Визитерами оказываются все те же Лихачев и Гаврилов. Они расположились в комнате, служащей столовой, рассевшись по разным концам обеденного стола. Виз и Ареш двумя столбиками застыли неподалеку от входа, провожая внимательными взглядами каждое их движение, отчего тот же Лихачев явно чувствует себя не в своей тарелке. Появление Сабины мужчины встречают с каким-то недобрым вниманием, а может, ей это только кажется. Впрочем, мысли девушки довольно скоро уходят в сторону, поскольку компанию им составляет еще одна гостья. Не успевает Сабина пересечь порог комнаты, как оказывается в коротких, но крепких объятиях. В нос бьет запах духов «Красная Москва», которыми пользовался только один человек в ее окружении.

– Любовь Григорьевна! – Она какое-то время даже не может понять, чудится ей старшая коллега или та в самом деле приехала к ней. – Почему вы здесь? Что-то случилось?

Тревога вновь поселяется в груди, пока едва слышимая, но уже нашептывающая пугающие идеи. Сабина знает: вскоре ей станет известно то, что не оставит ее в стороне, захлестнет как штормовая волна. Чувствуя, как все внутри начинает тянуть в неприятной маете, она осторожно выворачивается из чужих рук.

Женщина относится к этому с пониманием и торопится отпустить, отступая на шаг. Когда она отвечает, в ее речи появляется незаметное до поры грассирование, обнажающее искреннее переживание:

– Не продохнуть уже от этих «случилось». И до тебя было не дозвониться.

– Госпожа Полонецкая, – вполголоса обращается к ней Лихачев. Он сидит, с натугой выпрямившись, с руками, сложенными перед собой, как у прилежного младшеклассника, изредка бросая опасливый взгляд в сторону псов. – Мы же договаривались: разговоры сначала наши, потом ваши.

Гаврилов посылает Чиркену выразительный взгляд, будто подавая какой-то сигнал. Тот, выдавая свою осведомленность в вопросе, тут же предлагает пожилой женщине составить ему компанию на время, требующееся для главной цели приезда следователей. Правда, предмет будущего разговора все еще остается для девушки неизвестностью. Когда хозяин поместья с гостьей покидают комнату, Сабина обходится без лишних слов:

– Чем обязана вашему визиту?

Она проходит к узкой консоли возле стены и опирается на нее, положив обе ладони на матовую поверхность столешницы. Пальцы чувствуют гладкое дерево, быстро напитывающееся теплом ее кожи. Оба пса трусят к ней и укладываются у ее ног, положив морды на скрещенные лапы и продолжая посматривать на мужчин.

– У нас есть к вам несколько вопросов. Где вы были ночью с пятницы на субботу в период с одиннадцати до часа? – первым в беседу вступает Лихачев.

Девушке слышится в его вопросе чуть ли не угроза. Она усилием воли подавляет в себе импульсивное желание обхватить плечи руками и заставляет тело оставаться расслабленным. Следователь ведет речь о ночи, когда она обнаружила, что осталась в поместье одна, а затем волею случая разоблачила обман Тимура. Но с чего бы Лихачеву спрашивать о таком?

Нет, есть что-то еще.

Отсюда тени на лице Любови Григорьевны, сумрачный вид Чиркена и полный подозрения взгляд Гаврилова, который не проронил ни слова с момента, как она зашла в столовую.

– Я была здесь, – просто отвечает Сабина. Она чувствует, как отличается разговор от того, который имел место быть несколькими месяцами ранее, когда ей довелось давать показания как свидетельнице убийства Маши. Что-то в самом воздухе, в положении рук и наклоне головы у обоих мужчин ластится к чувствам, рождает присутствие опасности. Девушка проваливается в беспокойную глубину мыслей.

– Кто-то может это подтвердить? – продолжает мужчина, не сводя с нее своих рыбьих глаз.

Александр тоже рассматривает ее. Его неприязнь, кажется, разросшаяся больше прежнего, сочится сквозь кожу, застывает между ними запахом горечи.

«А они здесь – нежеланные гости», – звучат в голове Сабины слова Чиркена, и девушка берет себя в руки.

– Могу я все же узнать, в чем дело? – Прочистив горло, она выпрямляется и, обойдя стол, усаживается за него, положив локти по бокам от себя, чтобы ощутить хоть какую-то опору. Вовремя, потому что то, что Сабина слышит дальше, заставляет ее руки и ноги резко наполниться слабостью.

– Был найден мертвым еще один ваш коллега.

Всполох дурного предчувствия слепит глаза, заставляя закрыть их.

– Кто?

– Ланской Андрей.

Сабина с еще большей силой смыкает веки, чтобы создать для себя хотя бы иллюзию контроля над захлестнувшей шею удавкой из ошеломления и надвигающегося осознания чего-то большого, пугающего.

– У вас с ним был конфликт, когда вы приезжали в управление, – подает голос Александр. – В тот же день его обнаружили мертвым в собственном доме.

Она не вслушивается в смысл его слов, но он все равно зудит в ее сознании тупой ноющей болью от расчесанной до крови ссадины.

– Как? – Это все, на что хватает ее дыхания, прежде чем Сабина чувствует в легких сосущую пустоту.

И вновь ответ приходит со стороны Гаврилова:

– Множественные ножевые.

«Резная рукоятка совершенно не выглядит чужеродно, как если бы всегда была частью уже мертвого тела. Лезвие погружено глубоко в страдавшую разлагающуюся плоть».

Разве не удивительно, что сразу, как только жизнь покидает человека, тысячи микроорганизмов начинают пожирать его?

«Нет, Сабина, ты думаешь не о том», – пытается она сосредоточиться, возвращая внимание к людям рядом с собой. Живым людям.

– Я больше не возвращалась в город после того раза. – Девушка отвечает на предыдущий вопрос, говорит как по писаному, в то время как разум продолжает задавать вопросы и не находить ответов. – Мы с моим работодателем сразу после инцидента отправились сюда и еще затемно были в поместье. С тех пор я его не покидала.

Она обращает взгляд к Александру, пытаясь понять, какие мысли бродят в его голове сейчас, когда он смотрит на нее с этой выкручивающей кости подозрительностью. Решается спросить о том, что не дает покоя:

– Почему вы здесь?

Отправиться за много километров от города, чтобы допросить ее, просто из-за того, что у них с Андреем была стычка накануне его смерти? Быть может, при других обстоятельствах кто-то и отрабатывал бы одну версию за другой, откидывая их как снятую шелуху в попытке добраться до сердцевины, и она стала бы одним из таких отброшенных за ненадобностью слоев… Но не теперь. Должно быть что-то еще. Ответ Гаврилова это подтверждает:

– На животе убитого была надпись: «Сабина».

Фокус зрения Сабины на мгновение плывет, размывая облик следователей, комнату, оставляя перед глазами только переплетения света и тени. Она медленно моргает, пытаясь вытолкнуть из сознания кровавый образ ее имени на мертвой коже.

– Снова? – еле слышно роняет она, пытаясь сделать новый, свободный от давящих тисков вдох.

– Почерк убийства повторен до мелочей, но кое-что отличается. У каждого убитого было особое увечье.

– Саша, – вполголоса обращается к напарнику Лихачев с неясным предупреждением. – Нам не следует…

– Мария незадолго до смерти принялась злословить, настраивая против тебя пациентов и коллег. Убийца лишил ее языка, – не слыша его и отставив вежливость, продолжает Гаврилов с каким-то извращенным удовольствием, не отрывая крючьев глаз от лица девушки, выискивая малейший мышечный спазм, дрожь, эмоцию, которые дали бы ему знать о ней то, что он ищет. Лихачев трет ладонями лицо и устало смотрит на напарника, вошедшего в какой-то злой исступленный раж. – У Ланского раздроблена кисть, а ведь десятью часами ранее у вас с ним случилась драка, в которой тебе досталось, пусть и в запале. И обоих вскоре находят мертвыми, подписанных твоим именем…

Его речь прерывается громким угрожающим рычанием. Виз поднимается, чуть сотрясаясь от внутренней дрожи и оскалив блестящие от слюны зубы. Следом за ним садится и Ареш, он не издает ни звука, но смотрит на Гаврилова недобро и склоняет лобастую морду книзу. Собаки выглядят так, словно вот-вот готовы напасть.

– Нельзя, – тихо, но твердо говорит Сабина, и Виз умолкает, продолжая, однако, сверлить черными провалами глаз Александра. Тот смотрит на пса почти с недоумением, будто только что вспомнив о его присутствии в комнате.

– Можно вывести животных в другую комнату? – раздраженно бросает он.

В ответ со стороны кухни доносится какой-то грохот. Гаврилов переглядывается с Лихачевым, и тот выходит за дверь. Мимо псов мужчина проходит с видимой настороженностью и почти полубоком, не рискуя поворачиваться к ним спиной. Вскоре слышится, как он беседует о чем-то с Чиркеном за стенкой.

Рассказанное Александром ворочается внутри, пытается принять форму, уложиться в пределы объяснимого, понятного, но в итоге лишь комкается в безобразную кучу из обрывков воспоминаний. Сознание ускользает от ужасных образов и сосредотачивается на самой далекой от смерти мысли.

– Я не знала про Машу, – бормочет Сабина, опуская глаза в пол. Она догадывалась, что все трио относилось к ней с настороженностью, но никогда не думала, что возможная скрытая неприязнь была выражена таким образом. Девушка замечала последний месяц работы в больнице, что некоторые пациенты относились к ней с предубеждением, даже просили ей замену, но и подумать не могла, что за этим стоят сплетни, распускаемые коллегой. Зубы сводит, становится неприятно, но это все равно лучше, чем продолжать думать о конце еще одного человека, которого она знала.

– Ты же не станешь утверждать, что твое имя на распоротом животе этих двоих – просто случайность? – Рот Гаврилова разламывается в некрасивой усмешке. – Знаешь, что я понял за годы работы следователем? Люди не меняются. Так может, и ты не оставила старые повадки? Попробовав однажды, вошла во вкус?

Намек звучит настолько откровенно, что голова Сабины начинает кружиться. Она не хочет верить в то, что мужчина мог произнести это. Только не он.

– О чем вы? – Губы еле размыкаются, чтобы протолкнуть сквозь них жалящий все ее нутро вопрос.

– Брось строить из себя невинность. Тебе не идет. – Глаза Гаврилова темнеют от сдерживаемых эмоций.

Вначале она думает, что ослышалась, что не было этих отравленных, совершенно невозможных слов, но затем злость внутри Сабины перерождается в отчаянное бессилие, разбивающееся дрожью в кончиках пальцев.

– Да за что вы меня так презираете? – Сил говорить почти не остается. – Много лет назад, когда вы резко оборвали со мной все связи, я решила, что вы передумали брать надо мной опеку, потому что испугались ответственности или просто были не готовы менять свою жизнь. Но причина ведь в другом?

Какое-то время совсем ничего не слышно. Гаврилов молчит. Только где-то за пределами комнаты слышатся чужие переговоры, и этот отзвук настоящей жизни – ее жизни – возвращает ее к ясному сознанию.

– Ты живое напоминание мне о совершенной мной ошибке. Расплачиваться за которую пришлось твоей матери, по сей день отбывающей наказание за преступление, которого она не совершала, – тихо начинает мужчина, и Сабина знает, что не хочет слышать то, что он скажет дальше. Ей кажется, что вместе с каждым словом дыхание навсегда покидает ее, что легкие вот-вот съежатся, как тонкая пластмасса на морозе. Нужно просто заткнуть уши, встать и выбежать туда, наружу, где ее встретит теплая забота Чиркена. Однако она не может шевельнуть даже рукой. – Заседание по пересмотру дела, помнишь? Твой взгляд на Марину… В нем не было любви или страха. Нет. Там было мстительное удовлетворение тем, что видишь мать за решеткой. Все случилось так, как тебе того хотелось. Марина Шолох не убивала своего мужа. Эта женщина не способна на убийство. Но перед тобой она была виновна в гораздо большем, ведь раз за разом оставляла тебя одну, когда ты просила ее защиты. Ты считала, что твоя мать заслуживает не меньшего наказания, чем твой отчим. За то, что лишила тебя выбора и обрекла на такое существование. За то, что тебе пришлось сделать то, что ты сделала, лишь бы прекратить жизнь вместе с мучителем.

Мужчина коротко выдыхает, обрывая свою неистовую филиппику и останавливая себя от порыва добавить что-то еще. Девушка закрывает глаза, не в силах переносить чужого присутствия, пытаясь удержать себя от чувства, пережимающего горло железной проволокой. Оно захватывает ее отвратительной слабостью в пальцах и холодом в животе. В ладонь тычется влажный нос, и она, не задумываясь, кладет руку на теплую шерсть. Виз. Такой чуткий, такой внимательный. Почему люди не могут всегда быть такими? Зачем им мучить других людей?

– Я понял все слишком поздно и не нашел в себе смелости признаться в этом открыто, – через силу продолжает Александр. – Когда я пришел к твоей матери, она умоляла меня оставить все как есть. Я выполнил ее просьбу, но оставил практику и ушел из профессии. Больше не чувствовал за собой права этим заниматься.

Слова падают кусками гранита, тяжелые, съедающие пространство между ними, превращающие его в тонкую линию стеклянной перегородки. Совсем как в комнате свиданий…

– Знаете, что происходит с живым существом, когда оно оказывается в невыносимых для себя условиях? – Голос Сабины звучит для нее словно бы со стороны, неожиданно спокойный, лишенный и капли алого яда, напитывающего мысли и будоражащего память скользкой пеленой. – Сначала его тело испытывает сильнейший стресс. Клетки, органы – все принимается работать на пределе своих возможностей. Но если эти невыносимые условия все длятся и длятся и нет им конца, то организм начинает меняться. Ему необходимо приобрести какое-то новое качество, чтобы приспособиться, и для этого он пробуждает прежде спящие гены. Те, которые обеспечат его выживание.

Девушка переводит отсутствующий взгляд к окну, за которым вновь начал идти снег, оседающий на оборванных серых ветках кустарника, елозящих по оконному стеклу как стрелка метронома.

– Вы заблуждаетесь, думая, что знаете все обо мне и понимаете мою мать. – Сабина почти шепчет. – Она хотела выжить не меньше меня.

– Так я ошибся? – Ей слышится сомнение в чужом голосе, но это больше не имеет значения.

Девушка молча поднимается из-за стола, давая понять, что не намерена продолжать беседу. Он не тот человек, которому она дала бы ответ. Уже не тот.

Псы встают по обе стороны от нее, опустив хвосты и наклонив лобастые морды, будто готовясь в любое мгновение атаковать пришлого гостя. Но Александр по-прежнему не замечает исходящей от них угрозы – или делает вид.

– Что я знаю и понимаю сейчас – так это то, что мне необходимо найти убийцу, – прилетает в спину, когда Сабина оказывается уже у дверей. – Я это сделаю рано или поздно. И если я обнаружу еще хоть что-то, что укажет на тебя, будь уверена: в этот раз не стану колебаться.

Слова его звучат как пощечина.

Напряжение обрывается отворившейся дверью, когда в комнату возвращается Лихачев. За ним следует Чиркен. Он мимолетно смотрит на Александра, но его глаза не задерживаются на нем, почти сразу обращаясь к девушке.

– Вы уже закончили?

Она кивает, чувствуя, как приближается к грани того, что способна была еще выдержать. Чиркен ловит ее блуждающий взгляд и подходит ближе, придерживая ее за плечо.

– Вы подтверждаете, что в ночь с восьмого на девятое декабря ваша работница присутствовала здесь и никуда не выезжала? – спрашивает его Александр, даже не думая скрывать раздражения, оборачивающего его голос треском.

Чиркен встречает чужое недовольство с непоколебимостью скалы, о которую разбивается разыгравшийся прибой, хотя Сабина ощущает усилившуюся хватку на своей коже.

– Мы все были здесь той ночью, – мягко отвечает он следователю, но за мягкостью слышится отзвук закаленного в горне металла. – Каждый может в этом поручиться, не так ли, дорогая Сабина?

– Так, – тенью отзывается девушка. Она смотрит за его спину, где в проходе застыл недвижимо Тимур, сидя в развернутой к коридору коляске. Их взгляды сцепляются как две петли на кончике вязальных спиц – стоит потянуть за одну, и узор распустится, прекратит свое мимолетное существование.

Ее подопечный следил за Андреем в ночь убийства, как и за ней многими месяцами ранее. Тимура не было в поместье, и он приехал только под утро. Значит ли это хоть что-то? Каким бы ни был ответ, она только что собственнолично обеспечила его алиби.

Стоит ей открыть рот и рассказать об этом – все закончится. Для нее. Поэтому она молчит и продолжает смотреть в темные глаза, и антрацитовый блеск их рождает у нее в душе очередное томительное чувство, беспокойное, как вспененная берегом волна.

* * *

Любовь Григорьевна ждет ее снаружи дома, на крыльце, сцепив руки на груди. Узловатые, скованные артритом пальцы без перчаток покраснели, но женщина, кажется, совсем не замечает холода.

– Не задерживайтесь, – предупреждает ее Лихачев, пока они с не проронившим больше ни слова Гавриловым проходят мимо к машинам. Александр сразу садится в свой седан. Покрышки визгливо проходятся по замерзшей земле, когда он стремительно разворачивается и отъезжает. Лихачев, закрыв одну ладонь другой, прикуривает сигарету, провожая напарника прищуренным взглядом, в котором досада мешается с пониманием.

– Давай пройдемся, – предлагает старшая медсестра. Сабина кивает и, быстро вернувшись в дом, надевает куртку, захватив и перчатки. Повернувшись, чтобы выходить, видит, что в дверях, ведущих в библиотеку, стоит, наблюдая за ее сборами, Чиркен.

– Гости еще не уехали? – спрашивает он, чуть склонив голову к плечу. Одной рукой он держится за косяк, словно удерживая себя от того, чтобы сделать шаг вперед, к ней навстречу. Выглядит мужчина при этом немного взволнованно.

– Один остался, он отвезет мою коллегу, – объясняет девушка, привычно поддергивая рукава. – Мы с ней немного прогуляемся, давно не виделись. Вы не против?

– Конечно, идите. Я пока займу господина следователя беседой и, быть может, ароматной сигарой. Судя по всему, он будет не против. – На губах Чиркена появляется легкая улыбка, хотя в лице все еще отпечатывается беспокойство. Сабина замирает, рассматривая его, но, встретив вопрошающий взгляд, торопится уйти. Ей становится не по себе, однако найти объяснение охватившему ее предчувствию трудно. А быть может, ей и не хочется его искать, ведь это грозит уничтожить те крупицы спокойствия, что у нее еще остаются.

На улице она отдает захваченные с собой перчатки Любови Григорьевне.

– Наденьте, а то пальцы потом будут болеть.

Они проходят несколько сотен метров от дома в молчании. Женщина идет медленно, рассматривая перчатки Сабины на своих руках как что-то совершенно незнакомое. Затем вдруг останавливается, поворачивается к ней и вновь сжимает ее в объятиях, быстро отпуская. Когда она отстраняется, Сабина видит в ее глазах влажную пелену.

– Что же вы? – растерянно шепчет девушка. Поведение старшей приятельницы ее обескуражило. Та качает головой и быстро утирает покрасневшие веки кусочком шали, высунутой из-под дубленки.

– Знаю, что не самый близкий тебе человек, – порывисто начинает она, протягивая руки и беря Сабину за самые кончики укрытых длинными рукавами парки пальцев. – Но, пожалуйста, заботься не только о других, но и о себе. Ты совсем этого не делаешь. Все эти годы, что тебя знаю, как будто не жизнь живешь, а повинность отбываешь. Если что-то не так – не молчи, не терпи до последнего.

Сабина чувствует, как прогорклый ком внутри, поселившийся в ней несколько дней назад, немного уменьшается. Глазам на секунду становится горячо и тут же холодно.

– Хорошо. – Она отступает от женщины и нервно проходится пальцами по длинной косе, решаясь. – На самом деле у меня есть просьба к вам.

Любовь Григорьевна чуть хмурится, но кивает, показывая, что слушает.

– Мне бы хотелось поговорить с женщинами, которые работали здесь раньше, но у меня нет их контактов. Спросить Чиркена по некоторым причинам не могу, к тому же это, скорее всего, не даст результата. Он пытался с ними связаться, и безуспешно. Знаю только, что двух нанимали в частных агентствах в городе, а третья, Валентина, приезжала с соседнего областного центра.

Старшая коллега в задумчивости прихватывает губу, глядя куда-то в сторону.

– Ты рассказывала, помню. Они быстро уволились из-за конфликтов с сыном хозяина дома?

– Да, и больше на связь не выходили. Я подумала, может, вы сможете в этом помочь? Вы же много где работали.

– Не вопрос, попробую пробить у своих знакомых, – обещает женщина, а затем добавляет: – Может, тебе тоже вернуться в город и куда-нибудь в агентство перейти?

Вопрос застает Сабину врасплох. До этого Любовь Григорьевна всячески поддерживала ее в том, чтобы принять предложение Чиркена о работе. Неужели что-то изменилось?

– У меня пока есть работа, – осторожно замечает она, наблюдая за тем, как лицо приятельницы прорезают тревожные морщины.

– Я раньше здесь никогда не бывала, поэтому в байки не верила, тем более что суеверной меня не назовешь. Но сейчас прямо жуть находит… – Женщина мнется, а затем чуть слышно бормочет: – Одним словом, Чертова гора.

Девушке сначала кажется, что она ослышалась:

– Как вы сказали?

Любовь Григорьевна обхватывает себя руками за плечи и бросает сумрачный взгляд за плечо, где высится в отдалении нарядная ротонда.

– Это происходит в городе не впервые. Я была еще школьницей, но хорошо помню. Дело было в семидесятых, выдалось несколько неурожайных лет подряд, многие семьи в округе тогда голодали, и мужчины шли на промысел в местные леса. Вот только некоторые так и не возвращались, гинули где-то. Дошло до того, что каждую неделю-две могли недосчитаться товарища. Потом все резко прекратилось, но дурная слава у возвышенности еще с десяток лет оставалась, городские ее прозвали Чертовой горой. А никого из пропавших так и не нашли. Не знаю, может, та старая история так давит, но отсюда поскорее сбежать хочется. Не представляю, как ты здесь живешь.

Сабина словно впервые смотрит на дом, оставшийся позади, старый, но все еще крепкий; окружавшие его деревья, укрытые первым снегом; небо, серо-белое, стеклярусное от укрывавших его низких облаков. Услышанное хочется обдумать. В списке Тимура было это название «Чертова гора», и дата совпадала.

– Сколько пропавших тогда было? – спрашивает она.

– Точной цифры не помню, но больше двух десятков.

В записях Тимура значилось двадцать три. Получается, на том листе действительно были указаны погибшие люди.

Нет, не просто погибшие – убитые.

В том, что ее подопечный по какой-то причине увлекся мрачной историей здешних мест, нет чего-то необычного. Возможно, ей бы тоже было интересно узнать о собственном доме разные легенды, если бы они существовали. Однако вкупе с открывшимися девушке в последние дни секретами этот интерес кажется отчего-то недобрым и несущим знамение беды. Что же касается самого поместья и ее места в нем…

Сабина оборачивается обратно к Любови Григорьевне, и едва заметная улыбка изгибает уголки ее рта. Возможно, то, что она скажет, и странно после всего рассказанного женщиной.

– Знаете, именно здесь я чувствую себя как дома.

* * *

Чиркен любезно предлагает гостям остаться на обед, но оба, кажется, стремятся поскорее покинуть поместье Пашуковых. Уезжая и увозя Любовь Григорьевну, Лихачев выглядит как человек, поглощенный какими-то сомнениями. На прощание они с хозяином дома обмениваются взглядами, смысл которых остается Сабиной непонятым.

– Вот и все, – говорит Чиркен, освобождая ее от куртки, когда они уже были в передней. – Как ты? Эти господа не слишком тебе досаждали?

– Это их работа, – устало улыбается Сабина. – Простите, что принесла вам столько неудобства.

– Ни о каком неудобстве и речи быть не может. Я рад, что тебе не пришлось проживать это в одиночку, – с чувством отзывается мужчина и берет ее под руку. Теплое прикосновение успокаивает болезненно острые мысли.

Чтобы окончательно от них отвлечься, девушка вызывается помочь Чиркену в приготовлении обеда. Позже они сидят за одним столом, наслаждаясь едой и беседой, и кажется, так будет всегда: беззаботно и спокойно, как в самых лучших историях о дружных семьях и счастливых днях. Однако Сабина знает, что это лишь мгновение, которое найдет свой закономерный конец, а значит, наступит время для оставленных в стороне переживаний и темных подозрений.

Вестником этого времени становится Тимур, который с самого отъезда Гаврилова показывается из комнаты только на ужин, проведенный им в угрюмом молчании. Как только они с подопечным оказываются у него в комнате, Сабина некоторое время стоит, прижавшись лбом к двери. Обернувшись, вздрагивает: парень успевает оставить коляску и неслышно приблизиться и теперь возвышается над ней на добрую голову. Их разделяет всего десяток сантиметров, и девушка может ощутить сладковато-пряный запах, исходящий от его волос и кожи.

Впервые за день Тимур подает голос, и тот стелется мягкой волной, которая могла убаюкать все ее тревоги, если бы не смысл произнесенных слов:

– Ваш разговор со следователем оказался занятным.

Сабина по пытливому блеску темных глаз сразу понимает, какую именно часть разговора он имеет в виду.

– Слишком тонкие эти стены или твой слух?

Юноша тихо смеется, и этот смех мурашками пробегает по ее спине.

– И то и другое, пожалуй. Так о чем он говорил?

– Об убийстве, – сухо отвечает девушка, пытаясь обойти его, но парень выставляет вперед обе руки, заключая ее в ловушку.

– Мне показалось, о нескольких убийствах. То, что он говорил о тебе, правда?

Сабина на секунду прикрывает глаза, откидывая голову на дверь, словно получая короткую передышку.

– Ты неоткровенен, а я должна?

Юноша наклоняется к ней еще ближе, прохладная гладкая щека легко касается ее собственной. Его запах дурманит сознание, становясь в какой-то момент почти невыносимым.

– Я могу быть откровенным, – шепчет Тимур ей на ухо. – Для тебя. Только не уверен, что тебе понравится.

Шелестящий звук вкручивается куда-то в самую глубь тела, рождая болезненную дрожь в животе.

Она тяжело сглатывает, пытаясь вернуть себе самоконтроль, но он расползается, как рыхлый снег в нагретых ладонях.

Воспоминания крутятся в голове адской каруселью, где все залито алым и пропитано смрадом. Вдруг Сабину охватывает неистовое желание рассказать все, излить накопленную боль и обиду, как грязное мутное масло, в котором ее мать когда-то разбавляла свои краски.

Тимур смотрит на нее из-под опущенных ресниц, и она не знает, какое выражение они скрывают.

– Следак убежден, что ты убила своего отчима, а люди, которых ты знала и которые нанесли тебе обиду, умерли с лезвием в животе и твоим именем на теле. У тебя же даже нет надежного алиби. Его подозрения понятны. – Последняя его фраза звучит почти издевкой для нее, но юноша остается серьезен. – Ты ненавидела ее? Мать?

Вопрос давит ей под дых, заставляя на несколько секунд задержать дыхание.

– Ты не спросишь, правда ли то, что это я убила?

– А ты хочешь, чтобы я спросил?

Тимур отрывает одну руку от двери, на которую продолжал опираться, и легкой лаской проводит по ее лицу, очерчивая линию скулы и подбородка. Прикосновение ударяет кожу Сабины электрическим током, она смотрит в мерцающие в приглушенном свете комнаты черные глаза и вновь теряется в собственном отражении. А парень продолжает, будто бы не замечая ее реакции:

– Есть такое растение – фикус-душитель. Его семена попадают на другое дерево, где и прорастают сквозь трещины в коре. По стволу носителя начинают спускаться воздушные корни. – Его пальцы скользят по ее шее почти невесомо, посылая сонм болезненно-сладких искр по всему телу. – Достигая земли, разрастаются, в конце концов образуя вокруг него сплошной панцирь. В этой получившейся клетке дерево-носитель постепенно гибнет, и на его месте остается только полая оболочка из фикуса.

Тимур рассеянно улыбается, спускаясь еще ниже и выводя узоры уже на ее ключице. Девушка чувствует, как почти задыхается от охвативших ее ощущений, незнакомых и поглощающих всю волю к сопротивлению.

– Как знать, может, ты уже заражена? – Слова жидким свинцом заполняют ее легкие, запечатывают губы горячим воском. – Или фикус-душитель на самом деле ты сама?

Собравшись, Сабина упирается обеими ладонями в грудь парня и отталкивает его от себя. Тот безропотно отходит от нее на пару шагов.

– Как давно ты начал ходить? – Она спрашивает почти с вызовом.

– Какое-то время. У меня были причины подняться на ноги как можно раньше. – Губы Тимура кривит легкая ухмылка, впрочем быстро стекающая с лица после очередного ее вопроса:

– Почему ты скрываешься от отца?

Он какое-то время сверлит ее нечитаемым взглядом, рассматривая, как неизвестного доселе зверя, но все же отвечает:

– Потому что, узнай он, может предпочесть на самом деле вернуть меня в инвалидное кресло. Чтобы я не мог покидать это место.

– Для чего ему это нужно? – Сабина пытается увязать сказанное с тем, что она уже знает. Упоминание юношей карцера днем ранее тоже наводит на размышления. Неужели дело было в той самой психической нестабильности, о которой с самого начала предупреждал ее Чиркен? Мог ли отец удерживать нездорового сына силой, чтобы он не навредил себе? Или дело было совсем в ином?

– А ты подумай. И в самом деле – для чего? Он хочет видеть меня на поводке, встающим в позу «смирно» по его команде. Прямо как его любимые псины, – добавляет парень сквозь зубы.

– Где ты был в ту ночь? – Она не может удержаться от того, чтобы спросить, хотя все внутри протестует.

Улыбка вновь поселяется на прекрасном лице.

– А что? Тебе интересно? Не скажу. Ты пока не готова услышать правду.

– Почему ты просто не расскажешь? – Сабина начинает чувствовать все большее раздражение. – К чему эти намеки, которые я все равно не понимаю?

Юноша скучнеет и отводит взгляд к окну, в стекле которого живут их с девушкой силуэты, будто наблюдать за отражением ему интереснее того, чтобы смотреть на живого человека.

– Ты слишком похожа на отца, – наконец произносит он почти неслышно. – И предана ему больше, чем предана мне. Пока, по крайней мере. Когда это изменится, я выложу перед тобой все как есть. А до той поры – наблюдай и думай.

* * *

Оказавшись в своей комнате, Сабина без сил падает прямо на застеленную постель, утыкаясь лицом в подушку. Она не может заставить себя даже раздеться, такое опустошение охватывает все ее существо. Конечности кажутся тяжелыми и будто не принадлежащими ей, потерявшими всякую связь с остальным телом, которое ощущается как одна большая неповоротливая туча, готовая разразиться разрядами скопившегося электричества, стоит лишь столкнуться с тем, что раскачает внутренний маятник напряжения еще больше.

Девушка переворачивается на спину, и в этот момент ей в бедро утыкается что-то под одеялом. Не сразу, но она вспоминает, что оставила в кровати телефон, когда Чиркен поднялся к ней, чтобы сообщить о приезде следователей, и резко садится, спеша достать смартфон из-под вороха мягкого хлопка.

Оставшиеся изображения, скачанные с карты памяти Тимура, действительно оказываются фотографиями газетной подшивки. Вот только стоит Сабине разобрать, что на них запечатлено, как сердце пропускает удар, а в животе начинает мерзко тянуть.

«Нож вместо мастихина: жестокая расправа над директором первой школы»

«Этюд в багровых тонах в семье городской легенды»

«Шолох навела шорох! Удастся ли убийце остаться безнаказанной?»

«Апелляция отклонена – город может спать спокойно»

Заголовки щерятся на нее злой игрой слов. Каждую статью, вышедшую под ними, она в свое время находила и читала, раз за разом переживая воспоминания о том дне, когда для нее все изменилось. Она не понимала лишь, как может кто-то – пусть и журналист, для которого это работа, – относиться к смерти так необдуманно, со всполохами злорадства и едкой насмешкой над той, что была обвинена не просто в каком-то преступлении, а в высшей его форме – в убийстве.

«Разве не должны все эти люди ее бояться? – думала маленькая Сабина, затем Сабина, ставшая старше. – Или хотя бы испытывать опаску? Воспринимать всерьез…»

Но казалось, никто не воспринимал всерьез невысокую, худую до изнеможения женщину, даже если она и была убийцей. Ее презирали, ее осуждали. Изредка попадались те, кто пытался робко найти ей оправдание и жалел, но и тогда эти люди смотрели на осужденную с высоты собственной жизни, лишенной мучительного выбора, приводящего на самый край человечности.

Внутри закручивается темная воронка из необъятных, каких-то совершенно невозможных, чтобы появиться вместе, чувств. Какое-то неспокойное ощущение не отпускает ее, давит на сознание, вынуждая рассматривать фотографии вновь и вновь.

В другом случае интерес Тимура к ее прошлому не принес бы радости, но и особого удивления тоже. Если бы в ее доме появился человек со скандальной историей, она, скорее всего, с неменьшей скрупулезностью захотела бы узнать про него все. Но сейчас все иначе. Фотографии имели названием зашифрованную дату, когда они были сделаны, и шли в порядке убывания. Изображения газет находились в самом конце – они, как и фотографии Сабины, были сделаны задолго до начала ее работы в поместье.

Холодная дрожь, проскользнувшая по позвоночнику, заставляет ее прижать колени к груди, обхватить их побелевшими ладонями с зажатым в них телефоном.

Чиркен, приезжавший в больницу для визита к ее матери, осужденной за убийство, из-за чего у той случается срыв. Тимур, следивший за Сабиной исподтишка и вызнавший неприятные детали ее прошлого, незаметно покидающий дом по ночам и снимающий на видео человека, которого убивают в тот же вечер. Не стоит забывать и о пропавшей Олесе, которая тоже оказалась запечатлена подопечным на камеру.

Ей кажется, что все, что она знала об этом месте, этих людях, искажается как стекло в окуляре калейдоскопа, преломляя линии, извращая знакомые лица в страшные маски. Появляется ощущение, будто она только что прошлась по острому краю обрыва и узнала об этом только сейчас.

«Это и твой дом».

Да, она чувствует себя именно так здесь, в этом оторванном от всего остального мира поместье, рядом с этими правильно-неправильными людьми, которые стали ближе некуда, прилипли, как тлеющая одежда к обгоревшей коже, так, что отодрать теперь можно только с кровью и плотью. Не было ни единого дня, чтобы осуждение касалось ее взгляда и слуха, чтобы она вспоминала о том, что одинока, а именно одинокой она и была все те годы, проведенные не человеком – именем на губах посторонних. Тем невыносимей для нее знать, что с ней нечестны, что за всем этим принятием может быть обман, игра, где правила неясны и каждый шаг хрупок. Потому так и старается девушка скорее понять, в какую паутину недомолвок и лжи ей довелось попасть, чтобы увериться в том, что может больше не бояться, не спрашивать у самой себя разрешение на вдох и выдох, не видеть в тени чужих секретов абрисы подступающей угрозы.

Но угроза есть. Ее мрачным эхом звучат несказанные слова, незначительные мелочи, которые складываются воедино, как рассыпанные капли ртути, невинные на первый взгляд, но стоит только до них дотронуться – и тебя коснется острая грань смертельного помешательства.

В мессенджер приходит сообщение. Чувствуя себя затянутой в тенета жуткого дежавю, Сабина не спешит открывать его. Вместо этого она долго смотрит на высветившееся имя в названии чата. У нее сохранены телефоны всех ее коллег, и Андрей не был исключением.

Она уже знает, что увидит. Такое же самоуничтожающееся фото, что и в прошлый раз. Но все же открывает полученный файл – просто не может иначе, как если бы ее рука действовала сама по себе, в отрыве от блуждающего сознания, исполняя волю кого-то еще, когда нажимает на загорающийся экран.

Зажмурившись, Сабина мотает головой, словно бы это помогло развеять жуткий морок, путающий мысли. Эмоций становится так много, что они сворачиваются одним неряшливым комом грязного белья, на котором застыли коричневые пятна крови.

Андрей запечатлен лежащим в постели. Его шея изогнута под неестественным углом, и глаз не видно, только задранный к верху подбородок. Одной рукой, кисть которой превращена в сплошную истерзанную плоть с белеющими остовами костей, он тянется к беззащитному горлу, на котором вьются резные надписи. Фотография сделана в приглушенном неярком свете, и девушка может разобрать среди них только одно слово: «отец».

А ведь Андрей должен был стать отцом, если бы кровавый интерес убийцы не оставил его горевать по погибшей невесте. Знал ли душегуб об этом?

Сабина уверена, что знал. Он смеялся над людьми. Считал себя выше всех прочих. Она чувствует это в каждом его пронизанном высокомерием движении, вдавившем в кожу убитых тел росчерки. И как завершение чудовищного замысла собственного превосходства – сухой цветок нарцисса, на этот раз оставленный лежать прямо над рукоятью воткнутого в солнечное сплетение ножа.

Под цветком темнеют грязным багрянцем буквы ее имени.