— Проснись, Джун!

Голова раскалывалась, будто что-то рвалось изнутри. Глаза отказывались открываться, а потом все же приоткрылись узкой щелочкой.

С трудом ворочая языком от слабости, он пробормотал:

— Кто это сказал?

Никто не ответил. Джун попытался крикнуть тому, кто вонзил ему иглы в глаза, но к горлу подкатила желчь. Перевернувшись, он изверг рвоту, а затем приподнялся, чтобы посмотреть, почему Белка грызет его ногу.

Но вместо пушистого зверька он увидел ком листьев размером с икру, обмотанный вокруг его лодыжки. В памяти всплывали обрывки: Змея, лужи крови, ползущий по тропе, целительница-Примитив...

Он коснулся повязки из листьев, и она хлюпнула.

Я не мог сделать такую припарку. У меня нет ничего из того, что для нее нужно. Неужели та Примитив спасла мне жизнь?

Он тряхнул головой. Новые воспоминания щекотали мозг: вспышки образов, обрывки звуков, стройная самка в грубой шкуре, достающая корни и сок из мешка на шее.

Он снова тряхнул головой и огляделся. На земле играли солнечные пятна. Насекомые недовольно стрекотали, потревоженные в своих делах. У тропы лежало гнилое бревно, размякшее от сырости и покрытое пятнами мха.

Это Оленья тропа. Почему здесь нет охотников?

Запах Дикого Вепря и помета был дразняще близко. Слишком близко.

— Кор? Ниаг? — крикнул он. Как новые взрослые, они, скорее всего, заметили бы его отсутствие, но не ответили. — Ксоса? — позвал он, чуть тише.

По-прежнему тишина.

Если здесь никого нет, что меня разбудило?

Он напрягся, пытаясь уловить хоть какие-то знаки, но ничего не было.

Он застонал.

— Мне все приснилось, как всегда. — Хотя это не объясняло его лодыжку. Мать спросит, кто ее лечил, а у него не будет ответа.

Джун пошарил ладонью, пока не нашел ровное место, и оттолкнулся, пытаясь встать. Ладонь влипла во что-то липкое, склизкое, и он резко отдернул руку. В нос ударил смрад внутренностей и плоти.

— Это твоя голова, Змея? Как я мог лишить тебя жизни, если ты меня укусила? — Гордость распирала его. Неужели я убил змею, будучи почти мертвым? Или это была Ксоса?

Желудок снова свело, и его вырвало. В груди заколотилась тревога, гулкая, словно кто-то стучал по дуплистому дереву.

Мать сможет меня исцелить, если я до нее доберусь.

Он вскарабкался по стволу дерева, впиваясь ногтями в грубую кору. Он почти встал, но тут же рухнул, когда ногу обожгло огнем. Он пожевал корень от боли, который всегда носили с собой охотники, чтобы притупить муку в натруженных телах.

Вскоре глубокая боль утихла до тупого пульса. Он подтянулся, оперся на дерево, чтобы перевести дух, а затем расставил ноги, заняв как можно более устойчивую позу, и понадеялся, что не упадет. Струя мочи была чистой и желтой, без крови.

Яд Змеи вышел, но чувствую я себя хуже, чем это выглядит.

Шанадар разжал стиснутые кулаки, пытаясь расслабиться, и к его ногам упала кость.

Я вспомнил: та самая бедренная кость пещерного медведя, что дала мне Ксоса для связи в странствиях.

Он поднял ее, огладил гладкую поверхность, повертел в руках, дивясь ее легкости. Сверху виднелись круглые отверстия размером с ноготь на его мизинце, а снизу — еще одно, побольше, но такое же идеально круглое. Дунешь в любой конец — и вырвется воздушный свист, похожий на тот, что издает кость грифа, которой разведчики сзывают племя. Джун дунул в маленькие отверстия. Воздух с шипением вырвался из полых концов.

Она ждет именно этого?

Он замер с костью у губ, прислушиваясь. Ксоса не появилась, и он сунул кость в сумку.

— Разберусь, — пробормотал он. Загадка на потом.

Солнце коснулось горизонта. Джун ковылял по обратному пути так быстро, как позволяла раненая лодыжка, но, несмотря на спешку, упивался ленивыми лучами, что пробивались сквозь кроны деревьев, кружась и обнимая теплом.

— Как ты касаешься земли сквозь столько листьев, Солнце?

Джун очнулся, окутанный ощущением темного тепла. Сухой язык прилип к нёбу, а пустой желудок заурчал так громко, что, кажется, от этого звука он и проснулся.

— Ты жив.

Он дернулся на звук.

— Мать... — Он слишком устал, чтобы сказать больше, но по ее лицу понял, как она волновалась. Он заставил себя сесть, отчего голова закружилась. Сосредоточившись на дыхании — медленном, размеренном вдохе и выдохе, — он приглушил боль, и мысли прояснились.

Голос матери был хриплым и дрожащим.

— Охотники нашли тебя на тропе. Тебя сторожил огромный черно-бурый Канис с голубыми глазами. Он заскулил, когда они подошли, а потом скрылся, словно выполнил свою работу. Охотники принесли тебя сюда без сознания. — Мать коснулась его припарки. — Кто бы ни лечил тебя, он хорошо перевязал твою лодыжку, по-старому, как это делают Примитивы.

Черно-бурый пес? Я его видел.

Он искоса взглянул на мать.

— А Ксосу они видели?

— Ты был один, если не считать пса. — Она усмехнулась. — Старейшина не верит в россказни про голубые глаза.

— Думаю, этот пес — один из моих помощников. Он пойдет со мной в мое странствие.

Мать странно на него посмотрела и пробормотала:

— Ты болен. Не ведаешь, что говоришь. — А потом, словно не в силах сдержаться, выпалила: — Не пес же лечил твой змеиный укус!

Резкость ее слов потрясла его. Он никогда не слышал, чтобы мать рычала на больного.

Он ответил на то, что она, должно быть, имела в виду.

— Ты хочешь знать, кто перевязал мою рану. Это была Ксоса...

— Та Примитив? — Он кивнул. Мать стиснула зубы, потом тряхнула головой. — Все, что ты говоришь с тех пор, как очнулся, невозможно, Джун! У псов из Стаи Канис желтые глаза, а не голубые! Примитивы не живут рядом с нами, а если бы и жили, с чего им тебя лечить? Они не нашего рода!

— Ты ошибаешься, мать. Во всем.

Но он отвернулся и больше ничего не сказал, потому что ему было все равно, что она думает. Больше нет.

Когда он проснулся в следующий раз, голова уже не кружилась, и в желудке унялось. Раз уж мысли ясные, можно и ответить на тревоги матери.

Он с шумом втянул глоток свежей воды, которую она принесла, осторожно сглотнул и сказал:

— Задавай свои вопросы.

Она опустилась на колени, положив руки на бедра.

— Ты во сне упоминаешь Ксосу и Ю'унг, Джун, и поход, в который отправишься, туда, где просыпается Солнце. Кто эти женщины и почему ты идешь с ними?

— Ксоса попросила меня спасти молодую самку по имени Ю'унг и ее племя. Они живут там, где просыпается Солнце. Они больше не могут там жить, и я должен отвести их на новую стоянку. Путь долог, столько Лун, сколько у меня пальцев.

Лицо матери смягчилось.

— Старейшины наших старейшин говорят о далекой земле, может, о той, что ты описываешь. Давным-давно племя нашего рода прошло через лагерь тех старейшин, говоря, что их выгнали из хорошей земли, богатой стадами и травами, высокие дымящие горы, что изрыгают огонь и дым. Сначала они пытались уйти туда, где просыпается Солнце, но путь им преградило озеро без берегов с водой, которую нельзя было пить, и тогда они пошли сюда, туда, где Солнце спит.

— Отравленное озеро... Ксоса говорила о нем. Может быть, именно туда мне и надо, мать.

— В то время здесь стало почти слишком холодно, чтобы выжить, поэтому путники не остались. Некоторые из клана старейшин ушли с ними, но немногие решили пойти по своему обратному пути. Мы их больше никогда не видели.

Шанадар заерзал на мягкой траве гнезда, пытаясь найти удобное положение для раненой лодыжки.

— Ты боишься, что я тоже исчезну? — А я ведь собираюсь.

Она отвела взгляд и, помедлив, кивнула.

Он снял с рубахи несколько крупных жуков.

— Ксоса посылает со мной в путь помощников, как того голубоглазого пса, что защитил меня от Дикого Вепря...

Мать прервала его, всплеснув руками:

— Ты пойдешь один, только с псом в спутниках? Тебя же убьют!

По телу Джуна пробежал холодок. Еще вчера он счел бы ее тревоги оправданными, но это было давно. Сегодня ее слова показывали лишь недоверие к Шанадару, взрослому мужчине, и это его потрясло.

Как она могла доверять мне здоровье племени, если считает меня таким никчемным?

Он ничего из этого не сказал, позволив ее гневу раствориться в тишине. Когда он наконец ответил, голос его был спокоен, что удивило его самого.

— Я должен идти, мать. Я обещал. Все просто.

Ее лицо побагровело, плечи так напряглись, что коснулись ушей. От раздражения голос ее взвился до писка.

— Кто эти самки, которых я никогда не встречала и которые теперь решают за тебя такие важные вещи?

Она стиснула зубы, не заботясь о его ответе, и заколотила кулаками по вискам.

— Ты слышишь, как нелепо ты звучишь, Джун?

Он схватил ее за руки — достаточно крепко, чтобы оставить синяк, и достаточно твердо, чтобы она перестала биться головой.

— Мое имя не Джун, мать. Я — Шанадар.

Сумеречный свет озарил внутренность пещеры. Шанадар выкарабкался из липкой трясины забвения. Подарок Ксосы, кость, был зажат в его руке, уверяя, что все осталось так же, как и до того, как он уснул.

Затем он напрягся, весь обратившись в слух, и обвел взглядом тусклую пещеру. Флейта должна быть в моей наплечной сумке. Почему она у меня в руке?

Решимость, которую Шанадар ощутил ранее — та, что началась с отпора матери и закончилась провозглашением его истинного имени, — все еще вибрировала в его теле, а пережитая драма стучала в черепе, как зубная боль. Что было дальше, он не помнил.

Из сумрачной дымки пещеры возникла мать. Ее глаза были мягкими и заботливыми, как у целительницы над больным. Она протерла его лицо прохладной шкурой.

— Ты удивляешься, почему бедренная кость пещерного медведя у тебя в руке. Ты раз проснулся, нащупал ее в сумке и снова отключился прямо на ней. — Она смочила шкуру в тыкве с ручьевой водой, отжала ее и протерла ему шею и грудь. — Старейший зовет ее флейтой. Сказал, что в его прежнем клане на такой же издавали птичьи трели, дуя в концы.

Прохладная вода взбодрила Шанадара.

— Ксоса зовет ее голос музыкой.

— Музыкой. Да. Он тоже употребил это слово. Я никогда его раньше не слышала.

Она откинулась на пятки и посмотрела из пещеры. Плечи ее поникли. Она смирилась, но с чем?

— Что не так, мать? — спросил Шанадар.

— Старейший... он хочет знать, почему у тебя эта флейта.

Шанадар задумался.

— Главным образом, чтобы звать Ксосу. Но еще чтобы давать голос моим чувствам. Ксоса придает чувствам большое значение.

— Чувствам. Старейший тоже о них упоминал.

Она ссутулилась, усмехаясь своим мыслям.

— Он пытался вытащить флейту из твоих рук, пока ты спал, но из туннелей на него кто-то зарычал. Звук был как у пса из Стаи Канис. Старейший отдернул руку.

Пес в туннелях?

Он замолчал, пытаясь вспомнить слово, которое употребила Ксоса. Потребовалось долгое, тихое мгновение, пока он, вглядываясь в пустоту, не нашел его в уголке своей памяти.

— Это был один из Духов, — сказал он, хотя понятия не имел, правда ли это. — Старейший не имеет права на эту костяную флейту. Скоро Духи не просто зарычат, если он ее не оставит.

Я даже не знаю, что такое Духи, но этот пес, похоже, твердо намерен защищать меня и костяную флейту.

Мать теребила руки и не смотрела на него.

— Старейший попросил ее... в дар.

Шанадар сжал флейту крепче.

— Я не могу дарить то, что мне не принадлежит. Пусть Старейший просит Ксосу.

— Но, Джун...

— Шанадар...

— Шанадар... — прошептала она имя, с придыханием, почти благоговейно. — Старейшина говорит, если мы скажем клану, что Примитив из твоего сна дала тебе новое имя, они тебя отвергнут...

— Они и так уже отвергли меня, мать. — Голос его был равнодушным; хмурые взгляды и насмешки, что ранили его прежде, теперь не имели значения. — Когда-то мне было не все равно, но больше нет. И тебе не должно быть.

Она долго выдохнула, поджав губы. Посмотрела на выход из пещеры, потом на сына. Ему следовало бы обеспокоиться ее смятением, но вместо этого он чувствовал лишь пустоту.

Наконец она улыбнулась, словно смирилась с его решением.

— Отец моего отца посылал вести с помощью костяной флейты, похожей на эту. Он закрывал отверстия, странно складывал губы и дул в конец. Иногда получалось похоже на птичью песнь, или на трубный глас Мамонта, или еще на что-то.

Мать замолчала, постукивая пальцами, и ускользнула.

Сунув флейту под бок, в подстилку из травы, Шанадар уснул. Он очнулся от того, что мать обтирала его тело влажной шкурой, что-то бормоча смутной тени, пахнущей травами.

Старейший все еще надеется украсть дар Ксосы. Джун, может, и позволил бы. Шанадар — не позволит.

Мать рассказывала Старейшему, как Джуну приснилась самка-Примитив, которая попросила его спасти клан и отвести его к новому дому у моря без берегов, наполненного водой, которую нельзя пить.

Старейший хихикнул, потом расхохотался и, шаркая, удалился. Мать провела влажной шкурой по лбу Шанадара, улыбаясь.

Он улыбнулся в ответ.

— Спасибо. Я не забуду, что ты только что сделала.

— Чем диковиннее твой рассказ, тем меньше к нему интереса.

Старейший перестал спрашивать о флейте и о том, что Шанадар знает о Духах.