Когда лодыжка зажила и он смог на нее опираться, Шанадар стал каждый день уходить в походы. Вскоре он уже мог ходить от рассвета до заката. С каждым днем его нетерпение отправиться в путь росло, но вместе с ним росла и тревога. Временами его била неконтролируемая дрожь — не от холода, а от страха, что Ксоса забыла его или заменила, потому что он не способен свершить то, что должно.

В детстве и юности несбывшиеся ожидания больно ранили его, но с годами он очерствел к оскорблениям и неприятию мира, который он вечно подводил, как бы ни старался. Мнение клана о нем укрепилось, и ни одна самка не соглашалась стать его партнершей. Как бы он ни презирал эту мысль, участь целителя в племени, которое его презирало, казалась предрешенной.

Пока Ксоса не предложила иное.

Дни шли, а она не являлась, и старое чувство никчемности и несостоятельности вернулось с новой силой.

Он вытер щеку. Он потратил немало времени, упражняясь с костяной флейтой там, где никто не мог его услышать, но, казалось, лучше играть не стал.

Ясно, мои зовы не дошли до нее, не сказали, что я готов.

Он подумывал сдаться, но что тогда делать? Вместо этого он продолжал следовать указаниям Ксосы: оттачивать навыки охоты, выслеживания и целительства. По мере того как они улучшались, менялись и его сны. Теперь они были полны Высоких, что метали в добычу хрупкие копья; гор, что плевались раскаленным огнем высоко в небо; мутного серого неба, где едва угадывалось Солнце; и моря, такого огромного, что не видно было берегов.

Неужели это то самое отравленное море, о котором говорили путники?

С этими образами смешивался клан, похожий на его собственный, но состоявший в основном из самок. Они охотились, разведывали, оббивали каменные орудия — те же дела, что и у Шанадара. Со временем он стал узнавать Ю'унг — она была во всех снах: ветер трепал ее рыжие волосы, а светлые глаза всматривались вдаль, пока она сидела на корточках над свежей тушей; холодная морось пропитывала ее шкуры, когда она взваливала на плечи добычу и исчезала из вида. Рядом с ней шел одинокий самец, изо всех сил пытаясь не отстать.

Таким было будущее Шанадара — хаотичным и рискованным, но он приветствовал его, если только Ксоса даст ему еще один шанс.

Ксоса, услышь меня: я никогда не сдамся.

Он упивался ощущением того, что он нужен.

Сам того не желая, Шанадар-не-Джун завел привычку приветствовать соплеменников по-доброму и смотреть прямо в глаза, отвечали ли ему улыбкой или рычанием. Он помогал старым разжевывать жесткую пищу и чинить их одежду. Он ходил за припасами с самками и учил детей, как избегать хищников, собирая яйца и сбивая камнями наземных птиц.

Настал день, когда он объявил, что лодыжка зажила, и снова присоединился к охотникам, горя желанием отточить свои навыки для предстоящего путешествия. Он подражал их походке, как никогда прежде: шаг отягощали увесистые копья и набитые мешки, но ступал он легко, оставляя лишь едва заметные следы и почти не шумя. Если его что-то смущало в охоте или выслеживании, он задавал вопросы, слушал ответы и применял решения на деле. К полному изумлению отряда, Шанадар с ясным взглядом сосредоточился на порученных ему задачах, будь то разделка туши или превращение шкур в одежду. Вскоре он прослыл надежным. Некоторые говорили, что он наконец повзрослел. Другие приписывали это его новому имени, соглашаясь, что он нашел то, которое ему подходило.

Каждый вечер, закончив дела, Шанадар готовился к походу. Сначала он засушил столько мяса, сколько, по его мнению, понадобится в пути — по крайней мере, столько, сколько мог унести. Затем он выковал запасное копье и довел до совершенства свои орудия: рубила, резцы, лезвия, скребки, ручные топоры, ножи и нуклеусы.

Я должен быть готов, когда Ксоса позовет.

Может, из-за этого необычайного усердия, а может, из-за чего-то еще, что Шанадар не мог определить, он начал ощущать ту внутреннюю дрожь, о которой лучшие охотники говорили у костра, — дрожь, что приходит прежде, чем увидишь или учуешь добычу, но которая говорит, что она близко. Сначала он не обращал на нее внимания, а потом спросил о ней Ксосу в одном из своих снов.

— Это инстинкт, он тебя предупреждает.

— Я не понимаю, — казалось, это он чаще всего и говорил Ксосе. Она всегда находила время объяснить, как и сейчас.

— Куда бы ты ни шел, ты собираешь сведения о том, что тебя окружает. Они туманны и неясны, пока не станут очевидны. Это покалывание предупреждает тебя, что что-то требует внимания.

— Что мне делать?

Ксоса рассеянно подняла руку и откинула волосы с глаз. При этом ее рука дрогнула — слегка, но заметно.

— Инстинкт — как мышца, его нужно тренировать, чтобы он стал сильным. Чем больше внимания ты ему уделяешь, тем лучше реагируешь.

Он хотел спросить, как тренировать то, что не можешь предсказать, но прикусил язык. Дрожь в ее голосе подсказала ему, что ее время с ним почти истекло, по крайней мере, на эту ночь.

— Ксоса. Прежде чем ты уйдешь, скажи, когда мне уходить?

— Сначала ты должен быть готов, — сказала она и растворилась в пустоте.

На следующей охоте Шанадар снова почувствовал покалывание. На этот раз он попытался понять его источник...

Жуют... это стадо оленей!

Шанадар остановился и погрузился в мир чувств, не обращая внимания на то, что отряд продолжал идти в неверном направлении. Он вспомнил совет Ксосы...

Действуй.

Он зашипел. Несколько охотников нахмурились из-за шума, но он указал на чавкающие звуки и целеустремленно пополз к ним. Позже они говорили, что последовали за ним потому, что он ни разу не обернулся, чтобы посмотреть, идут ли они за ним. Он пригибался, пробираясь сквозь траву, чтобы остаться незамеченным.

В тот день охотники добыли столько оленей, что хватило на много трапез.

Шанадар стал охотником, который выслеживал добычу, и он редко терпел неудачу. Его стали уважать, он стал желанным для спаривания и уже подумывал о выборе постоянной партнерши, когда в его сне появилась Ксоса и сказала, что пришло время для следующего шага в его подготовке.

— Но я готов.

— Похвала товарищей-охотников и внимание самок не подготовят тебя к спасению Ю'унг.

— Чего я не знаю?

— Как лечить хвори.

Он выдохнул с облегчением.

— Мать научила меня всему, что нужно знать.

Ксоса сочувственно улыбнулась и растаяла.

Я докажу это.

На следующий день он присоединился к матери. К концу дня, когда сумерки сгустились, он успел перепутать все снадобья, ошибиться в хворях и не обратить внимания на признаки, которые счел несущественными. Когда ему все же удавалось выбрать правильное растение, он брал не ту часть — стебель вместо цветка или лист вместо корня. Он перегревал свои мази или недогревал их, а клей, предназначенный для скрепления ран, получался то слишком твердым, то не держался. Единственной его победой стала припарка из пережеванных насекомых — этому он научился, наблюдая за шимпанзе. Мать не знала такого способа, но подумала, что он сработает, — и он сработал.

В ту ночь Ксоса явилась ему во сне. Он уверял, что исправит свои ошибки, что беспокоиться не о чем. Она даже не сделала вид, что поверила ему.

Твои помощники — Стая Канис. Они могут защитить тебя, но не исцелят от змеиных укусов или рваных ран.

На следующее утро Шанадар взобрался на утес к дозорной точке — якобы чтобы оберегать племя от бед. Но замысел его был иным.

Скрывшись в густых зарослях, он наблюдал, как мать ковыляла по стоянке, леча заражения, прикладывая мази от паучьих укусов, затягивая порезы, прижигая рану, сбивая жар, что сжигал тело подростка, унимая боль в суставе старейшины, давая ребенку горький корень от расстройства желудка, нанося припарку из грязи и пепла на кожу малыша, свалившегося в заросли жгучих растений — и всегда с добротой и сочувствием.

В какой-то момент она говорила с мужчиной о рваной ране, полученной на охоте. Красные пальцы уже ползли вверх по его ноге, а лицо пылало жаром.

Это беда. Красные Пальцы не остановить, если они уже пошли.

Она щупала, давила, расспрашивала, а потом поспешила в поля, где он потерял ее из виду. Много позже она вернулась в лагерь с комком белой коры и горстью плесени. Кору она, вероятно, содрала с дерева на краю дальнего леса, но чтобы достать плесень, ей пришлось уйти надолго и очень далеко.

Она приготовила кору необычным способом — он спросит об этом позже, — а затем отнесла отвар мужчине с красными пальцами, на лбу которого уже бисерился пот. Сперва мать приложила плесень к рваной ране, а затем накрыла ее припаркой из коры. Она стояла к Шанадару спиной, и он не хотел гадать, что именно она делает, потому что с плесенью нужно было быть осторожным. Применишь неверно — и больному станет только хуже.

Об этом я тоже смогу спросить позже.

К тому времени, как он спустился с утеса к вечерней трапезе, все больные матери уже шли на поправку. Шанадар никогда не находил времени заметить ее мастерство, но сегодня оно ошеломило его.

Как я смогу находить снадобья так же, как она?

Пока все ели, мать двигалась среди соплеменников, шаркающей походкой, ссутулив плечи, с лицом, посеревшим от усталости, и лишь легкая улыбка трогала ее губы. Едва она устроилась у огня, чтобы сшить рубаху — Шанадар вдруг понял, что, возможно, для него, — как раздался жалобный голос. Шанадар проследил звук до отхожего места племени.

— Никак не могу от них избавиться!

Черви! Назойливые белые твари, что поселяются внутри и причиняют бесконечные мучения.

Мать, уже спеша к нему, порылась в своей наплечной сумке, протянула новому больному пригоршню тошнотворных стеблей и цветов и велела есть их, пока черви не покинут его тело. И еще долго после того, как молодой мужчина сказал ей, что ему лучше, и уполз спать в свое гнездо, мать продолжала работать у огня.

На следующий день Шанадар задавал матери бесконечные вопросы о мазях и припарках, о том, где она собирает составляющие и как превращает их в снадобья. Поначалу она отвечала коротко, явно сомневаясь в его искренности, но потом, видя его жадный интерес, стала рассказывать так подробно, как он того хотел.

Когда он освоился с тем, что делал, то спросил:

— В странствиях, как ты находишь новые растения в незнакомых землях?

Она замерла, и глаза ее увлажнились. Она потерла их самым чистым местом на руке, словно от усталости.

Ее губы коротко дрогнули, и она заставила их сложиться в улыбку.

— Пойдем.

Пока они бродили по лугам, лесам и долинам, она срывала пригоршни цветов, корней и стеблей, соскабливала кору с одних деревьев и плесень или грибы с других, объясняя свой выбор, почему она отвергает его и для чего они полезны.

— Замечай их запахи и то, какие они на ощупь.

Он нюхал многие, растирал их между большим и указательным пальцами и уже собирался попробовать один на вкус, но мать его остановила.

— Потри о руку, а потом об язык.

Он так и сделал.

— От одного вскочили волдыри. От другого — ничего.

— Значит, он безопасен.

Когда в тот вечер они уселись у костра, мать сказала:

— Завтра пойдешь один. Собери то, что, по-твоему, может исцелить определенные хвори. Вернись и скажи мне почему.

Он ходил так день, и другой, пытаясь угадать, что мать скажет о растении и его свойствах. И только когда он научился предсказывать ее слова наперед, он перестал приносить ей образцы.

Словно змея, сбрасывающая кожу, Шанадар смыл с себя старого Джуна, освободив Шанадара — того, кем ему было суждено стать.