Зима все больше заявляет свои права, заметая покатые склоны снегом, проникая ледяным присвистом сквозь щели и оплетая еще недавно живой лес путами безмолвия. Сабина еще несколько раз ходит на охоту вместе с Чиркеном, и каждый из этих дней становится частью особенных воспоминаний, наполненных разгоряченным дыханием, парящим на морозе, тяжестью винтовки в руках и чувством головокружительного азарта. Мужчина учит ее бережно и терпеливо, грань за гранью открывая новое знание и понимание охоты как ритуала. После таких дней девушка ощущает, как невидимая глазу пружина внутри нее распускается, вновь дышится полной грудью, как не дышалось уже очень давно, а быть может, и вовсе никогда, словно она уже родилась с заводным механизмом, оказавшимся сломанным, и теперь умелая рука мастера выправляла его по кусочку.

– «Однажды существовал город, в котором все люди были похожи на часы. У каждого был часовой механизм, который прятался в спине, и самый настоящий циферблат с часовыми стрелками, располагавшийся на груди. Жители города любили украшать свои циферблаты с помощью ярких лент и отрезов пестрого шелка, а некоторые даже разукрашивали их разными картинами с пейзажами, цветами и диковинными птицами. Находились и те, у кого на каждый час вылезала кукушка или начиналось целое механизированное представление с плывущими по кругу фигурками куколок. Куколки танцевали, целовались, убегали друг от друга – словом, делали все, на что хватало фантазии сделавшего их мастера и заказчика.

При встрече люди обязательно сверялись по времени, и это было излюбленной темой для разговоров, если у какого-то горожанина вдруг отставала секундная стрелка.

“Любезная госпожа М., у вас отставание на три секунды!” – могла высказать одна товарка другой.

“Ах, какой позор! – восклицала оконфузившаяся особа. – Срочно к часовщику!”

Часовщики были самой уважаемой профессией в том городе. Они помогали жителям держать свои циферблаты в полном порядке и чинили неполадки в механизмах, становящихся слишком старыми и оттого рассыпающихся. Они же совершали первые заводы у маленьких детей, которые, впрочем, часто сбивались от бега и подвижных игр, и приходилось по многу раз подводить крошечные стрелки, прежде чем те принимались работать без сбоя.

У одного такого часовщика в семье было семеро детей. Старшие дети как дети, а вот самая младшая девочка родилась со сломанным механизмом. Как бы ни старался ее отец, как бы ни заводил раз за разом маленькие часы в теле дочки, те не желали показывать точное время. В один момент они могли указывать на шесть часов, а в другой – уже на двенадцать.

“Возмутительно!” – шептались горожане при виде девочки. Другие дети сторонились ее, потому что время на ее циферблате их постоянно путало. Так и жила она, проводя дни в играх с самой собой, пока однажды ее отец не придумал для нее особую накладку в виде второго часового механизма с правильным циферблатом, которая крепилась как дверца железными гвоздиками на ее собственный. Он сказал дочери, что, пусть она не сможет понимать других, другие будут думать, что понимают ее, ведь смогут видеть на ее часах то же время, что и на своих. Часовщик также предупредил девочку, чтобы она не вздумала приоткрывать накладку, ведь в этом случае железные гвоздики начнут давить на настоящий механизм внутри и рано или поздно сломают его.

Девочка росла. Люди тянулись к ней, как к любому другому, но ей было сложно среди них, ведь ее собственные часы почти всегда показывали разное с ними время. Вместо этого она искала общества тех, чьи циферблаты были несовершенными и кто казался ей похожим на нее: у кого-то было треснуто циферблатное стекло, у кого-то дрожала минутная стрелка при ходе, а у кого-то ее и вовсе не было. Когда уже взрослой девушкой она впервые влюбилась в одного такого человека, то захотела показаться ему как есть, позабыв наставления отца. Тогда накладка открылась совсем легко и почти без боли. Девушка желала услышать особые слова от своего возлюбленного, но, завидев ее часы, лишенные обманки, тот поспешил отречься от их любви. После него были и другие. Рано или поздно девушка обнажала свою суть перед очередным избранником, и раз за разом дверца открывалась все труднее и больнее, а железные гвоздики проникали в самое ее нутро, раздирая плоть и ломая механизм. Но никто так и не сказал ей долгожданных слов.

Время шло, и девушка привыкла жить с непреходящей болью, так что та стала ей почти желанным другом. Когда же казалось, что боль утихает, девушка влюблялась, и все повторялось по кругу. Год за годом ей становилось все сложнее дышать, ведь железо успело пронзить ее легкие. И все чаще механизм вовсе переставал работать, а затем запускался вновь, пока девушка не поняла, что сможет открыть дверцу еще всего лишь раз.

В один день ей повстречался хороший человек. Его часы шли правильно, в них не было ни единого изъяна, и часто случалось так, что она совсем не понимала, о чем тот человек рассказывает ей, чего он хочет и чем живет. Тогда девушка принималась вглядываться в свое отражение в стекле его безупречного циферблата, и это утешало ее. Однажды ее печаль стала до того невыносимой, что она решилась и отворила перед ним свои настоящие часы. Она ждала, что возлюбленный отречется от нее, как это всегда случалось прежде, но тот правда был хорошим человеком. Поэтому он сказал слова – слова, которые девушка очень давно хотела услышать.

Стоило им быть сказанными, как железные гвоздики проникли в ее сердце, и оно остановилось уже навсегда. В груди девушки остались виднеться осколки когда-то целого механизма, но на помертвевших губах ее застыла улыбка».

– Что это были за слова? – спрашивает ее Тимур, когда она заканчивает сказку. Их отношения за последнее время претерпели изменения, остановившись на странной форме своего рода перемирия, и когда юноша просит ее о новых историях, Сабина не может ему отказать. Это время перед сном словно стирает все сомнения и скрытое напряжение между ними, сохраняющееся со злополучной ночи.

Взгляд подопечного опущен к рукам, в которых зажат нож с причудливо вырезанной ручкой. Лезвие вспарывает деревянный брусок, как острая игла – мягкий парафин, и с каждым движением изящных пальцев в заготовке все больше угадывается силуэт девушки в длинном платье. Стружка мягко опадает на стол, следуя за плавным ходом ножа.

– Как знать… – Сабина не в силах оторвать глаз от этого ритмичного скольжения. Она стоит возле окна и опирается бедрами о широкий подоконник, чувствуя, как тянет холодом от промороженных рам. – Быть может, это было признанием в любви, несмотря ни на что, или просто признанием ее права быть такой, какой она рождена, без осуждения и жалости.

– Почему в твоих сказках всегда кто-то умирает? – Тимур берется за стамеску, откладывая в сторону нож, которым, протянув руку, тут же завладевает девушка.

– В жизни всегда кто-то умирает, – рассеянно отвечает она, поднося талантливо выполненную вещицу ближе к лицу и рассматривая линии и изгибы орнамента. – Ты сам украшал?

– Нож? Да, еще давно, когда только учился. А что? – Юноша на миг поднимает голову от поделки, но почти тут же возвращается к работе.

– Просто так. – Сабина наблюдает, как теплый свет настенного бра скользит по крошечному лезвию, и не позволяет своему голосу даже на секунду измениться, выдавая ее волнение. Узор на рукоятке резца слишком похож на тот, что был на присланной неизвестным фотографии мертвого Андрея.

Эта мысль становится еще одной из многих других, похороненных в глубине ее сознания. В конце концов, не это ли часть ее натуры – отвергать то, что несет лишь разочарование?

Однако ей не удается спрятаться от нарастающей внутри маеты. Незадолго до Нового года настает время очередного приезда службы доставки, и в этот раз машина выглядит больше обычного. Двумя крупными мужчинами заведует невысокого роста молоденькая женщина в забавной желтой кепке с черными ушками, бойко раздавая инструкции, в то время как грузчики выгружают пакеты и заносят их в дом.

– Зачем так много? – спрашивает Чиркена Сабина, пока они определяют привезенные продукты в небольшую холодильную комнату, обычно почти не использовавшуюся.

– Это последний завоз в этом сезоне, – отвечает ей мужчина, что-то перебирая в простом белом пакете без опознавательных знаков, но не стремясь достать это наружу. Девушка чувствует слабый укол любопытства.

– Последний?

– Скоро здесь все заметет, дорога в поместье окажется, по сути, заблокированной. Но не волнуйся, нам хватит всего с избытком: я обычно страхуюсь и заказываю больше, чем нужно. Оставь, это тяжелое, – отнимает у нее мужчина большую корзину с фруктами и указывает на двери. – Мне должны были привезти особый габаритный груз, присмотри, пожалуйста, чтобы его не повредили при переноске. Пусть оставят в библиотеке.

Девушка покидает Чиркена в растерянности от его слов, успев, впрочем, заметить перед закрытием дверей, как мужчина достает из того самого белого пакета картонную коробку, похожую на упаковку ампул. Ее в который раз охватывает сожаление: она так и не решилась открыть перед ним происходящее с его сыном. Тому было несколько причин. С одной стороны, Сабина находила неблагоразумным отмахиваться от угроз Тимура, учитывая последние события и ее желание разобраться в происходящем. С другой – в этом она могла себе признаться – ей просто не хватало духу, ведь девушка не могла представить, сколь многое изменится, стоит только ей это сделать. «Еще один день», – говорила она себе, засыпая, но с началом нового утра обещание забывалось, стиралось из памяти, как унесенная морской водой фигура из песка.

Габаритным грузом оказывается обернутая крафт-бумагой картина – Сабина ни за что бы не спутала багетный холст с чем-то другим. Внимательно проследив, чтобы в библиотеку ту доставили в целости и сохранности, и оставшись одна, девушка решается надрезать скрепляющую упаковку перевязь джута. Чиркен ничего не сказал про то, нужно ли вскрывать посылку, но бумага по краям успела где-то промокнуть, поэтому Сабина спешит ее снять, чтобы избежать порчи рамы.

Внутри действительно находится картина. Полотно в широком витом багете изображает красивую молодую женщину, тревожно смотрящую куда-то в сторону от зрителя и держащую в руках надломленный плод граната. В углу картины чадит латунная курильница, а на заднем плане вьется плющ. Сабина узнает работу: «Прозерпина» авторства Россетти.

Звонкий женский смех, раздавшийся откуда-то снаружи, отвлекает ее внимание от холста. Девушка выглядывает в коридор и видит, что у одного из окон передней застыл на коляске Тимур. Сабина неслышно подходит к нему со спины и тоже смотрит в окно. На улице перед домом Чиркен говорит о чем-то с миловидной бригадиршей, и они вместе смеются. На губах женщины играет кокетливая улыбка, она то опускает взгляд, то смотрит на мужчину снизу вверх из-под ресниц. Интерес с ее стороны выглядит очевидным до простодушия, и Чиркен, судя по всему, оказывается не прочь поддержать игру. Сабина подавляет невольный смешок и оборачивается к подопечному, чтобы поделиться наблюдениями, но обрывает себя на полуслове.

В глазах юноши, все так же устремленных на флиртующую пару, горит неподдельная ярость. Зрачки до предела заполняют темную радужку, превращая ее в чернильный провал на бледном лице, губы бескровно сцеплены в одну жесткую линию.

– Тимур, – осторожно зовет его Сабина, и парень переводит на нее тяжелый взгляд. Она может почти физически ощутить это мрачное, скручивающее кожу давление. Ничего не сказав, подопечный разворачивает коляску и исчезает в полумраке своего флигеля. Девушка смотрит ему вслед, не зная, как понимать то, чему только что стала свидетельницей. На кого с такой ненавистью глядел Тимур? На отца… или на женщину, посмевшую с ним заигрывать? Вспоминается видео из театра, где Чиркен точно так же тепло беседовал с Олесей, которая пропала вскоре после этого.

По коже холодным электричеством прокатывается тревожная волна.

* * *

– Прекрасно! – Чиркен придирчиво осматривает картину, полностью освобожденную от крафта и прислоненную к стене. Теплый свет библиотеки загорается на глубоком багрянце граната в руках богини, искристой волной проходится по струнам темных волос, оседает полутонами на складках ее великолепного одеяния. Прозерпина действительно прекрасна, и Сабина с трудом может оторвать от нее свой взор, жадный до этой острой непреходящей красоты.

Однако полотно – всего лишь репродукция, выполненная печатью на холсте. Девушка посвятила много часов изучению картин в поместье, но все они до единой были написаны человеческой рукой.

– Это референс? – высказывает она предположение.

– Верно, – одобрительно кивает Чиркен на ее догадливость и отчего-то проверяет карман брюк. Там он обычно носил связку ключей. – У меня крупный заказ из-за границы. Я никогда не пробовал писать в духе прерафаэлитов, поэтому предпочел иметь перед глазами полноразмерный образец. Чувственность в сочетании с глубокой духовностью, это будет непросто повторить. Тебе знакома история Прозерпины?

Сабина склоняет голову, разглядывая звонкие краски плода в руке изображенной девушки.

– Царь подземного царства похитил ее и принудил стать его женой, а чтобы она не могла скрыться от него, обманом заставил проглотить несколько гранатовых зерен. Прозерпина была вынуждена проводить столько месяцев в году в его царстве, сколько зерен она съела.

Жертва, бегущая от своего преследователя, жаждущая спасителя, но лишенная выбора в ловушке порочного треугольника. Обреченная сама рано или поздно превратиться в жестокого гонителя… Совсем как она.

Пока Сабина смотрит на Прозерпину, мужчина не отрывает взгляда от нее самой. Девушка чувствует его неотрывное внимание на себе, оно легким шелковым покровом гладит кожу, обвивает сердце, распускаясь, как цветок под солнечным светом, потаенным ожиданием чего-то особенного, придуманного однажды во сне, но позабытого за чередой холодных одиноких дней ее жизни.

– Любовь часто бывает подобна ненависти, – наконец произносит он. – Побудешь моей моделью?

Сабина тут же оборачивается.

– Моделью?

– Заказывать натурщицу теперь, когда на носу снежная блокада, не выйдет. Думаю, ты бы идеально подошла на роль Прозерпины.

Девушка переводит взгляд обратно на картину, пытаясь примерить ее образ на себя.

– В детстве ты, наверное, часто бывала моделью для своей мамы? – продолжает Чиркен. – Я интересовался ее работами после знакомства с тобой и нашел много детских портретов.

– Она никогда меня не писала, – тихо отвечает Сабина, все так же не глядя на мужчину.

Чиркен и прежде часто спрашивал ее о детстве, о жизни в приюте и после, и хотя это заставляло старые раны неспокойно и тревожно ныть где-то под горлом, она старалась рассказывать обо всем без утайки, день за днем открывая ему все больше. Единственное, о чем он никогда не задавал вопросов, так это об ее отчиме, словно того никогда не существовало. Сейчас девушка решается заговорить сама, чувствуя потребность объясниться:

– Помню, что, пока я была совсем маленькой, мать еще была ко мне добра. Но я росла, и она становилась все более холодной. Не знаю, было ли тому причиной то, что болезнь постепенно брала над ней верх, или что-то иное. В любом случае она вела себя так, словно меня не существует. Изредка замечала, могла сказать несколько скупых фраз, чтобы я что-то сделала или, напротив, перестала делать. Порой, когда отчим уезжал и его не было несколько дней кряду, садилась за картины и тогда учила меня. Это было единственным временем, когда она говорила со мной почти свободно. Из нее был строгий учитель, но я впитывала эту строгость как самую нежную ласку. Когда же отчим возвращался, все в очередной раз переставало иметь смысл. Это был никчемный и жестокий человек. И почему мать его так беспрекословно слушалась? Я никогда не понимала. Ему всегда было мало чужих страданий, он упивался ими как и без того жирная пиявка, которую вот-вот разорвет, но она продолжает сосать кровь. Он мучил мать почти каждую ночь, а я слушала ее задыхающиеся вскрики и ждала. Потому что, закончив с нею, он шел ко мне. – У Сабины кончается дыхание, и она умолкает, комкая в руках ткань юбки.

Шрамы на теле девушки давно побелели, но иногда их начинало печь, как если бы грубые пальцы продолжали до боли стискивать ее бедра и прижигать кожу на животе окурком сигареты.

Чиркен, на скулах которого после ее рассказа играют желваки, напряженно рассматривает ее, и Сабина не выдерживает, прячет взгляд, чувствуя невольное сожаление, что начала этот разговор. Тогда теплые ладони мягко ложатся на ее лицо, вынуждая посмотреть на мужчину. Ясные глаза смотрят в ее собственные, проникая, кажется, в самую суть, и девушка падает в провалы чужих зрачков, как в глубокий колодец без дна.

– Тогда хорошо, что этот человек мертв. – Губы Чиркена на мгновение изгибает злое выражение, столь непривычное для его мягких черт. Затем руки мужчины опадают, он отворачивается и, чуть помолчав, заговаривает вновь: – Мне знакомы твои чувства. Мою мать звали Ульяной. Не в силах переносить гнета деспотичного отца и выходок старшего брата, она рано ушла из семьи, или, вернее сказать, сбежала в замужество с моим отцом, Керемом. С детства она воспитывала меня жестко, если не жестоко. Считала, что, если мальчику дать хоть немного тепла, он вырастет сущей размазней.

В последних словах его звучит неприкрытая горечь.

– А ваш отец? – спрашивает Сабина, чуть склонив голову. Ее переживания, которые еще несколько секунд назад сдавливали горло плотным комком, бледнеют перед редким моментом, когда Чиркен делится собственными воспоминаниями.

– Он был довольно рационального склада человек и верил, что не стоит лезть в то, в чем не разбираешься. А так как воспитание маленького ребенка полагал делом сугубо женским, то и оставался в стороне, пока я не подрос достаточно, чтобы можно было оторвать меня от матери и начать давать мужскую науку. Правда, матери это не понравилось. Скандалы отец не любил еще больше, чем заниматься не своим делом, так что вскоре он оставил всякие попытки что-либо изменить.

– Вы говорили как-то, что ваши родители…

– Они погибли, верно, – кивает Чиркен, и в этот раз в ровном голосе не мелькает ни застарелой боли, ни даже тени былой тоски. Единственным, что выдает чувства мужчины, становится то, что он, обернувшись, прислоняется к письменному столу, словно пытаясь ощутить опору. – Стали жертвой преступника, который уже давно промышлял грабежами и убийствами. Он расправился с ними, а затем поджег дом. Я оставался ночевать у тетки и узнал обо всем только утром. К тому моменту от нашего семейного гнезда остался только пропахший гарью остов.

Сабина думает о том, как пошутила судьба, раз единственная жена Чиркена тоже сгорела в огне.

– Что стало с преступником? Его нашли?

– Нашли, – скупо отвечает мужчина, а затем качает головой, словно отбрасывая от себя какие-то мысли. Мрачные краски стекают с его лица, как если бы на окрашенный только что холст плеснули растворителем, когда он резко меняет тему. – Так что скажешь? Пусть я не Россетти, но ты же не прочь побыть моей Джейн[3]?

Девушка не настаивает на продолжении разговора. Она тоже не держится за возвращенные со дна памяти переживания и позволяет им оставить ее. Прошлое можно вспоминать, но в нем не нужно жить – этому учит ее Чиркен и это показывает своим примером.

Не в силах противиться изогнувшей мужские губы обаятельной улыбке, Сабина чуть заметно кивает. Все еще непривычное, но уже знакомое чувство щекочет вены, как это теперь бывало во время стрельбы или – пусть и нечасто – в разговоре с Тимуром, когда тому случалось сказать какую-то особенно удачную остроту, что было вполне в его духе.

– Тогда начнем уже завтра, если ты не против. Нужно только примерно определиться с декорациями. – Чиркен подхватывает с кресла разложенные на нем несколько отрезов синей и зеленой ткани и, развернувшись к Сабине, один за другим быстро прикладывает к ее плечу, оценивая лицо девушки на фоне каждого. – Для платья, думаю, лучше взять виридиановый, как в одной из версий картины. Это для драпировки. Что же до граната… Хочется заменить его на что-то другое, чтобы не повторяться во всем. Может, цветок?

Мужчина кажется полностью ушедшим в размышления. Его взгляд, чуть потерявший фокус, направлен будто сквозь девушку, и она от этого вдруг чувствует себя до крайности неуютно. Словно оказалась на кончике мушки и теперь застыла смазанным отражением в глазах охотника.

– Символом Аида одно время почиталось растение асфоделус, – едва слышно произносит она, пытаясь отвлечься от навязчивого ощущения. Чиркен тут же возвращает к ней все свое внимание.

– Хорошая идея, – кивает он, а затем добавляет: – Или лучше взять нарцисс?

Стоит только последнему слову быть произнесенным, как давящая волна поднимается от ставшего саднящим горла до самых глаз Сабины. Образы Маши и Андрея встают перед захлопнувшимися на мгновение в попытке удержать горячую влагу веками.

– Почему нарцисс? – сдавленно спрашивает девушка, поспешно отводя голову к окну и глядя на свое неясное отражение, будто заблудившееся среди игры света и тени. Через стекло она видит, как лицо мужчины на миг искажает свои очертания.

– Прозерпина собирала цветы нарцисса, когда Плутон похитил ее, – объясняет он и, кажется, вновь улыбается. – К тому же нарциссы часто использовали на надгробиях, он выступит как символ перехода юной богини в царство мертвых. Живой цветок сейчас не достать, но нам хватит и засушенного, так даже лучше. Моя бабка вела гербарий, от нее осталась обширная коллекция. Можешь, пожалуйста, поискать, пока я подгоню машину? Нужно перевезти все в мастерскую. Книга где-то на нижних полках, около патефона.

Сабина пытается совладать со сбившимся дыханием. Когда она оборачивается, Чиркен уже покидает библиотеку, оставляя ее одну. Что же, для одних жизнь продолжается, даже когда для другого она навсегда оборвалась. Ей не нужно позволять этому знанию завладевать собой. Цветок – это просто цветок.

Гербарием оказывается большая папка со смонтированными листами. Такая тяжелая и плотная, что Сабине не удается полностью взять ее в руки и приходится сесть на колени прямо на пол возле полки. Обложка затянута коричневым атласом с тисненым орнаментом по корешку и эрзацу. Внутри находятся подложки из желтоватой бумаги, сжатые с двух сторон тонким стеклом, под которым вставлены где одинокие нежные бутоны, а где и целые соцветия. Девушка, к тому времени совершенно успокоившись, с интересом тянет один стеклянный уголок за другим, вчитываясь в оставленные строгим почерком надписи внизу каждой. В основном это краткие описания растений, но часто встречаются комментарии и про их значения на языке цветов.

Наконец она находит нарцисс. За стеклом один-единственный раскрывшийся цветок на коротком стебле, куце сбившийся к краю листа. Свободная часть бумаги шершавая и неровная, с какими-то вмятинами и темными бороздами. Девушка опускает глаза на подпись:

«Narcissus poeticus L. Белые лепестки, привенчик светло-желтый. Три цветка. На древнегреческом – оцепенение».

Три цветка, не один. И на подложке слишком много лишнего места, явно заполненного когда-то другими бутонами. Где же еще два?

Глухая тоска вяжет кровь за грудиной, сворачивается колким шиповником в охваченной спазмом гортани. В руках Маши и на животе Андрея тоже были засушенные цветы. Белые с желтой сердцевиной. Может ли это быть совпадением? Все эти мимолетные знаки, по отдельности не значащие ничего?

– Оцепенение, – шепчет Сабина последнее слово, аккуратно извлекая оставшийся цветок из подложки.

– Гордыня и несбыточные желания, – слышится от двери. Девушка поднимает голову. Тимур наблюдает за ней от дверей, расслабленно опустив руки вдоль коляски, которая теперь смотрится сущим фарсом.

– Прости?

– Это одно из значений нарцисса на языке цветов. – Легкий перебор шин по гладкому дереву знаменует его приближение. Коляска останавливается в нескольких шагах от Сабины. – Почитай на досуге.

– Ты, кажется, сведущ в ботанике. Или в намеках? – Ей неуютно оставаться на полу, но она не желает показывать это перед подопечным и просто отворачивается обратно к книге. Зажатый в ладони нарцисс кажется хрупким и нереальным, как если бы его не существовало вовсе, а в руке она держит лишь воспоминание, въевшееся в подсознание и теперь дразнящее измученный догадками разум.

– Никогда не знаешь, какое знание поможет тебе.

– Как значение цветов может помочь? – вполголоса спрашивает Сабина, проводя пальцем по сухой кромке белоснежного лепестка.

– Через значение передается смысл, который вкладывается в то или иное действие. Как иначе ты узнаешь, что хочет сказать человек, который дарит тебе нарцисс? – В тоне парня звенит беззаботность, но девушка чувствует всем своим существом направленный на нее пытливый взгляд темных глаз.

– Судя по твоим предыдущим словам, он укажет мне на несбыточность моих желаний и эгоизм?

– Или выразит желание владеть тобой единолично и безраздельно, невзирая ни на что. – Голос Тимура падает до полушепота. Почти невесомое прикосновение к своим волосам Сабина ощущает как хлесткий удар, расходящийся волнами по шее и спине, вкручивающийся в заполошно бьющееся сердце. – Нарцисс из легенды был одержим собственным отражением.

Девушка поспешно отстраняется и закрывает гербарий, кое-как возвращая его на прежнее место.

– В итоге его ждал бесславный конец. Продолжая стремиться к образу того, кем был одержим, он погиб, – сухо замечает она.

Слышится тихий смешок.

– Верно. Ты знала, что иногда нарцисс также называют цветком смерти? – Так бы звучала бритвенная кромка ножа, обернутая в мягкий бархат. – Но, думаю, на самом деле его главный посыл сводится не к смерти, а к победе над ней.

– Победа над смертью… – повторяет Сабина почти неслышно, не отрывая взгляда от цветка в своих руках и все еще стоя на коленях. Раздается тихий шорох, и она почти может ощутить силу чужого тела на своей спине – едва-едва, как если бы ее отделяла от парня всего пара миллиметров. Тимур кладет ладони по обе стороны от ее бедер. Его подбородок мягко ложится на ее плечо. Это давление почти сводит ее с ума, и она не смогла бы сказать, что было тому причиной – пробирающее до костей чувство опасности или сладко-острый спазм, рождающий под кожей электричество.

– Ты думала о том, что цветы одного вида могут отличаться в зависимости от места их обитания? Например, эти нарциссы. – Теплая ладонь накрывает пальцы девушки, все еще удерживающие хрупкий стебель, и, на секунду сжав их, отпускает. Вновь шорох, глухой стук, и Сабина знает: Тимура в комнате больше нет.

Девушка поспешно поднимается с колен на подгибающихся от долгого сидения на полу ногах. Она недолго ищет искомое: книг по флористике в коллекции поместья хватает, в основном старых, но обширных и с иллюстрациями.

Цветок в ее руке отличает красная окантовка светло-желтого привенчика. В городских цветочных она такого не встречала, там продавались похожие соцветия, но сердцевина была чистого желтого цвета, без каймы. В справочнике последние указаны как разновидность букетного нарцисса, произраставшего, в том числе, на юге страны, а из гербария она достала нарцисс поэтический, произрастающий, в основном, в южных европейских регионах. Сабина пытается вспомнить, какие именно цветы она видела у мертвой Маши и на фотографии Андрея. Было так много крови, что все казалось красным… Девушка прикрывает глаза, вызывая в памяти образ увиденных сухоцветов, но это оказывается бесполезно, воспоминания рассеивают цвета и формы, не позволяя уловить суть.

Что же Тимур хотел сказать ей, что донести? Или его слова не несли особенного смысла и Сабина теряется в гротеске навеянных тревогой иллюзий?