которые уже успевает закрасться легкая отрешеность.

– Кажется, ты устал. Присядь отдохнуть, а я пока все уберу.

Сабина тянет отца на одно из кресел, и тот, вздохнув, откидывает голову на высокую спинку. Нейролептик, соединенный с алкоголем, действует безотказно, и мужчина довольно быстро погружается в крепкий сон. Чиркен никогда не растрачивался на то, что считал низкого качества, – то же касалось и препаратов, чтобы удерживать сына в беспомощном состоянии.

Девушка чувствует себя окончательно пустой, отдавшей все, что можно, этому дню, этому месту и этой жизни. Она садится прямо на пол напротив печи, спиной к отцу, и устало опускает голову на притянутые к животу колени. Глаза печет под закрытыми веками. Она же может остаться сидеть вот так еще немного? Лишь на минуту… Ее разум ускользает на глубину, вызывая странное то ли видение, то ли сон.

На картине мальчик с алыми от мороза щеками скатывается по снежной горке. Рот его раскрыт в радостном вопле, а глаза широко распахнуты, и в них отражается небо.

Марина наносит на холст мазки фиолетового и коричневого цвета.

– Это же снег. Разве он не должен быть белым? – спрашивает ее Сабина.

– У всего в этом мире, что имеет форму, есть тень. – Женщина бросает короткий взгляд на дочь и возвращается к работе. – Даже у самого чистого снега. Без тени рисунок станет плоским и ненастоящим. Однако с ней нужно быть осторожным: если тени будет слишком много, можно забыть о том, что рисуешь.

Марина встает, чтобы заменить баночку с маслом, и Сабина, дождавшись, пока мать выйдет из комнаты, склоняется к картине, пытаясь рассмотреть, как нанесены цвета. Протянув руку, она осторожно трогает кажущийся таким настоящим снег и ойкает, когда ее палец отпечатывается на влажной краске. Возвращается Марина, и девочка поспешно прячет руку с пятнами цинковых белил за спину.

Женщина делает вид, что ничего не заметила, и садится обратно за мольберт.

Голова матери склонена, но Сабина все равно замечает на секунду изогнувшие ее губы улыбку. Внутри живота девочки рассыпается щекотка. Теперь она тоже оставила свой след в ее истории.

Сабина открывает глаза и смотрит на открытую заслонку холодной печи. Она вспоминает, как Чиркен склонялся к очагу, быстро и умело зажигая огонь, и оранжевые языки тихонько распускались на сухой древесине, захватывая ее целиком.

Девушка поднимается, какое-то время стоит, чуть покачиваясь, словно виски пила она, а не отец, а затем берет канистру с розжигом, оставленную возле печи.

У всего, что имеет форму, есть тень. Но тень должна оставаться лишь шлейфом, а не захватывать целиком.

Пламя вспыхивает ярко, озаряя охотничий домик, отражаясь белыми бликами в глазах Сабины. Она срывает со стен полотна одно за другим и бросает их в воронку разгорающегося огня, с треском пожирающего подношения. Кисти, краски – стихия принимает все, что стало частью коллекции душегуба. Разве все эти женщины не заслужили покой? А она сама? Заслужила?

Гарь забивается девушке в нос, рот, глаза, вокруг разверзается ад, но Сабина не позволяет себе закрыть глаза до того самого мгновения, пока жар вокруг нее не сменяется холодной темнотой.

* * *

– …ина. Сабина! – доносится до нее сквозь окружающий мысли плотный туман. Затем что-то давит на ее ребра, словно ее положили под жернова мельницы и теперь перемалывают слабые кости в труху. Она тоже станет одной из картин?

Губы девушки чувствуют теплое касание, и грудь наполняет воздух, распирая до пронзительной боли. Ей хочется кричать, однако изо рта вырывается только сдавленный хрип, который сменяется выворачивающим внутренности наизнанку кашлем. Горло дерет металлической проволокой, сильно болит живот. С ней продолжают говорить, но в ушах невыносимо шумит, не давая расслышать слова.

Сабина обессиленно откидывается обратно на спину и открывает тяжелые веки. Свет слепит глаза, но постепенно сквозь влажную пелену прорисовывается почему-то темное небо и почти сливающиеся с ним черные силуэты уходящих ввысь деревьев. Воздух едкий и прогорклый, но девушка все равно не может надышаться.

«Красивый день», – приходит откуда-то из глубины сознания мысль, звучащая как обрывок поставленной на повтор надоедливой мелодии. Она кажется Сабине настолько неподходящей, что, несмотря на боль в теле и жуткую тошноту, девушка пытается улыбнуться.

Чуть повернув голову, она видит Тимура, склонившегося над ней. Лицо парня еще белее обычного, и глаза его как осколки обсидиана на пустынном песке. За ним виднеется догорающий остов охотничьего домика. Вот откуда свет.

Только теперь она замечает и странный тонкий звук, раздающийся где-то над ухом. Изогнув шею, девушка видит Виза, сидящего навытяжку в паре метров от них. Пес не мигая смотрит в сторону дома и почти непрерывно скулит. Его брата нигде не видно.

– Ты не уехал? – выталкивает Сабина из больного горла и тут же заходится в очередном кашле. Тимур держит ее, пока она не успокаивается. Девушка начинает ощущать проникающий в тело холод – пусть голова ее лежит у парня на коленях, ноги в тонких брюках и кроссовках остаются прямо на снегу.

Тимур на ее вопрос качает головой.

– Я не мог тебя оставить. К тому же было ясно, что ты задумала что-то безрассудное.

Виз продолжает издавать жалобный вой, и Сабина чувствует, как от него у нее все сжимается внутри.

– Что с ним?

– Это псы меня вывели к домику. Оба вдруг начали беситься и рваться наружу. Я сразу понял: что-то произошло. Они добрались сюда быстрее меня и к моему приходу уже были внутри, уж не знаю, как им удалось миновать запертую дверь. Я выбил окно и увидел, как Виз тащит тебя по полу за худи к двери. Когда я тебя вынес, он хотел снова броситься в огонь, но я ему не позволил.

– А Ареш? – Она крутит головой в попытке увидеть второго пса. Тимур опускает глаза.

– Он бросился за отцом. Того придавило упавшим перекрытием. Я… Ему уже нельзя было помочь, дом просто сложился сразу, как мы оттуда выбрались.

Значит, Ареша больше нет… Как и отца.

Девушка тихонько зовет Виза, и пес тут же подбегает к ней, но не перестает поскуливать. Огненные блики танцуют на его лоснящейся шерсти, будто он сам был адской гончей, пришедшей из-под земли, чтобы забрать с собой человеческих грешников.

Парень гладит Сабину по волосам и пытливо заглядывает в ее лицо.

– Зачем? – коротко спрашивает он.

Девушка молчит, переводя взгляд с него на дымный остров огня.

Отец был так убежден в своей безнаказанности.

Существует ли меньшее зло? Или герой, побеждающий злодея, занимает его место в ожидании другого героя?

Сабина не знает ответа, но она готова встретить любой конец, который приготовит для нее судьба.