В тот день снегопад, не успокаивавшийся всю ночь и утро, стихает лишь под вечер. Беспокойная стихия успевает укрыть поместье белой пеленой, и Чиркен выходит с лопатой, чтобы хоть немного расчистить дворик. Сабина составляет ему компанию и наблюдает с крыльца, как в свете садовых ламп резвятся в сугробах Виз и Ареш, облепленные снегом и оттого похожие на снежные скульптуры, созданные чьей-то небрежной рукой. Но что-то происходит, и псы прерывают игру, а затем разворачиваются в сторону подъездной дороги, застывая без движения, как механические игрушки с закончившимся заводом. Ареш подает голос и вновь замирает.

Чиркен втыкает лопату в землю и трет затянутой в перчатку рукой лоб, глядя в ту же сторону, что и собаки. Сабина старается что-то рассмотреть, но к этому времени уже слишком темно, поэтому не получается разобрать ничего, кроме размытых силуэтов деревьев. Вскоре становится слышен шум двигателя, и из-за поворота показывается автомобиль. Только свет фар, пробивающийся сквозь укрывшую бампер снежную вату, дает понять, что на них движется не просто большой сугроб. Девушка не сразу замечает Лихачева, который, чуть ли не по пояс высунувшись из окна со стороны водительского места, пытается разобрать дорогу.

– Довольно безрассудно добираться сюда по такой погоде, – негромко замечает Чиркен вместо приветствия, когда машина все же добирается до них и останавливается. Лихачев, грузно вывалившийся из салона, смотрит на него без всякой приязни и ничего не отвечает. Гаврилов, добиравшийся как пассажир, выглядит каким-то помятым. Лицо его отливает нездоровой бледностью, волосы чуть взъерошены, как если бы он недавно встал с постели.

– Поверьте, мы бы с удовольствием избавили вас от своего присутствия. – Глаза Александра смотрят на хозяина дома устало и серьезно.

– И что же привело вас в этот раз? – Чиркен опирается сложенными руками на черенок лопаты. Голос его звучит ниже, чем обычно, и Сабина понимает, что мужчина скрывает недовольство.

– Мы можем поговорить внутри? – Гаврилов стряхивает со своего шерстяного пальто набившийся на него снег. Пальцы его успевают покраснеть от холода, и все же девушка замечает несколько длинных ссадин на костяшках его правой руки.

Лицо Чиркена меняется всего лишь на мгновение, почти неуловимо, как смазанная тень мелькнувшей стрелой птицы. И на это мгновение у Сабины возникает предчувствие, что он откажет, погонит прочь непрошеных чужаков. Но он говорит:

– Конечно, – и улыбается как обычно, мягко и словно бы добросердечно, но девушка знает: сейчас под кажущейся безобидностью скрывается гнетущая тяжесть бурной волны. Замечает Сабина и обмен взглядами между Чиркеном и Лихачевым, полный отчетливой недосказанности и молчаливого накала.

Тимур встречает их в дверях библиотеки и при виде следователей обретает еще большую, нежели обычно, бледность. Он смотрит на Сабину, на отца, затем вновь на пришельцев, и на белых щеках расцветает злой румянец.

– Вы так усердны в поисках убийцы, что, того гляди, и найдете. – За досадой в его голосе скрывается что-то иное, глубинное.

Чиркен на секунду с силой смежает веки, но когда открывает глаза, ничто в его облике не выдает переживаний.

– Мой сын все еще нездоров, прошу его простить, – глухо произносит он, делая юноше короткий жест головой, показывающий, что Тимуру нужно их оставить. Парень некоторое время не отводит от отца мрачный взгляд, затем переводит его на Гаврилова. Прежде чем исчезнуть в темном коридоре своего флигеля, он проезжает мимо следователей, так близко, что колесо коляски с глухим стуком задевает черный кожаный кейс в руках Александра. Сабина наблюдает, как на секунду изгибается уголок его губ, и ей на секунду кажется, что парень что-то говорит, но так тихо, что она не может разобрать ни звука – они с Чиркеном стоят от гостей в нескольких метрах. А вот Гаврилов, судя по всему, что-то слышит, так как после слов Тимура впивается взглядом в его удаляющуюся спину.

– Чем обязаны? – возвращает его внимание к себе хозяин поместья, для которого произошедшая сцена будто бы остается незамеченной.

Вместо напарника отвечает Лихачев, продолжающий смотреть на Чиркена с необъяснимой настороженностью.

– Пропала женщина, Железнова Зоя. Она была в службе доставки, привозившей вам заказ недавно. Ночью того же дня вышла из дома, не сказав куда, и не вернулась.

– И вы?..

– Мы опрашиваем свидетелей, кто видел ее незадолго до исчезновения.

Чиркен медленно качает головой.

– Женщину очень жаль, но честно говоря, смутно представляю, чем мы можем вам помочь.

– Ее коллеги упомянули, что вы с ней нашли общий язык. – В разговор вступает Александр. Он прислоняется к стене так, будто ему сложно оставаться на ногах, но в этот раз гостеприимство хозяина дома не распространяется так далеко, чтобы предложить визитерам разместиться с удобствами, и они продолжают вести беседу чуть ли не в дверях.

– Мы просто говорили о всяком, пока рабочие разгружали доставку. – Чиркен проявляет все большее нетерпение, поглядывая за окно, где сгущает плотные покровы ночь, подсвеченная вновь начавшим валить снегом – пока еще редким, но обещающим в скором времени превратиться в непроглядный снегопад. Возможно, мужчина опасается, что, если начнется снежный буран, он будет вынужден предложить следователям остаться? – Это же не преступление.

Гаврилов делает вид, что не замечает последних слов.

– Может, она упоминала о своих планах на вечер? Каком-то новом знакомом?

– Нет, ничего такого. Да и мы почти не говорили о личном. Она рассказала, что увлекается танцами – посещает секцию в ближайшем доме культуры. Любит путешествовать. Это все, что приходит на ум. – Чиркен пожимает плечами, искоса бросая взгляд на Сабину, но почти сразу отводя его обратно к следователю. У девушки остается впечатление, что он предпочел бы, чтобы она, как и Тимур, оставила их и не слышала сказанного.

– Тогда еще один вопрос: к вам недавно поступал запрос о сопровождении охоты от новичков? Или, быть может, вам довелось пресечь какие-то случаи браконьерства?

– В этом сезоне ничего такого не припомню. – Мужчина хмурится и качает головой. – В октябре и ноябре я вел пару групп, но это заядлые охотники, они каждый год сюда ездят.

– Ясно. – Вопреки ожиданиям, Александр не выглядит разочарованным итогом разговора, для которого они с напарником, судя по всему, не один час провели в непростой дороге. – Благодарим за сотрудничество.

– Ну что вы, это же мой долг. – Ничто в тоне мужчины не выдает насмешки, но Лихачев кривится, как будто раскусил что-то кислое прямо на больном зубе.

Гаврилов тем временем, словно потеряв всякий интерес к хозяину поместья, обращается к девушке:

– Сабина, я бы хотел с тобой переговорить. Наедине.

Лицо Чиркена застилает неясная тень.

– Можете пройти в библиотеку, – говорит он, и на губах его, еще секунду назад скованных от напряжения, играет знакомая улыбка радушного хозяина.

– Не стоит, – сухо отвечает ему Гаврилов. – Мы поговорим в машине.

После его слов атмосфера неуловимо меняется. Плечи Чиркена охватывает едва заметное напряжение, а голова склоняется ниже. Черные глаза неотрывно следят за Александром, как если бы тот был диким зверем на прицеле охотничьей винтовки.

От следователей не укрывается перемена настроения главы дома, и они не раздумывая расценивают его как угрозу. Их тела стягиваются как подсобранные пружины, рука Лихачева словно невзначай начинает скольжение к поясу.

Сабина кладет ослабевшую руку на спину Чиркена. Ей неизвестно, что приводит мужчину в такое скрытое неистовство, ему, казалось бы, и вовсе незнакомое, но это заставляет струну внутри натянуться до предела, ввинчивая адреналин в кровь, учащая сердцебиение до глухого стука в ушах. Мышцы под ее ладонью поднимаются вспученной волной, а затем опадают в слышном только ей выдохе. Девушка тоже выдыхает, чувствуя, как их легкие начинают двигаться в унисон.

Чиркен рвано, как если бы его что-то удерживало, поворачивает голову в ее сторону. Сабина смотрит взволнованно, без слов спрашивая о том, что не предназначается для ушей посторонних, и это вымывает мутный деготь из его взгляда. Мужчина выпрямляется.

– Скоро ужин, – произносит он почти бесцветно, обращаясь исключительно к девушке. – Надеюсь, ты не задержишься.

– Я буду вовремя, – обещает Сабина, и в этом обещании много больше, чем может показаться.

* * *

Машина успела остыть, и девушка ежится на холодном сиденье. Лихачев остается курить снаружи возле водительского места, а они с Александром садятся назад. Сабина гадает, что такого он хочет сказать ей, раз не рискнул сделать это в доме, где их могли услышать. Впрочем, ее любопытство скоро оказывается удовлетворено.

– Я видел убийцу, – без предисловий начинает Гаврилов, прислоняясь затылком к подголовнику и прикрывая глаза. Он выглядит так, будто поездка и короткий допрос отняли у него последние силы. – В тот самый день, когда пропала Железнова.

Подумав и по-новому расценив вид мужчины, Сабина спрашивает:

– Вы ранены?

Гаврилов морщится, не поднимая век и продолжая сидеть, откинувшись на сиденье.

– Уже оправился, но в больничке полежать пришлось.

Девушка молчит, не зная, о чем спросить первым, но все, что приходит ей в голову, какое-то нелепое, ненужное. Как случилось так, что Александру удалось от него уйти? Как он понял, что это именно тот самый убийца? Выглядит ли душегуб как обычный человек, как серый прохожий или убийства успели превратить его лицо в уродливую маску?

– Он становится все наглее и самоувереннее, – добавляет следователь, когда пауза становится слишком долгой и почти невыносимой. – Я перед сном всегда выхожу покурить во двор. Там он меня и нашел.

Значит, это не было случайной встречей, и убийца сам искал Гаврилова. Чтобы что? Убить? Покалечить? Запугать?

– Зачем ему нападать на вас? – Сабина действительно этого не понимает. – Вы не единственный следователь, который ведет его дело. И вы мужчина. Может, это был кто-то другой?

Все прежние жертвы преступника были женщинами, за одним исключением, на которое мужчина тут же не преминул ей указать:

– А зачем ему нападать на Ланского? – Он качает головой и открывает глаза, покрытые паутиной сосудистой сетки. Девушка испытывает сомнения в том, что мужчина вообще спал последние дни. – Когда мы сцепились, у него оказался нож – резной, один в один как те, которыми были заколоты жертвы. Я эти узоры вдоль и поперек изучить успел, и мне точно не примерещилось. Он почти проткнул меня насквозь, сильный, сукин сын… Сказал, что стану подарком. Нас заметила соседка с верхнего этажа и стала кричать. Я смог его сбросить, но не обезоружить. Он поспешил скрыться.

– Вы видели его лицо? – Сабина чувствует, как к корню языка подступает горечь, заставляя сглотнуть. Узоры… Совсем как на самодельном ноже Тимура.

Гаврилов досадливо хмыкает, неловко меняя позу и прижимая руку куда-то под ребра. Даже в приглушенном свете салона девушка замечает, как ткань рубашки за бортом пиджака потемнела от проступившей крови.

– На нем были кепка и балаклава, так что ни черта не рассмотрел.

– А голос? – настойчиво продолжает девушка. Ей важно понять, есть ли у следователя хотя бы малейшая зацепка.

– Он говорил шепотом. Поверь, я уже десятки раз прокручивал в памяти этот момент. Он не оставил ничего.

В его голосе лишь тусклая безысходность. Сабина больше не чувствует от мужчины враждебности.

– Вы перестали меня подозревать? – осторожно спрашивает она.

Гаврилов после недолгого молчания нехотя произносит:

– То, что я говорил… Эмоции взяли надо мной верх. Забудь об этом.

Это почти похоже на извинение, и горячий болезненный узел внутри девушки, сидевший в ней с самой последней их встречи, понемногу начинает распускаться.

– Интересно, что значат его слова о подарке, – бормочет Сабина, заламывая пальцы. Домыслы лепятся один на другой, превращаясь в один большой, давящий голову изнутри ком.

– А что тут гадать? – Александр криво улыбается, глядя на нее с выкручивающим вены выражением, словно бы знает наперед обо всем, что она чувствует и думает. – Думаю, я должен был стать третьим с твоим именем на животе.

От этого предположения она замирает, и ее сознание закручивается новым хороводом тревожных мыслей. Мужчина поворачивается к ней всем телом, игнорируя открывшуюся рану.

– Знаешь, что происходит с убийцами, когда они долгое время остаются безнаказанными? Они чувствуют свою власть и постепенно теряют контроль. Он скоро начнет совершать ошибки, если уже не начал. Все эти письмена на телах, оставленных напоказ, – они же полная бессмыслица, мы и криптографа привлекали – ничего. Он просто…

– …забавляется? – А ведь Сабина думала о том же самом.

– У тебя когда-нибудь была домашняя кошка? – Не дожидаясь ответа, Александр продолжает: – Некоторые из них любят приносить любимым хозяевам всякую дрянь вроде мертвых птиц или мышей. Этому ублюдку ты чем-то интересна. Можно сказать, он за тобой ухаживает в своей уродливой манере. Помнишь ту женщину, на которую вышел Ланской и которая была готова свидетельствовать против тебя?

Девушка неуверенно кивает, охваченная неприятным предчувствием, которое полностью оправдывается, когда Гаврилов продолжает:

– Она тоже пропала без вести. Быть может, это и совпадение. Но не слишком ли их много? Те, кто в извращенном понимании убийцы причиняют тебе обиду, оказываются у него на острие ножа.

Эти слова, произнесенные вслух, как будто обретают плоть, от них уже нельзя просто отмахнуться, заталкивая в гиблую глубину.

«Нужно рассказать ему об исчезающих сообщениях», – зудит внутри Сабины, пока она пытается осмыслить сказанное, уложить свои чувства как спутанные нитки в единый клубок. Девушка открывает рот, но не может произнести ни звука. Вместо этого она отворачивается к окну, через которое виднеется подсвеченное теплым светом внутренних огней поместье. Кто был в курсе того, что их со следователем связывает давняя история? И кто знал о появившейся свидетельнице? Хотя Андрей мог рассказать о ней кому-то или сама женщина стала распускать слухи. А Гаврилова убийца, возможно, счел потенциальной угрозой и захотел избавиться от него на всякий случай. И все равно все это выглядит бессмыслицей.

Сумрачная мысль обжигает разум и стекает острой болью в подреберье. Тимур, следивший за Андреем в ночь его смерти. Осведомленный о том, что она пытается скрыть. Говорящий о нарциссах так, словно знает что-то большее. Регулярно покидавший дом все это время.

Нет, она не будет думать об этом. Не сейчас.

Они с Александром какое-то время молчат, каждый глядя в свое окно, будто в темной белизне зимней ночи, подсвеченной рассеянным светом фар и домовых огней, могут найти ответы на свои вопросы. Слышно, как хрустит снег под ногами прохаживающегося вдоль машины Лихачева.

Дом продолжает жить своей жизнью. Через ледяное стекло автомобиля Сабина видит, как движется мужской силуэт за тонкими шторами столовой. Вот тень замирает прямо у окна, затем скрывается в глубине.

– Ты давно знаешь эту семью? – обрывает Гаврилов заколоченную их мыслями, как дверь гвоздями, тишину.

– Почему вы спрашиваете? – рассеянно произносит девушка, продолжая следить за столовой, но там больше ничего не происходит. Отчего-то оставшийся пустым проем колючей иглой давит в груди.

– Ответь, – допытывается мужчина.

Девушка нехотя возвращает к нему свой взгляд.

– Немногим меньше года.

– Что о них думаешь?

Сабина ведет плечом, чувствуя подспудное недовольство, словно Гаврилов спрашивал не обычные вещи, а пытался вторгнуться во что-то личное, чем она не готова была делиться вот так, мимоходом.

– Не знаю, что вам сказать. – Она думает о том, что Чиркен, должно быть, уже накрыл на стол и теперь они с Тимуром ждут только ее.

Как если бы они были настоящей семьей.

– Пашуков пытался подкупить моего напарника. – Следователь достает из кармана нераспечатанный блок сигарет, но не спешит вскрывать упаковку. Покручивая ту в руках, он наблюдает за Сабиной с каким-то испытующим выражением.

– Тимур? – бездумно спрашивает девушка и тут же испытывает еще большее раздражение – на этот раз на себя.

– При чем тут мальчишка? – хмурится Гаврилов. – Старший Пашуков.

Сказанное кажется чем-то нелепым, несуразным, неправильным, как расплывшаяся на аккуратном рисунке клякса. Пятно мозолит глаза, портит идеальную картинку, просит стереть его, словно его никогда не было.

– И что он хотел? – Мысли вновь принимаются ворочаться тяжелым скрипучим валом, перекатываясь с одного на другое.

– Этого он сказать не успел, – произносит мужчина с откровенной досадой. Картонная упаковка из-под сигарет проминается под его пальцами. – Валера поторопился дать ему от ворот поворот. Я думал, ты мне подскажешь зачем.

Чужие глаза выжигают ее собственные немигающим взглядом, и Сабина на мгновение прикрывает веки, чувствуя подступающую маету. Кожа будто становится ей тесной.

«Зачем?» – бьется в висках тонкой жилкой, бухает в кровотоке, как капля, рассыпающаяся о поверхность лужи на сотни мелких брызг.

– Откуда мне знать такое? – уходит от прямого ответа девушка, продолжая размышлять. Поступок Чиркена выглядит безрассудным, а ему несвойственно безрассудство. Что могло заставить его так слепо рисковать – или кто?

– Ну да, – хмыкает Гаврилов, но не продолжает выпытывать. Вместо этого он огорошивает ее неожиданным предложением: – Хочешь вернуться с нами в город?

У Сабины вырывается невольный смешок.

– Вы уже второй, кто мне это предлагает.

– Так послушала бы умных людей. – Мужчина все же вскрывает упаковку и вытаскивает тонкую сигарету, разминая ее. По салону плывет тонкий аромат ментола, смешиваясь с запахом кожи автомобильных сидений. – Семейка эта… Мутные они оба, и отец, и сын. Перекопать бы здесь все сверху донизу, но у этого твоего художника серьезные связи, не дадут.

– Вы их в чем-то подозреваете? – Девушка, помрачнев, отворачивается обратно к окну и невольно вздрагивает: занавеси столовой оказываются отодвинуты, и на нее в упор смотрит Чиркен. Мужчина, лишенный теперь всегдашнего своего добродушия, какое-то время буравит ее взглядом, затем исчезает за опавшим тюлем. Сабина думает о том, что он ведет себя так, будто чего-то боится. Того ли, что может сказать ей Гаврилов? Или чего-то иного?

– Прижать их не за что, – признает Александр с неудовольствием. – Но что-то с ними не так, нутром чую. На следующий день после исчезновения Железновой и нападения на меня поступило заявление о пропаже еще двух человек. Оба были сотрудниками оружейного магазина, совсем еще пацаны. По словам их приятеля, они захотели попробовать поохотиться на крупную дичь и предлагали ему присоединиться. Он отказался, а вот парни, судя по его словам, направились сюда. Явно не затем, чтобы подышать свежим воздухом, так как с собой прихватили из магазина карабины, естественно, без разрешения, да и время выбрали уже под утро. Обратно ни один из них не вернулся.

– И что? – Сабина все еще не понимает, к чему ведет следователь.

– Думается мне, потерпев фиаско со мной, убийца был не в духе. Что, если он решил отыграться на двух новоиспеченных браконьерах? Решил поохотиться на легкую добычу. Вот только и время, и место наводят на размышления. Знаешь чувство перед грозой? Когда воздух становится таким, что сразу понимаешь: скоро начнет лить как из ведра… У меня вот такое же сейчас. Будто что-то произойдет и лучше тебе оставаться там, где ты будешь под присмотром.

Разговор с каждой секундой утомляет ее все больше.

– Вы в гадалки переделаться не думали? – сухо отвечает девушка, берясь за ручку двери, но не торопясь ее проворачивать. Жест помогает немного успокоить забившееся было сердце, как если бы дал ей уверенность, что она в любой момент может прервать мужчину и больше не слышать слов, пробуждающих внутри что-то муторное и вязкое. – Я не собираюсь отсюда уезжать, по крайней мере, сейчас.

Тихий выдох проходится по салону автомобиля, шелестом прокатывается по коже.

– Глупо. – В голосе Гаврилова нет злости, только смутная тень разочарования, будто бы он предвидел ее ответ, но все равно надеялся на иное ее решение.

– Может, и так, – признает Сабина, действительно допуская, что совершает глупость, отказываясь покинуть поместье. Ее чутье тоже дает о себе знать, заставляя испытывать странную опаску всякий раз, когда она позволяла себе задуматься о происходящем чуточку глубже. Порой девушке даже казалось, что она знает что-то, но подсознание старательно скрывает это от нее, не допуская осознания. Возможно, потому, что это осознание принесло бы с собой слишком много всего? Эти мысли помогают вспомнить о важном вопросе, который она могла задать только Александру. Она оборачивается к мужчине. – Цветы, которые были рядом с телами… Вы же проводили экспертизу? Что это за сорт? И как давно засушены соцветия?

Мужчина некоторое время раздумывает – кажется, не столько над ответом, сколько над тем, делиться ли им с Сабиной.

– Нарцисс поэтический. Цветку минимум несколько десятилетий, – все же отвечает он, и рука девушки, продолжавшая держаться за ручку двери, холодеет, бессильно опадая на сиденье. Гаврилов, от которого не укрывается ее изменившееся лицо, тут же задает встречный вопрос: – Ты ведь не просто так спрашиваешь? Ты что-то знаешь?

Слюна становится вязкой как жидкое стекло, прошивая горло то ли позывом на кашель, то ли тошнотой. Медленно, как если бы находилась где-то под водой, Сабина качает головой.

Александр долго сверлит ее взглядом, а поняв, что девушка ничего не скажет, вновь выдыхает и трет переносицу рукой с зажатой в ней незажженной сигаретой.

– Смотри, как бы не стало слишком поздно, – устало роняет он.

Она боится, что это поздно наступило уже давно, возможно, даже до того, как она приехала в поместье. Сомнения смежают свои удушающие кольца вокруг нее, как ветви фикуса-душителя. Ее сердце разламывают трещины, ее легкие продавливают гвозди, и ей кажется, что сделать еще один вдох попросту невозможно, но это лишь иллюзия воспаленного разума, и тело ее продолжает жить вопреки жгучей отраве мыслей, что ледяными змеями скользят в сознание откуда-то из глубины.

После Сабина остается проводить покидающую дом машину следователей. До того самого момента, как стихает отдаленный рокот, она бездумно наблюдает за медленно, но неуклонно овладевающим землею снегом, обещающим, что вскоре скроет поместье от внешнего мира, разорвет все связи и оставит его существовать вне времени и вне жизни в ожидании дня, когда наконец придет весна.

* * *

Предпраздничная суета пытается стереть все волнения, принесенные чужаками в безбурную жизнь поместья. Но, как это порой и случается, под тихой гладью спокойных вод могут скрываться водовороты, которые только и ждут того, чтобы утянуть незадачливую добычу на дно. Сабина не знает, стал ли дом Пашуковых для нее пристанищем или же роковым омутом, но, какая бы участь ни ждала ее в итоге, она не может отказаться от того, чтобы быть частью этой семьи, пусть и понарошку.

У девушки не осталось воспоминаний о том, как она праздновала Новый год в родительском кругу: они давным-давно поблекли и спрятались в череде других, более поздних. Отчего-то ей кажется, что те дни ничем не отличались от прочих, завернутые в увядающую пыль их небольшой квартирки, пронизанные глухим безразличием матери и гневными вспышками приходящего в неистовство из-за каждой мелочи отчима.

Теперь же все иначе. Подготовку к празднику Чиркен начинает с уборки и украшения дома. Даже Тимур словно забывает о своей безгласной враждебности и вполне охотно занимается приготовлением новогоднего стола. Однако как-то раз Сабина слышит от него оброненное невзначай, что, не будь здесь ее, он и не подумал бы выходить из комнаты. Ее ответа юноша явно не ждет, но девушка и не знает, что может сказать на это признание своего рода привязанности: полные подозрений мысли не оставляют ее теперь ни на мгновение. Сабина старается проводить больше времени с Чиркеном или в одиночестве, но как-то так выходит, что, куда бы она ни отправлялась, там вскоре появляется ее подопечный, будто поставивший себе цель не оставлять ее без присмотра.

Елку Чиркен приносит живую, из леса, и они с девушкой целый вечер развешивают старые игрушки из тяжелого раскрашенного стекла, оставшиеся, кажется, еще с начала прошлого века, а также завернутые в серебряную фольгу мандарины. Для последних на кухне висит необычная леска с иголкой: каждый, кто съедал мандарин из фруктовой вазы, здесь же нанизывал кусочки корки на эту леску. В итоге получалась странного вида гирлянда – оказалось, что это давняя семейная традиция, и Сабина, пусть и не сразу, тоже к ней присоединяется.

Вечер кануна проходит за необильным, но изысканным застольем – Тимур и правда готовит замечательно, пусть и делал это на ее памяти нечасто. Столовую украшает теплый свет многочисленных лампочек, каскадом спадающих с занавесей каждого окна, в воздухе кружит запах свежей хвои и горячего сбитня. После под мурлыканье гимнопений Сати Сабина кружится в легком танце с Чиркеном (и почти не путается в ногах, к собственному облегчению), а Тимур наблюдает за ними, изредка делая глоток из своего стакана. На лице его нет ни гнева, ни ожесточенности. Впервые за долгое время он выглядит примиренным с тем, что лишало его покоя.

После полуночи он все же оставляет их, и тогда Чиркен преподносит девушке подарок – вытянутый футляр. Осторожно открыв тугую крышку, она видит изогнутый нож с резной деревянной ручкой. На ней узкой полосой вьется узор из виноградной лозы, начинаясь от центра и причудливой паутиной расходясь по сторонам. Вид оружия рождает внутри привычное томление. Она, едва касаясь, проводит пальцами по резьбе, ничуть не похожей на виденную на орудиях убийства и все равно вызывающей какую-то оторопь.

– Твой личный охотничий нож, – добавляет мужчина, видя ее замешательство. – К тому же я хочу, чтобы у тебя было что-то, чем ты можешь защитить себя в случае чего.

Сабина поднимает на него ставший острым взгляд.

– Разве мне есть чего опасаться в этом доме? – спрашивает она негромко, не будучи до конца уверена в том, какой ответ от него ждет на самом деле.

Чиркен какое-то время молчит, рассматривая ее, а затем его губы едва заметно изгибаются в светлой улыбке.

– Разве что остаться здесь навсегда, если весна заблудится и забудет растопить снег.

– Звучит не так уж и страшно. – Девушка тоже улыбается, но внутри сводит от липкого чувства.

Бывают ли грозы снежной зимой?

* * *

В своей комнате в ту же ночь Сабина обнаруживает новую кинетическую фигурку: барышня, стоящая в раковине из распахнутых карманных часов прямо на месте штока, у которой всю грудь занимает круглый циферблат. Деревянная красавица сложила ладони в просящем жесте и при повороте большой заводной головки поднимает их к лицу, словно скрывая слезы, а циферблат сдвигается вниз, открывая другой, измазанный в красной краске, с гротескно и беспорядочно нарисованными цифрами.

Сабина ставит фигурку к уже имеющейся и кладет рядом с ними подаренный Чиркеном нож. Жаль, она не приготовила ответных подарков.

На телефон приходит сообщение – сегодня связь была отчего-то лучше, чем обычно.

«Иночка! Поздравляю тебя с Новым годом! – Девушка слабо улыбается, читая поздравление, но улыбка быстро сходит с ее губ, стоит ее взгляду спуститься на следующие строки. – Надеюсь, получишь это сообщение как можно скорее. Насчет твоей просьбы. Я не смогла связаться с самими работницами. В агентствах сказали, что на работу они больше не выходили. Двое объявлены в розыск как без вести пропавшие, еще одна написала матери, что уезжает в другой город и просит ее не искать, после чего ее телефон перестал быть в зоне действия сети. Все это очень подозрительно. Давай Толик приедет за тобой?»

Сабина закусывает костяшку указательного пальца, обдумывая присланные новости, и быстро печатает ответ:

«Спасибо за информацию, вы очень помогли. Сына без нужды не дергайте, все равно он не сможет проехать: дороги заблокированы из-за снега. За меня не беспокойтесь, все в порядке. И вас с Новым годом».

Уперев подбородок на сложенные руки, она переводит взгляд с расставленных перед ней подарков. Что же стало с теми женщинами? Еще одно «совпадение»? Видеозаписи еще ничего не значат, как и цветы. У нее одни лишь догадки, а что она с ними может?

Может, в самом деле уехать, когда дороги станут свободны? Вернуться к прежнему полуживому существованию в пустой родительской квартире, где каждая стена, каждый уголок отрывают от нее по кусочку… Не узнав доказательств, слепо отвергнуть тех, кто стал ближе самой себя. Это значило бы лишиться столь многого и никогда не получить ответы на свои вопросы.

В голове теснятся и шепчутся мысли. Сабина складывает каждую известную деталь как кирпичики, и башня из них растет, кренится, грозя рухнуть и погрести под собой все, что составляло ее так быстро ставшую привычной жизнь.

* * *

На следующий день с самого утра девушка не покидает комнаты. Свет больно бьет по глазам, и она, закрыв все шторы, бесцельно лежит в кровати, пытаясь остаться во снах, дарящих то чувство чего-то светлого и одновременно печального, то, напротив, мрачного и давящего. Чиркен, зашедший справиться о ее долгом отсутствии и услышав, что ей нездоровится, приносит ей легкий обед с кашей, ягодным настоем и жаропонижающее: тошнота и боль в горле приходят к ней вместе с лихорадкой. Сабина чувствует себя такой слабой, что руки мужчины, ухаживающего за ней, обтирающего лицо и шею, кажутся огромными, как у великана, и в тепле этих больших ладоней и бережных касаний боль, терзающая тело ломотой, понемногу отступает.

В какое-то из пробуждений она видит Тимура, а может, это всего лишь один из снов, навеянных горячкой. Фигура юноши скрыта глубокой тенью, и только узкая полоска лунного света высвечивает его лицо, белое и прекрасное, как у выточенного из мрамора ангела, пока он смотрит на нее с выражением, которое в жгучем мареве болезни ей не под силу разгадать. Закрывая глаза и уплывая в забытье, Сабина чувствует, как ее голову осторожно приподнимают, высвобождая спутавшиеся волосы.

В следующий раз она просыпается почти за полночь. Кожу холодят чуть влажные простыни, девушка ощущает себя гораздо лучше, и только небольшой гул в голове и болезненные волны, прокатывающиеся откуда-то с затылка до самого лба, дают знать, что жар до конца не оставил ее. Волосы ее оказываются заплетенными в аккуратную косу, и это заставляет ее гадать, был ли образ Тимура одним из фантомов или он на самом деле заходил к ней.

Сабина приподнимается с постели и тянется включить настольную лампу. Мягкое сияние отбрасывает на стены узорчатые нити ажурного торшера, выхватывая лежащего возле окна пса, кажется, Виза, но сейчас она может и ошибаться. Зверь приподнимает голову и подслеповато щурится на свет, отбивает короткую дробь хвостом по полу в своеобразном приветствии, а затем принимается делать то, чем занимался, по всей видимости, до ее пробуждения, – грызть и трепать какую-то тряпку, зажатую между сильными лапами.

Что-то в этом всем заставляет девушку насторожиться. Наконец она понимает: запах. В комнате стоит едва уловимый железисто-прелый запах, заставляющий тяжело сглатывать подступившую слюну и спустившуюся к солнечному сплетению тошноту. Сев на кровати и свесив гудящие ноги, Сабина пытается отойти от сковавшего зрение головокружения. Когда ее глаза вновь могут ясно видеть, она осматривает себя, комнату, но не находит источника побеспокоившего ее зловония. Только затем она догадывается приглядеться к притащенному псом тряпью. Девушка, покачнувшись, поднимается, чтобы подойти к питомцу поближе и, пройдясь меж собачьих ушей в мимолетной ласке, все же разглядеть вещицу. Стоит ей это сделать, как головокружение возвращается с новой силой.

Сабина невольно делает шаг назад, но потом заставляет себя остановиться и опуститься перед псом на колени. Кепка. Измазанная в засохшей крови, почти потерявшая под слоем грязи когда-то ярко-желтый цвет, с черными ушками, похожими на кошачьи. И девушка хорошо помнит, на ком она видела ее совсем недавно. Пропавшая Зоя.

– Где ты это достал? – Голос срывается на хрип, и она осторожно вытягивает кепку из-под лап собаки. Виз – все же это был он – расплывается в зубатой улыбке, вываливая влажно поблескивающий язык меж белых клыков, и лижет ее руку. – Хороший мальчик.

Сабина вспоминает, как Чиркен отдавал псам команды, когда брал их с ними на охоту. Она не знает, сработает ли это не на дичи, но решает попробовать и, поднеся кепку к морде Виза, четко произносит:

– След.

Пес смотрит на нее умными глазами, продолжая часто дышать, но не двигается с места.

– Пожалуйста, – шепчет девушка и гладит зверя по загривку. – Мне нужно найти место, где она была.

На этот раз Виз реагирует незамедлительно. Он подскакивает на лапы и трусит к оставленной приоткрытой двери. Сабина, неловко поднявшись на затекшие ноги, спешит за ним. От слабости в коленях не чувствуется опоры, и девушка вынуждена помогать себе рукой, не в силах оторвать ее от стены сначала в комнате, затем в коридоре, чтобы не рисковать упасть. Ареша нигде не видно, собачья лежанка оказывается пустой. Это странно, ведь псы редко разделялись, однако эта мысль мелькает и быстро теряется в сосредоточении на том, как сделать следующий шаг. Спуск по лестнице дается непросто, ей приходится крепко держаться за перила и контролировать каждое движение, время от времени проверяя, ждет ли ее Виз. Пес уже скребется во входную дверь, когда Сабина оказывается на первом этаже. Девушка застывает перед выходом на улицу, но решается и, набросив куртку и обувшись, отпирает дверь. Стоит только ей отворить створку, как Виз просачивается сквозь образовавшийся проход и исчезает в темноте. Оглянувшись на пустой темный коридор и безмолвную лестницу, Сабина следует за Визом в холодную зимнюю ночь.

Пса она замечает у дверей пристройки – той самой, бывшей карцером. Тяжело переваливаясь с одной ноги на другую в вязком снегу, девушка приближается к освещенному только парой садовых ламп зданию. Она не взяла даже телефон, чтобы сейчас иметь возможность подсветить себе фонариком.

Сабина помнит, что Чиркен закрывает двери на ключ, который носит с собой. Наудачу она тянет дверную ручку, и та внезапно оказывается незапертой. Зайдя внутрь и пропустив вперед Виза, девушка в неверном свете уличных огней находит выключатель, и спустя секунду темнота рассеивается мутными стеклянными бра. В воздухе все так же пахнет пылью, но теперь к запаху старости добавляется еще какой-то. Не крови, нет. Он знаком девушке, но сказать определенно, где он ей встречался, она бы не смогла.

– Ты здесь ее нашел? – спрашивает пса Сабина, неверным шагом продвигаясь вперед.

Виз тихо рыкает, словно в подтверждение ее слов, и ведет девушку дальше, туда, куда она не решилась заглянуть в свой первый визит.

Решетчатая дверь в последнюю камеру на этот раз оказывается распахнутой. Если бы не стальные прутья на окне и дверном проеме, она бы ничем не отличалась от любой другой комнаты в доме. Тканевые обои, кое-где исчерченные царапинами и даже распоротые чем-то острым, односпальная кровать, накрытая мягким пледом, книжные полки. Стены увешаны фотографиями, на которых изображено, по всей видимости, большое семейство Пашуковых в разные десятилетия.

Сабина садится на кровать и, уперев руки по бокам от бедер, еще раз внимательным взглядом проходится по тому, что видит. Здесь ее подопечному довелось провести много дней. Каково это было – быть запертым в этом месте собственным отцом? Девушка опускает глаза на так и зажатую в руках кепку. Что, если у Чиркена были иные причины держать сына под замком, нежели просто забота о его психическом состоянии? И что, если ее решение выждать, прежде чем открыть правду перед главой дома, было на самом деле опрометчиво?

В углу на узком столике вперемешку лежат какие-то папки и деревянные заготовки вместе с инструментами для резьбы по дереву. Протянув к нему руку, Сабина наугад берет одну из папок и открывает. Внутри оказывается подшивка чьих-то рукописных писем, довольно старых на вид. Почерк и бумага отличаются, но почти везде есть строки, подчеркнутые карандашом.

«Парушу нашли у оврага за болотцѣмъ…»

«Не хочу тревожить на фронте тебя дурными вестями, но у нас завелся… – дальше неразборчиво. – Марью Ивановну нашу скончал, Залепиных и Кучкиных полное семейство. Кому только совести хватило в такое-то время душегубствовать…»

«Уже с десяток мужиков ни слуху, ни духу. Может, зверье какое повадилось драть, все в гору шли и не вернулись. А не идти нельзя – с голоду пухнем».

Больные глаза слезятся от напряжения, и девушка откладывает бумаги обратно на стол. Так вот откуда те записи, что она находила у Тимура в комнате. Вероятно, у него ушло немало времени на то, чтобы скрупулезно изучить все и подвести итоги, только вот какую цель он преследовал этим? Это не похоже на праздный интерес.

Сабина проверяет каждую книгу, полку комода и стола, даже заглядывает под кровать. Последнее неожиданно приносит свои плоды: в самом углу, полном пыли и мелкого бумажного мусора, лежит небольшая коробочка. Сабина вынуждена лечь на холодный пол животом, чтобы достать находку. Виз тоже пытается сунуть нос под кровать, кажется, считая все происходящее игрой, но девушка отпихивает его морду. Достав коробку и отряхнув от грязи, она открывает ее. Внутри оказывается видеокамера, похожая на те, что используются для экшен-съемок.

Может ли это быть та самая, карту памяти которой она просматривала на телефоне? Поднявшись, Сабина пережидает приступ слабости и накатившей головной боли, а затем, устроившись на все той же кровати, включает устройство. К сожалению, ее ожидает разочарование: на цифровом хранилище оказывается всего одна-единственная видеозапись. Помня о содержании других видео и ни на что не надеясь, девушка все же включает проигрывание.

На записи она видит себя. Угол съемки странный, словно та велась откуда-то с пола. Виден ее пост медсестры. Время, кажется, ночное – в коридоре, залитом слабым светом ламп, пусто, двери в палаты закрыты. Сабина на видео что-то записывает в компьютере, склонившись над столом, потом тянется за небольшим пакетом, оставленным в углу стойки, и, поднявшись, скрывается за поворотом. На этом запись обрывается.

Девушка смотрит видео еще раз, затем еще и еще. Итак, Тимур каким-то образом следил за ней в то время, когда она продолжала работать в больнице. Но есть что-то еще. Она ставит запись на паузу в момент, когда запечатленная на съемке Сабина берет в руки пакет. Что это? Она не имела привычки брать с собой на смену перекусы.

Перекусы…

Задыхаясь от пришедшей в голову догадки, девушка судорожно жмет на кнопку зума, стремясь увеличить кадр как можно больше. Качество картинки выходит низким, но она все равно узнает пакет: белый, с разноцветными смайликами, соединенными в круг. Им раздавали такие на медицинской конференции в середине августа вместе с блокнотами и прочим мерчем. Сабина не стала брать сувениры, а вот Любовь Григорьевна прихватила несколько.

Именно в таком пакете она оставила для нее ужин в злополучную ночь Машиной смерти. Прежде девушка гадала, как убийца узнал, в какое время она отлучится на перерыв. А он мог просто наблюдать за ней и выгадать нужный момент, чтобы разыграть свою кровавую пьесу…

Сабина подрывается с места, но резкий приступ тошноты опускает ее на пол. Виз подскакивает к ней и принимается скулить, суетясь вокруг в преданном собачьем беспокойстве. Переждав, пока дурнота отступит, девушка откидывается спиной на ножку кровати. Она сгибает колени и опускает лицо в сомкнутые ладони, а затем упирает пальцы в переносицу, будто бы это могло помочь ей начать свободно дышать. Со стен на нее смотрят бесконечные снимки, запечатлевшие историю рода Пашуковых. Так много сцен охоты… А ведь Чиркен предупреждал ее, что Тимур нестабилен, но она закрывала глаза на все, успев привязаться и к нему, и к этому месту. Он скрывал от отца свое здоровье, следил за ним, за ней, у него была возможность уезжать в город и незаметно возвращаться обратно, оставаясь вне поля зрения следствия.

Взгляд бездумно соскальзывает на доски пола, блуждает по древесным узорам, покрытым лаком, не в силах зацепиться за что-то одно, так же как и набегающие дребезжащей лавиной темные мысли, останавливающие дыхание, а затем пускающие его в отрывистые быстрые вдохи в попытке удержать воздух в легких. Сабина чувствует нарастающую дрожь в шее, стекающую по позвоночнику, охватывающую ноги и руки в мучительном спазме.

Так ее и находит Чиркен.

Девушка не слышит его шагов, просто ясные его глаза вдруг оказываются совсем рядом с ее лицом, и встревоженный голос доносится будто из-под толстого слоя воды. Или одеяла, в которое маленькой она закручивалась как улитка, представляя, что так у нее получится спрятаться от чужой жестокости и от неизбежной боли. Однажды ей пришлось отбросить это одеяло в сторону и выйти к врагу навстречу. Но сейчас… Разве можно считать врагом того, кто спрятался у тебя под кожей, в самом естестве?

– Девочка, ты меня слышишь? – Смысл сказанного все же пробивается сквозь накатившее оцепенение. Сабина заторможенно кивает. – Как ты сюда забрела? Ты же еще совсем плоха, тебе нужно оставаться в постели. Когда я увидел свет в окнах, подумал, что это Тимур. Хорошо, что решил проверить.

Она пытается что-то сказать, находит отброшенную в сторону кепку и крепко сжимает ее в ладони.

– Что это? – Мужчина хмурится, рассматривая предмет в ее руке. – Это твое? Ты поранилась?

Девушка качает головой и делает вдох, обрывающийся тихим хрипом. Грудь сотрясает кашель, по лицу начинают течь слезы, и Сабина не знает, стала ли их причиной боль в ее легких или сумасшедшее бессилие, охватившее ее разум.

Когда мучительный приступ прекращается, она еще какое-то время часто дышит, обнаруживая свою голову прижатой к теплому мужскому плечу. Прятаться больше не получается, и воспаленная мысль вкручивается в виски, лоб, повлажневшие глаза. Что же ей делать?

Сознание путается от охватывающего голову жара, и, когда Чиркен задает вопрос, который она ждет и которого страшится, Сабина бездумно начинает свой рассказ. Она говорит и говорит, перемежая факты и догадки, не пытаясь подбирать нужных слов. О ложной болезни Тимура, о его ночных отлучках, о найденных видеозаписях с нею, Чиркеном, пропавшей Олесей и убитым Андреем, о пропавших сиделках, о кепке Зои, которая привела ее ночью в это место…

Мужчина выслушивает все молча. Девушка не видит его лица, но чувствует под щекой его наливающееся скованной тяжестью тело. Когда она заканчивает рассказывать, Чиркен мягко отстраняет ее за плечи и, поднявшись с колен, отходит к зарешеченному окну. Он отводит руки к голове и запускает пальцы в волосы, прочесывая жесткие пряди, затем опускает ладони по обеим сторонам от окна и стоит так какое-то время, глядя то ли за стекло в беспроглядную ночь, то ли на собственное отражение. Сабина слышит звук его дыхания, глубокий, но неровный.

Наконец мужчина оборачивается к ней. На смуглом лице резко обозначаются складки возле губ и меж бровей, но больше ничто не выдает его чувств.

– У меня к тебе просьба, – говорит он, и девушка уже знает, о чем будет эта просьба.