Любовь смягчает горький вкус неудачи сладким привкусом нежности

Я быстро вышла из кабинета главного редактора. Мои суетливые шаги, должно быть, напоминали муравьиный бег. Я несла на спине эмоциональный груз, который был раз в пятьдесят тяжелее веса моего собственного тела.

Я хотела, чтобы мой разум работал так же быстро, как и тело. Это стало бы настоящим благословением, если бы я не стопорилась и не зацикливалась ни на каких мыслях, особенно сейчас! Однако, как всегда, мои мечты не имели никакой ценности в глазах Вселенной. Тем не менее я следовала советам Мины и каждый вечер проговаривала все свои самые восторженные желания.

Я шла по длинному коридору и видела, как несколько человек обернулись и посмотрели на меня. Наверняка я выглядела более опустошенной и беспомощной, чем думала. Я подошла к выходу из издательства, в которое, вероятно, больше не вернусь. Секретарь не стала открывать мне двери, как обычно. По моему лицу расползлась сладкая улыбка с примесью горечи, я глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

Да, главный редактор сказал, что они не станут возобновлять издание моих старых книг и что их больше не интересуют мои новые книги. Ну и что? Я расправила плечи и спросила себя: неужели нет другого издательства?

Когда я открыла дверь, Вселенная сделала последний ход, который должен был заставить меня окончательно сдаться. За дверью стояли Седеф и Хюлья. Они смеялись. Увидев меня, они переглянулись, а потом уставились на меня. На лице Седеф появилось выражение, свидетельствующее о том, что она все поняла, и я почувствовала, что мне невыносимо даже слышать ее голос.

Я пронеслась вперед, как ветер, не дав ей возможности заговорить. Когда я оказалась на улице, глаза наполнились слезами. На автобусной остановке я вытерла слезы, но, пока ждала автобус, они потекли снова и так, что уже и не было смысла их вытирать. Войдя в автобус и плюхнувшись на сиденье, я зарыдала.

Всего неделю назад ушел Динчер. Тогда мне казалось, что больнее уже не будет. Я думала, что совершила ошибку, вычеркнув его из своей жизни, из-за того, что он не открылся мне. Я рыдала, пока у меня не перехватило дыхание, как сейчас.

В ту ночь, когда мы сблизились, не было никаких препятствий, чтобы идти до конца. Однако меня беспокоило то, что он оставил мои вопросы без ответа. Этим он напомнил мне Акына.

Я ушла от Акына, потому что за его вечными секретами и ложью уже не видела нашего общего будущего. Я испытала такое облегчение, когда рассталась с ним, что даже не потрудилась узнать правду. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что мы с Динчером оба ничем не отличаемся от Акына.

Я обвиняла Динчера в том, что он что-то скрывает, но была ли я сама честна с ним? Да, он знал, что я писательница, но я все равно многое от него скрыла. Возможно, именно это ранило меня больше всего.

Когда женщина, сидевшая рядом, коснулась моего плеча, чтобы убедиться, что со мной все в порядке, я подняла голову и огляделась. Две дюжины глаз с беспокойством наблюдали за мной. Я вышла из автобуса на ближайшей остановке, продолжая плакать. Я заливалась слезами, пока не оказалась на пороге своей квартиры. Вдруг перед дверью я заметила розовую коробку. Я вытащила из нее открытку и прочла: «Д».

Слезы, только-только высохшие, вновь потекли рекой, и я упала на колени. Не зная, от чего сжимается сердце – от счастья или от боли, я глубоко вдохнула, и несколько всхлипов, сорвавшиеся с губ, эхом разнеслись по подъезду. Дрожащими руками я потянулась к розовой ленточке на розовой блестящей коробке. Она легко развязалась и тут же упала на пол.

Я вытерла слезы и фыркнула: внутри коробки оказалось два подарка, перевязанные розовыми лентами, – подушка под поясницу и очки для расслабления глаз.

Я дотронулась до пудровой подушки, и с моих губ сорвался смешок, смешанный с болью, потом взяла футляр для очков, на несколько секунд замерла и снова сделала глубокий вдох.

Неужели ничто не могло успокоить мои чувства к человеку, который меня злил, а потом с улыбкой наблюдал за реакцией; причинял мне боль, а потом залечивал мои раны? Как же я могла забыть его, если мое сердце все еще пылало, а руки желали обнять его?

Я закрыла коробку, собрала ленты. Войдя в квартиру, поставила коробку на кухонном столе, бросила на диван сумку, подвинула стул и села напротив коробки. От плача разболелась голова. Я запустила пальцы в волосы, помассировала кожу головы, стараясь унять боль. Мигрень уже начала атаку и грозила убить меня.

Несколько минут я рассматривала коробку, боль в голове не утихла, но я немного успокоилась. Слезы больше не текли. Дрожащей рукой я дотронулась до записки, прикрепленной к ленте. Палец скользнул по написанной от руки букве. Я представила, как Динчер подошел к двери, пока меня не было дома. Возможно, он нажал на звонок и подумал, что я дома, но не открыла ему дверь. А может, он просто пришел и оставил коробку.

Мой взгляд медленно переместился на сумку, лежащую на диване, и я поняла, что хочу сделать. Я знала, что это неправильно, но все же решила позвонить ему. Ведь я начала игру, зная, что все это большая ошибка.

Я оставила записку на столе и быстро встала, словно боялась передумать. Я подошла к дивану, достала из сумки телефон и снова бросила ее в угол, легко нашла его имя в контактах. Когда большой палец завис над именем Динчера, взгляд снова упал на коробку. Я застыла, глядя на милые подарки, ценность которых понимала только я.

Когда мы поцеловались на фестивале, чтобы сменить тему, я сказала, что хочу покрасить волосы в розовый цвет, и на следующий день Динчер пришел ко мне с краской для волос. В тот же день я пожаловалась, что у меня болит спина, и теперь он оставил на пороге подушку для поясницы. А еще он не забыл, что у меня болят глаза, когда я работаю за компьютером, поэтому положил в коробку очки для расслабления глаз. Что же может скрывать заботливый, добрый и надежный человек?

Я нажала на имя Динчера. После нескольких гудков я уже собралась повесить трубку, но тут он ответил на звонок. Повисло неловкое молчание.

Я заговорила первой:

– Спасибо. – Мой голос был низким, в нем слышались горечь и нерешительность.

– Не за что. – В его голосе лишь горечь.

В тишине мне стало невыносимо слушать его дыхание, я сжала губы и сдержала рыдания. Я уже хотела отключиться, но вдруг услышала:

– Нисан.

– Да?

– Я должен перед тобой извиниться. Я расстроил тебя. И это никак не смогут компенсировать те подарки в коробке.

– Знаю. – Я села в кресло. – Я хочу, чтобы ты все объяснил, а не извинялся.

– Ты права. Именно поэтому я оставил коробку у тебя на пороге, чтобы ты, если захочешь, позвонила и выслушала меня.

Я прикусила губу.

– Я слушаю, – сказала я спокойным, как тихие волны, голосом.

– Ты можешь подумать, что этого не стоило скрывать. Но то, что я чувствовал, было так тяжело, что я держал это в себе.

– Я бы никогда не стала обесценивать твои чувства.

Мне показалось, что Динчер улыбается, его напряжение ослабло.

– Однажды я солгал тебе. А после не раз скрывал от тебя кое-что. В тот вечер, когда мы встретились, я дал понять, что у меня бывают проблемы с финансами. Ты наверняка подумала, что музыка – мой единственный источник дохода. Но это ложь. – Динчер сделал паузу на несколько секунд. – Я не называл тебе свое имя и ничего не рассказывал лишь потому, что я из известной семьи.

Я моргнула и посмотрела в сторону гостиной. Неужели Динчер собирается сказать, что он принц?

– Моя мама – певица. Она много лет выступает на сцене. А у отца крупный бизнес. Все, кого я встречал раньше, и все, кого я пускал в свою жизнь, стремились как-нибудь воспользоваться моей фамилией. Даже когда я учился в начальной школе, находили, что с меня взять. Сначала я думал, что со мной хотят дружить. Но с возрастом понял, что это не так. Еще три года назад я жил своей привычной жизнью. Но однажды мне захотелось начать новую, чтобы никто не знал, кто я. Я снял квартиру на другом конце города. А вскоре основал группу «Гирифт». В то время у меня была невеста Элиф. Я все ей рассказал. Сначала она переживала за меня, поддерживала. Радовалась, что наконец я стал по-настоящему счастливым. И я верил ей.

– Но? В каждой грустной истории есть свое «но»…

– Но мой план не подошел ей. Новая жизнь совсем не была похожа на ту, к которой она привыкла. Она хотела жить иначе и боялась, что, когда мы поженимся, все так и останется. Я ни в чем ее не виню, потому что нельзя заставить человека изменить жизнь, к которой он привык.

– Но ты все равно не сломался, – сказала я шепотом.

– Да, – пробормотал он. – Но это больше, чем просто сломаться.

После Акына я чувствовала себя так же, как он. Я сожгла все, что знала о любви, превратила ее в пыль. Я убила свою любовь, но не позволила себе забыть, через что мне пришлось пройти.

– Я знал Кутая еще год назад. Его семья – самые мрачные люди, которых ты когда-либо встречала. Я бы никогда не оставил тебя с ним наедине. Меня не было с тобой на фестивале, но я наблюдал за тобой издалека. Перед тем как подойти к тебе, я выходил за территорию лагеря, чтобы поговорить с отцом. Я думал, что Эге с тобой. Иначе, клянусь, я бы не ушел. Ты не представляешь, как я жалею, что не рассказал тебе все, что знал. Я просто не хотел ставить клеймо на Кутае из-за его семьи.

– А как же человек, с которым ты разговаривал в моей комнате?

– Это был мой отец. В последнее время разговор с ним напоминает допрос.

– Разве ты не вышел из возраста, когда нужно отчитываться перед родителями? – спросила я с легкой усмешкой. Я не хотела его обидеть.

– Ты права, в двадцать девять лет можно перестать отчитываться перед родителями. Но дело в том, что Элиф, когда мы расстались, пошла к ним и рассказала все, что я от них скрывал.

– Она действительно это сделала?

– Да. На самом деле именно поэтому мне пришлось съехать с квартиры, которую я снимал, и вернуться в родительский дом. В двадцать шесть лет отец приставил ко мне телохранителя, чтобы тот присматривал за мной. Он обо всем докладывал родителям. У меня было такое чувство, будто я тону.

– Ты сказал, что твоя мама певица. Она тоже была против? Я думала, что хоть она поддержала тебя.

– Мама радовалась, что я интересуюсь музыкой, но настоящей проблемой был отец. Он не хотел, чтобы я играл в группе. Он мечтал о том, что я возглавлю его компанию. Он пришел в ярость, узнав, что я тайно создал группу в каких-то трущобах и, по его словам, провожу время как бродяга. Всю свою жизнь он готовил меня к тому, чтобы я стал его преемником. В нашей семье слово отца своего рода закон. Знаю, что это звучит не совсем обычно.

– Кто-то должен сказать твоему отцу, что ты – единственный хозяин своей жизни.

– Он не станет слушать меня. Знаю, что есть более радикальные способы заставить его прислушаться ко мне, но боюсь, что если отвернусь от семьи, то никогда больше не увижу мать.

У моих родителей не было бизнеса. Они не могли заставить меня работать на них, но убедили меня получить востребованную профессию, несмотря на мое желание стать писателем. Конечно, они не приставляли ко мне телохранителя и не усложняли жизнь, но я не могла забыть, как они звонили каждый день, просили вернуться и отпускали язвительные замечания по поводу того, чем я занимаюсь, чтобы я наконец отказалась от своей мечты.

– Что же произошло? Как ты убедил отца?

– Я так и не убедил его. Когда все утихло, я начал новую тайную жизнь. Я никому не рассказывал, кто я есть на самом деле.

– Я заставила тебя нарушить это правило, – смущенно произнесла я. – Клянусь, я никому не расскажу. Этот секрет уйдет со мной в могилу! Если хочешь, можешь не называть свою фамилию. С этого момента меня это совершенно не волнует.

Динчер рассмеялся. Я почувствовала облегчение, услышав его смех.

– Моя фамилия Фак. И я бы не дал тебе свой номер, если бы не был уверен, что мой секрет уйдет с тобой в могилу. Я почему-то знал, что настанет день, когда я расскажу тебе все. Я просто не ожидал, что это произойдет так скоро. Ты можешь считать это эгоизмом, но я хотел как можно дольше не рассказывать тебе правду. После того, через что мне пришлось пройти, мне становится не по себе, когда я открываюсь кому-то.

После всего, что он сказал, с моих губ сорвался только один вопрос:

– Фак?

Динчер Фак. Динчер Фак. Динчер Фак. Чем дольше я повторяла в уме его имя и фамилию, тем сильнее мне хотелось смеяться. А в этом разговоре не было места для неловкого смеха.

– Да, Фак. Поскольку ты все еще не смеешься, я начинаю думать, что своими словами сбил твои заводские настройки.

После его слов я наконец рассмеялась.

– Прошу прощения. Я не хотела смеяться. Я просто…

– Когда произношу свое имя за границей, все думают, что я ругаюсь. Ты можешь смеяться.

– Если бы я услышала эту фамилию раньше, то никогда бы ее не забыла. У твоей мамы есть сценический псевдоним?

– Только ее имя. Мехтап.

Изумление повергло меня в ступор.

– Нисан?

– Та Мехтап, которую мы знаем?

Мехтап – знаменитая певица из 90-х. Ее песни обожает моя мама. Одна из них даже стояла у нее на телефонном звонке.

– Та самая. Ну… – Он снова рассмеялся. – Тебе понадобится время, чтобы это переварить.

– Много времени!

– Я рад, что теперь ты все знаешь, дорогой писатель.

Я улыбнулась.

– Кроме одного.

– Чего же?

– Твоего адреса.