Пожалуй, в жизни каждого однажды наступает особая пора, когда переосмысляешь то, что оставляешь позади, и то, к чему хочешь прийти в итоге. Страх и надежда, предвкушение и разочарование – зависит ли то, чем это будет, от самого человека или от сотни мелочей, которые складываются в огромную снежную лавину, способную как вознести на вершину, так и погрести под собой, ломая кости? Сабине хочется отпустить себя в стихийное течение судьбы, привычно позволить решить за нее, где ей суждено оказаться, но в то же время что-то новое в девушке, сотканное из сотен удивительных бесед и открытий, что подарили ей дни в поместье, не позволяет ей этого сделать. Радость, что обрела настоящего отца, и какая-то подспудная тоска из-за того же мешаются в Сабине, и то ластятся друг к другу, рождая новое томительное чувство, то грызутся меж собой, будто дикие звери, заполняя голову противоречивыми мыслями. Слова Тимура сверлят ее сознание, проделывая в нем незарастающие дыры из беспокойства и сомнений. Отец и сын – она не может понять, кто из них ей лжет и чьей лжи ей хочется поверить.

Она уже разбросала камни, и вот настало время их собирать. Только не случится ли так, что тяжесть этих камней будет столь неподъемна, что Сабина сложится под их весом и больше не сможет встать?

Она проходит по коридору, залитому холодным зимним светом. Витраж на арке выглядит темным и безжизненным, и почти нельзя разобрать, где один цвет переходит в другой. Сабина идет мимо развешенных по стенам фотографий, чувствуя, будто те, кто на них запечатлен, провожают ее взглядами. Не просто часть неизвестной истории, а ее предки. Корни, уходящие в глубину времен, связывающие ее с этим миром, дающие право принадлежать и быть частью чего-то большего. Частью рода.

Чиркен предложил ей изменить фамилию: та, которую она носила до сих пор, принадлежала отчиму. Они договорились, что сделают это сразу же, как растает первый снег.

Ее имя сотрется после смерти, но имя рода останется. И Сабина будет жить вместе с ним.

Тимур ждет ее, прислонившись плечом к стене возле самой решетки. Увидев ее, он почти не выглядит удивленным.

– Ты ходишь совсем иначе, чем отец, – говорит он, склонив голову и рассматривая ее лицо. – Раньше я не задумывался о таких вещах. Сегодня какой-то особенный день?

– Теперь мы будем видеться чаще. – Девушка складывает корзину у своих ног и, опустившись на колени, достает из нее контейнеры с едой.

Уговорить Чиркена на то, чтобы самой относить Тимуру еду, было непросто.

– Хоть что-то хорошее, – бормочет парень, повторяя ее движение и располагаясь прямо на полу. – Возьми. Ты недавно отболела

Он протягивает руку к кровати и, ухватив шерстяной плед, стаскивает его и проталкивает в коридор.

Это проявление заботы на мгновение вводит Сабину в замешательство. Сегодня Тимур ведет себя иначе и смотрит без прежней злости. В полной тишине он спокойно разбирается почти со всей едой, но контейнер с фруктовым салатом откладывает для нее. Девушка берет виноградину и отправляет ее в рот, продолжая рассматривать юношу напротив себя. Что же у него в голове? Она совсем не понимает.

– Почему ты медлил, если был убежден в том, что убийца Чиркен? – наконец спрашивает она, не выдержав. – Ты мог связаться со следователями, неужели они бы проигнорировали такую наводку?

Парень промокает губы тканевой салфеткой и бросает ту на опустевшую тару. Он думает какое-то время, прежде чем ответить. Возможно, прежде он не задавался этим вопросом и теперь пытался найти подходящее объяснение. Или все же придумать?

– В первое же время после больницы телефон он у меня отнял, а компьютер контролировал дистанционно. Запись всего, что я делаю на нем, сразу сохраняется в облаке. Я не мог быть уверен, что доживу до приезда хоть кого-то, даже если мое сообщение воспримут всерьез. После у меня появилась возможность сбежать в любое время. Сначала я так и хотел поступить: сдать все, что знаю, следствию и оставить их разбираться с этим делом. Но как бы это выглядело? Догадки человека, поставленного на учет с психическим расстройством? Без доказательств его если бы и арестовали, то не продержали долго, и исчезновения продолжились бы. Я мог притвориться, что мне нет до этого дела, уехать в другой город и жить своей жизнью… – взгляд Тимура теряет фокус, устремляясь куда-то за ее плечо. Быть может, он представляет, как бы все сложилось, прими он такое решение. – Нужно было, наверное. Не смог. Тогда я решил, что, если узнаю, что он делает с телами, это все изменит. Уже не голословные обвинения безумца, а реальные улики. Все это время я пытался это выяснить. Точно не закапывает или закапывает, но не здесь: я изучил окрестности вдоль и поперек еще до попытки побега и нигде не нашел и клочка вскопанной земли. Топить тоже негде: река слишком мелкая и грунт быстро вымывается по весне. И ведь его ни разу нигде не ловили, значит, способ надежный и относительно быстрый, не оставляющий особых следов.

Сабина обдумывает услышанное, пытаясь пока не делать каких-либо выводов, тем более что у нее есть и другие вопросы, ответы на которые она собирается сегодня получить:

– Ты не рассказывал мне всего, потому что боялся, что я сдам тебя отцу, как и вторая сиделка?

Смена темы приходится Тимуру не по вкусу, она замечает это по обозначившимся заломам в уголках его губ.

– У вас общая кровь. – Он говорит так неразборчиво, что ей приходится сделать усилие, чтобы понять, как если бы слушала радио с помехами.

– Это имеет значение?

– Ты не представляешь насколько. – Тимур поводит рукой себе за спину. – Я изучил немало архивов Пашуковых за то время, что сидел здесь в прошлый раз. За этим родом тянется кровавый след далеко в прошлое. Когда очередной сын семьи подрастал, в окрестностях начинали находить убитых, чаще женщин среди крестьянок и работниц, но порой и целые семейства.

Сабина вспоминает список, который видела в его комнате. Могло ли быть такое, что предполагаемые убийцы жертв были связаны между собой и ее подопечный пытался найти доказательства этой связи?

Видя, что его слова не убедили ее, Тимур поднимается и, подойдя к столу, открывает ту самую папку, отрывки из которой читала как-то девушка. Он возвращается к двери и приносит какой-то листок, вытащенный из файла, протягивает ей. Сабина осторожно берет сложенную коричневатую бумагу и, развернув, читает:

«Здравствуйте, дорогая матушка, кланяюсь вам во первых строках этого письма. До Москвы добирался пешком сорок верст, затем на телячьем вагоне. Морозило крепко, но я не промерз, спасибо вашим молитвам материнским и теплой шубе, что отправили мне по почте. Остаюсь жив и пребываю в добром здравии, надеюсь, и вы тоже. В прошлом письме вы спрашивали о брате моем Константине, но говорить о нем не желаю. Не стало у меня сил терпеть его богопротивные дела, но вы и сами обо всем знаете и сами много от того страдали. Господь судья ему и нашему отцу, земля ему пухом.

Как обустроюсь на новом месте, пришлю с оказией весточку. Будьте здоровы, возлюбленная моя матушка. Засим до свидания».

– Это только одно из писем, а там их много. Думаю, Константин с Петром рассорились из-за того, что последний узнал, чем промышляет родной брат, и предпочел покинуть семью, оставив даже любимую мать, – делится Тимур своими догадками. – Константин был старшим, наследником, а Петр упоминает отца. Тот, если судить по тем же архивам, слыл заядлым охотником и обучал этому делу Константина. После смерти старика убийства, пускавшие слухи по всей округе, утихли, а затем начались вновь, только уже в другой манере. Когда Константин с женой уехали на юг, все вновь прекратилось, но ненадолго – до их возвращения. У меня есть догадки, что и из Крыма чете пришлось уехать, потому что Константин не смог удержать свою натуру в узде, но был неаккуратен и оставил следы.

Смысл сказанного не сразу доходит до Сабины.

– Хочешь сказать, что отец учил сына охотиться не только на зверей, но и на людей? – Она хмурится, вновь опуская взгляд на письмо и перечитывая его в попытке найти что-то, что подтвердило бы эту идею. Видя, что ему не удалось ее убедить, Тимур показывает ей несколько других писем и продолжает рассказ, пока девушка внимательно скользит взглядом по строчкам.

– Когда подрос новый преемник, тот самый, который в девяностые стал бандитом, произошла очередная волна убийств, невероятно жестоких и наглых. Затем то же самое после совершеннолетия его сына, дяди отца. Последний вообще меры не знал, судя по всему, так как возвышенность именно при нем получила название Чертовой горы. Он скончался от быстро прогрессировавшей опухоли, и какое совпадение: исчезновения людей прекратились. Теперь подошло время отца наводить страх на город.

– Но Чиркен… отец рос с матерью в другой стране, – напоминает Сабина, отрываясь от чтения, которое зародило в ней куда больше сомнений, нежели слова Тимура. Письма пропитаны страхом и смертью. – Откуда ему было испытать влияние семьи, если все так, как ты говоришь?

– Его мать попросту сбежала, как это в свое время сделал Петр, но не уверен, что она совсем не унаследовала семейной жестокости. Возможно, это проявилось в том, как она воспитывала отца. – Тимур пожимает плечами. – Я искал на турецких сайтах любые упоминания его имени, просмотрел кучу оцифровок старых газет и кое-что выяснил. Со времени, когда ему стукнуло четырнадцать, в городе, где он жил со своими родителями, начали происходить убийства с очень похожим почерком, завершавшиеся каждый раз поджогом. Эти дела стали расследовать как серийные. Затем Ульяна и ее муж погибли при схожих обстоятельствах.

Лицо юноши омрачается, и его глаза начинают блестеть больше обычного. Сабина догадывается, что дело в смерти его собственной матери. Должно быть, это мучительно – сгинуть в дыме и пламени, когда твои легкие забиваются удушающим газом быстрее, чем жар плавит кожу и кости, а мышцы сжимаются и каждую сводит от боли. И так же мучительно это для близких, когда все, что огонь снисходительно им оставляет на тлеющем пепелище, – обугленные, безвозвратно изуродованные останки, застывшие в скрюченной позе, будто ребенок в материнской утробе.

Справившись с чувствами, Тимур качает головой, словно отгоняя от себя непрошеные воспоминания.

– Из всей семьи выжил только отец, которого на выходные всегда забирала к себе престарелая тетка по отцовской стороне. В ходе следствия он припомнил, что рядом с родительским домом уже несколько дней ошивался подозрительный мужчина, который как-то угрожал его матери, что всем Авджи недолго осталось жить и скоро они будут коптить небо своими останками. Позже отец опознал этого мужчину в местном мелком бандите, которого привели на освидетельствование. У того не оказалось алиби. Следователи спешили закрыть будоражащий сознание общественности висяк, и было выдвинуто обвинение. Дело, скорее всего, развалилось бы в суде, вот только бандит до него не дожил. Здание СИЗО, где его содержали, ночью подожгли. Все списали на месть кого-то из родных жертв, но выйти на поджигателя так и не смогли… – На прекрасном лице юноши появляется гримаса, и Сабине сложно сказать, чего в ней больше – страдания или ненависти. – Ты видишь это ужасное сходство? Ему нравится огонь. Уверен: тетка, у которой он оставался все это время, и не заметила бы, вздумай племяннику отлучиться.

Девушка рассеянно крутит в пальцах ягоду черники, наблюдая за тем, как на коже остается багровый след. Почти как кровь.

– Зачем ему убивать своих родителей? – бормочет она, спрашивая больше себя, чем Тимура, но тот ее слышит.

– У меня есть только предположение. Его матери должно было быть прекрасно известно, какие наклонности могут проснуться у ее сына, и она держала его в строгости, видимо, в надежде, что сможет перебороть дурную природу. Когда стало известно об убийствах, она могла связать все детали происходящего воедино, и получившаяся картина ее испугала. Не знаю, может, она решила выгнать сына из дома или даже сдать его властям.

– Значит, все было предрешено с самого начала? – Сабина крепко сжимает ягоду, чувствуя, как сок заливает ладонь. Такая хрупкая. – И Ульяна ничего не могла поделать?

Отчего-то ей становится горько до невозможности.

– Возможно. – Тимур протягивает руку сквозь прутья решетки и накрывает ее побелевший кулак, мягко заставляя разжать сведенные пальцы. Он берет салфетку, выглядывающую из корзины, и начинает аккуратно вытирать следы, оставленные раздавленной черникой. – Но я думал, не получилось ли так, что в попытке оградить отца от того, чтобы стать чудовищем, она не смогла быть ему любящей матерью и так только толкнула его на этот путь?

– В твоем рассказе что Петр, что Ульяна не пошли по стопам родителя, хотя росли в той же семье, – тихо замечает девушка, поднимая на него глаза и встречая ответный внимательный взгляд.

Тимур ласково проводит указательным пальцем по ее щеке.

– Их минула участь первенцев и наследников.

Сабине кажется, что она слышит окончание фразы: «…в отличие от тебя».

– Какое это имеет значение? – Она опускает веки и чуть склоняет голову в стремлении продлить теплое прикосновение, но оно обрывается так же резко, как и началось. Юноша отодвигается, а затем и вовсе отворачивается, будто не в силах продолжать на нее смотреть.

– Я и сам не до конца понимаю. Может, если бы геном всех Пашуковых исследовали, то нашли какой-нибудь особенный «ген охотника», который пробуждается только у тех, кого подталкивают к развитию определенных качеств и к определенным занятиям? Той же охоте, сначала на зверье, а затем и на более крупную дичь, чему в семье Пашуковых традиционно обучали лишь старших детей. Как знать…

– Думаешь, у меня он тоже есть, этот ген? – Вид его выпрямленной спины заставляет Сабину, наоборот, сжаться. Нет, она не верит ему, но кончик ее языка все равно охватывает боль от кромки врезавшихся в него зубов.

– Отец увидел в тебе что-то, ведомое только ему. – Юноша немного поворачивает голову в ее сторону, и свет, падающий с зарешеченного окна, рассеивается около строгого абриса его лица, рождая мутный ореол у белой кожи. – Не знаю, что ты от него слышала, но первое время после вашей встречи в больнице он не торопился планировать твое вхождение в семью. Все изменилось, когда ему стало известно об убийстве твоего отчима.

Зубы девушки на секунду сжимаются еще сильнее, так что острая волна расходится от рта до самого затылка. Она не может не понимать, какое грязное и темное значение Тимур вкладывает в свои слова.

Он хочет сказать, что, если все так, как звучит в его рассказе, отца привлекла не она сама, а возможность того, что она убийца и, значит, сможет принять наследие семьи, каким бы извращенным оно ни было. И это отчего-то ранит, пусть даже Сабина отказывается принимать то, что слышит.

Тимур вновь поворачивается к ней, привлеченный долгим молчанием. Вид девушки, разозленной, но в то же время потерянной, будто ребенок, который не знает, как справиться с незнакомыми чувствами, забирает напряжение из его плеч и отпускает пружину в голосе, готовую было сорваться.

– Прости. Я не должен был говорить это так. Но все слишком далеко зашло. Мне нужно, чтобы ты увидела, как все обстоит на самом деле, чтобы не обманывалась насчет отношения к тебе отца.

Сабина отворачивает от него свое лицо.

– Это ты обманываешь меня. Нож, которым ты вырезаешь свои фигурки. Ты признался, что сделал его сам.

– Ты уже спрашивала о нем. – Юноша хмурится. – Он имеет какое-то значение?

– Их убили таким же оружием, – тихо роняет девушка. Он правда не понимает или только делает вид? – Машу и Андрея. Узор почти одинаковый.

– Ну конечно… – Краем глаза она замечает, как Тимур запускает руку в волосы, ероша их. – Это отец учил меня резьбе, и всем этим узорам тоже. Он продумал все как всегда. Случись что, и подозрение пало бы на меня. Я много лет играл с отцом в шахматы и знаю все его приемы. Он лучше многих выбирает, когда выждать, а когда действовать, и просчитывает свои шаги наперед чуть ли не до конца партии. Поэтому его сложно победить в игре и вывести на чистую воду в жизни. Но у тебя может это получиться, потому что он видит в тебе не противника, а продолжение себя, своей порочной крови. Ты сможешь найти доказательства, заставить его выдать свои секреты.

– В какой момент у вас с ним все пошло не так? – Девушка все же встает, не будучи в силах сдерживать нарастающее внутреннее напряжение, и хватается обеими руками за свою косу, будто та – это якорь, который позволит ей остаться в собственном теле и не даст разлететься на беспокойный рой жалящих пчелами болезненных мыслей. Чиркен был прав, предупреждая, что сын попытается настроить ее против него. Тимур изощренно лжет, но она не должна позволить ему вселить в нее сомнение. Сабина напоминает себе натянутый волос, который вот-вот лопнет, сжимаясь на оборванных концах тугой спиралью. – Ты сам сказал, что он любил тебя и заботился о тебе. Разве этого было мало?

Ей было бы достаточно.

– Отец хотел вылепить своего наследника из меня, пристрастить к охоте и убийству, но у него не вышло. Не дай ему провернуть это с тобой. Пойми: это не та любовь, что принесет тебе счастье. Для него дети – это отражение его самого, и он любит их до тех пор, пока это отражение его устраивает.

И все же юноша продолжает звать его отцом, а значит, признает за ним право так называться.

– Он предлагает мне не охоту и убийства, – возражает она. – Он предлагает мне семью.

А пусть бы в ней и видели собственное отражение, разве это не естественно для родителя – смотреть в лицо своего ребенка и желать найти собственные черты? Эта любовь не хуже той, что оставляет тебя один на один в пустой комнате день за днем в молчании и страхе. Но Чиркен не такой, а слова Тимура – яд гадюки, извивающейся на лезвии клинка.

– Я знаю, что ты другая! – горячо произносит юноша, словно читая ее мысли. Он опирает руки о пол, подаваясь к ней всем телом, и заглядывает в глаза. – Кровь – еще не все. Я буду твоей семьей. Только не поступай в угоду отцу, не позволяй ему изменить тебя, увлечь на этот путь. Он ведет в никуда.

Трещина в зеркале или трещина в его глазах?

* * *

«В никуда».

Эти слова Тимура потом еще долго звенят в ее голове, то утихая, оставаясь тенью на периферии сознания, то несмело просыпаясь вновь. И днем и ночью они преследуют Сабину, подтачивая ее уверенность в том, что она видит реальность, а не диковинный сон, слишком затянувшийся, и оттого претворившийся в жизнь.

Каким бы было ее «никуда»?

Как девушка себя ни уговаривает, а рассказ парня задевает что-то в ее душе. Только вот что настоящее, а что самообман? Как ей отличить живой цветок от давно мертвого, но бережно засушенного в гербарии?

Надежда, светящаяся во взгляде Тимура в каждый визит Сабины к нему, лишает ее опоры под ногами, бросает на шаткий мост, висящий над пропастью, и ей суждено или перейти его, или сгинуть в небытие. Девушке в другой раз, может, и захотелось бы поверить юноше в том, что он невиновен, но поверить означает потерять. Потерять отца, дом. Потерять себя, только-только найденную, откопанную среди шелухи ложных и истинных воспоминаний, чужих суждений и многолетней пустоты, заполнившей место чего-то важного внутри нее, что когда-то, быть может, и жило в ней, но сгинуло в боли и страхе прежних дней.

Будь она проклята, если какой-то частью себя не желает, чтобы убийцей оказался Тимур, и в то же время боится этого как ничего прежде.

А тот словно подначивает все ее метания, напоминает о связи, что соединила их за долгие месяцы. Часто касается ее, порой будто бы мимоходом, не имея никакой явной цели, а порой откровенно, глядя ей в глаза, не скрывая собственного волнения. И тогда дыхание девушки сбивается и она теряется в мерцании его потемневшего взгляда, где тоска мешается со скрытым чувством, которому нельзя подобрать лишь одно название. Что ей делать, если он лжет? Что ей делать, если говорит правду? Нет, о последнем она старается и вовсе не думать, но в конце концов сомнения все же овладевают ей.

Тогда она еще раз изучает дом в попытке найти что-то, что дало бы ей подсказку, есть ли в словах Тимура хоть капля этой самой правды, однако ничего не находит. В чем Сабина однозначно уверена – пропажи женщин имеют отношение к Пашуковым, частью которых она тоже недавно стала. Исчезнувшие работницы, пропавшие нарциссы, окровавленная кепка, видеозапись с ночи убийства, пропавшие браконьеры – девушка не обманывается тем, что это может быть чередой совпадений. Нет, убийца совсем рядом. И это либо Тимур, который теперь пытается ввести ее в заблуждение, либо…

Если так, то кем будет она сама в таком случае, в кого превратится? И как ей нести ответ за такое наследие?

* * *

В один из дней после работы в мастерской они с отцом уже привычно сидят в удобных креслах у печи. Сабина гипнотизирует взглядом беспокойно танцующий огонь. А может, это он гипнотизирует ее, рождая перед глазами образы давно ушедших дней, нашептывая тихим треском и шуршанием древесной щепы свои собственные сказки, никогда прежде не слышанные ни одним из людей.

Работа над картиной продолжается, и каждый день, сразу, как относит Тимуру завтрак, они с Чиркеном отправляются в охотничий домик. Все со временем становится знакомым ее взгляду, не остается ни кусочка ткани обивки на широком пышном диване, ни узора на деревянном настиле, укрывавшем полы, ни уголка холстов, стоящих почти у каждой стены, которые бы были для нее загадкой. Но и здесь ничто из увиденного не дает ей даже самой маленькой хлебной крошки, которая подсказала бы ответ, куда Сабина движется: к домику злой ведьмы или от него? Eй хочется получить этот ответ больше всего на свете.

Так больше не может продолжаться, она совсем измотана бесконечной чередой метаний и сомнений, а значит, пора поставить точку. Что дурного, если она сыграет в предложенную Тимуром игру? Ей нужно знать, заперт ли тигр в клетке или уже скользит вибриссами по ее коже, раззявив пасть.

Девушка чувствует себя так, словно они с Чиркеном стали участниками пьесы и теперь ей предстоит разыграть сцену, которая либо предварит развязку, либо отсрочит ее еще дальше, заставляя зрителей разочарованно откинуться в креслах. Только некому было бы смотреть их игру, кроме них самих.

Она вспоминает, что однажды сказал ей Чиркен, рассказывая об охоте:

«Охотиться – значит вернуться в первобытные времена, когда была только потребность и знание, как эту потребность удовлетворить. Со временем знание превратилось в ритуал».

– Мы давно не были на охоте, – роняет Сабина как бы между прочим, ухватив стеклянную чашку двумя пальцами за бока и крутя ее в ладони. Чай слишком горячий для нее, но сквозь слой толстого дна до кожи доносится лишь отголосок тепла. Возможно, девушка тоже находится совсем рядом с огнем, но не чувствует его подступающего жара, потому что разум ее оборачивается в отрицание очевидного, как в сотни покрывал? – Я уже соскучилась по этим ощущениям.

Она чувствует, как Чиркен направляет на нее свой внимательный взгляд.

– А что это за ощущения для тебя?

Сабина качает головой, пряча выражение лица за упавшей копной волос: для образа Прозерпины она распустила обычную косу и пряди волнами стекали по ее плечам до самого пояса.

– Ты будешь смеяться.

– Мне правда интересно, скажи. – В его голосе проявляется настойчивость, и девушка понимает, что выбрала верное начало разговора.

– Будто я первобытная шаманка, танцующая у костра, – задумчиво произносит она, опуская голову и рассматривая красноватые блики на поверхности чая. – Нет запретов, есть только ритм барабанов, скручивающая изнутри потребность и ритуал, частью которого я становлюсь.

Замолчав, Сабина искоса глядит на мужчину, оценивая его реакцию на ее слова.

– Потребность и ритуал… – Чиркен откидывается в кресле и улыбается. Кажется, он так и не понял, что она лишь перефразировала его собственные слова, сказанные когда-то. – Ты действительно видишь суть. Многие люди воспринимают охоту как забаву, способ убить не только животное, но и время. Но с древних времен охота – часть естественного цикла жизни, где один зверь пожирает другого, чтобы выжить.

Чиркен смотрит на огонь. Абрис его лица, очерченный светом и тенью, рождает образ чего-то тревожного и зловещего. Девушке становится еще больше не по себе, будто она попала в одну из своих мрачных сказок, в которых кто-то так или иначе будет обречен.

– Огонь и охота всегда шли рука об руку. Зверя добывали, чтобы превратить его в живительную пищу, и это тоже был ритуал. Кости зверей плавились в пламени костра и превращались в пепел, удобряющий почву. Проходило время, и на месте пепла вырастали злаки и травы, которые становились пропитанием для других животных.

Она прослеживает его взгляд в сторону зажженной печи. Огненные языки извиваются, то пригибаясь, то вырастая вновь.

«Ему нравится огонь».

Сабине тоже всегда он нравился. Она тихо признается:

– В детстве, когда попала в приют, порой я представляла себе, как все, что было в моей жизни, о чем хочется забыть, пожирает гигантское кострище. Включая людей.

Оглянувшись на Чиркена, девушка сталкивается глазами с его, потемневшими до цвета сажи, оставшейся на месте пепелища.

– И того человека?

Она вздрагивает. У нее нет сомнений в том, кого он имеет в виду. Отец отказывался как-то называть ее отчима, словно тот был не живым созданием, а тенью, недостойной упоминания.

– Только после его смерти я почувствовала себя свободной. – Она давно придумала, как ответить, чтобы пройтись по тонкой кромке обоюдоострого лезвия двусмысленности. Сказать правду, но умолчать о ней. – Моя мать не могла подарить мне эту свободу.

Рот матери открыт в крике, но не слышно ни единого звука. Или, быть может, это Сабина больше не способна его услышать?

Она медленно смотрит на тело, лежащее у своих ног. Ее голые ноги покрыты кровью, как и майка на животе и груди.

Когда он заходил в комнату, то, казалось, пожирал своим присутствием все пространство. Сейчас вместо него лишь груда плоти и костей. Не разрывается воздух от криков и брани, не смотрят налитые кровью глаза, не брызжет слюна из раззявленного рта. Его больше нет.

Наконец тишина.

Нож в руках у матери, но пальцы Сабины продолжают дрожать.

– Это твоя вина, – шепчет она, поднимая взгляд обратно на мать, и та начинает захлебываться рыданиями. По лицу Сабины тоже текут слезы, но она этого не замечает, чувствуя ошеломляющую пустоту там, где еще недавно была разрывающая на части боль.

Тогда то, что она испытала, было вовсе не свободой. Это было обреченностью и странным, парадоксальным чувством потери, что девушка не готова признать даже теперь. Она ненавидела отчима, ненавидела и боялась, но после его смерти на мгновение все равно ощутила горе и сожаление. Как такое возможно?

Чиркена ее слова приводят во взволнованность, и он не замечает их… неискренности? Искренности не до конца?

– Я знаю. – Он протягивает к ней руку и накрывает ее ладонь. Огненное отражение пляшет в его глазах, и Сабина понимает, что такое же пламя он сейчас видит в ее взгляде. – С самого начала знал!

– Знал? – Ей хочется забрать руку, но она не хочет обидеть отца.

Чиркен усмехается и дергает уголком рта.

– Марина из той породы людей, что страдают молча, но не делают ничего, чтобы избавиться от источника страданий. – Вновь зыбкие тени двусмысленности мелькают меж невинных слов.

Сабина решается пойти в этой двусмысленности дальше, так далеко, как только сможет, чтобы не сорваться в пропасть.

– А что бы сделал ты на ее месте? Избавился бы от страданий? – Она смотрит в теплые глаза человека, называвшегося теперь ее отцом, и думает о том, как обманчиво бывает тепло. Уютный очаг, который согреет в долгую зиму, или ревущее пламя, уничтожающее все на своем пути?

Чиркен тоже смотрит на нее. Его голова чуть отклонена назад, будто он увидел интересную поделку и захотел оценить ее художественное значение. Наконец он негромко произносит:

– Ты знаешь ответ.

Сабина открывает рот, чтобы спросить прямо. И будь что будет. Кот и жив, и мертв только до тех пор, пока она не откроет ящик. После не останется возможности прятаться от правды, можно будет только принять ее.

– Давай собираться? – Чиркен, словно почувствовав что-то, поднимается с места, как бы ставя в разговоре точку. – Ты ведь хотела на охоту, значит, завтра лучше встать пораньше.

Момент оказывается упущен, и Сабина чувствует предательское облегчение. Что ж, кот проживет еще немного в своей тюрьме из неопределенности.

Губы девушки растягиваются в несмелой улыбке.