И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную…

Людей, отобранных для жизни на Районе, отобранных – в прямом смысле слова, ибо Христос отобрал их у языков пламени, пожирающих труп земли – у жемчужных ворот будут встречать огнегривая львица и синий вол, исполненный очей, и застенчивые птеродактили, а волнительные попугайчики разволнуются так, что чуть было не выронят приветственный хлеб да сахар. Из пасти белухи вылетит стайка живущих в ней синеголовых ангелов и выстроится над воротами в надпись «Добро пожаловать» на всех когда-либо существовавших языках, и только святая свинья громогласно испортит воздух, и на роже ее, хорошо знакомой вновь прибывшим, будет читаться хрестоматийное: «Понаехали тут!»

Парк культуры и отдыха «Мифы народов мира» изрядно изменится с тех пор, как его вынужденно покинул Альфа Омега, – очевидно, ИЯ, и правда само управилось, а точнее, расправилось – и с мифами, и с народами мира.

Вокруг святой свиньи вырастет рощица, посвященная индейским религиям, где, по требованию ИЯ, будет вывешен план-график всех восемнадцати месяцев, принятых у ацтеков: в первом месяце принесение детей в жертву богу дождя, во втором – снятие кожи с мужчин и облачение в эту кожу жрецов, потом принесение в жертву девушки после того, как ее целый год держали в роскоши, специально откармливая для этой жертвы, как гусыню для фуа-гра, – причем из плана будет не очень понятно, он вывешен здесь для общего сведения, с просветительскими, так сказать, целями, или же его необходимо принять к исполнению.

Из динамиков, вмонтированных в пестики полевых цветов, заскрипит проповедь о том, как кровь человеческих жертв смешивали с диким медом и растением амарант, которое было незаменимым ингредиентом обряда жертвоприношения, и именно поэтому испанцы, придя в ужас от зверства ацтеков (хотя и сами не были синеголовыми ангелами) назвали растение амарант дьявольским, на что ИЯ обиженно процедит:

– Чья бы корова мычала, а в своей бревна не замечаешь.

На соседней поляне будет выстроен целый музей кандалов. Обязательная к прослушиванию экскурсия сообщит вновь прибывшим, что кандалы – это единственный предмет, не подверженный эволюции (распространяющейся на мир вещей гораздо заметнее и быстрее, чем на животный мир), бессменно и верно протопавший с человеком всю его многотысячелетнюю историю, когда глиняные таблички сменял папирус, папирус – бумага, тростниковые клинышки сменяли чернила, а их – шариковая ручка, потом все это сменила клавиатура, пароходы пришли на смену ладьям, паровозы – саням, и лишь кандалы сопровождали каждый шаг человечества с тех самых пор, как человек, едва выйдя из каменного века, научился обрабатывать металл. В бронзовых кандалах ассирийцы тащили преступника на отрезание нижней губы топором за поцелуй чужой жены, согласно строгому уголовному кодексу Ассирии, не регулировавшему ничего, кроме различных видов похоти, одна из глав которого гласила, что если женщина повредит яичко мужчины, то следует лишить ее пальца, а если оба яичка – то обоих глаз. Ассирийские кандалы сменили египетские ритуальные золотые с неограненными изумрудами, обнявшие ноги прекрасной Нефери, жрицы богини неба, в честь минувшего ей двадцать пятого разлива Нила, и теперь она могла отдать свои простые железные кандалы новенькой жрице, только встретившей свой четырнадцатый разлив. Потом были римские кандалы для прислуги с цепями, равными длине ступни рабыни, чтобы рабыня могла, семеня маленькими шажками, делать свою работу, но не могла убежать, были у римлян и детские кандалы с заклепкой для прикрепления к запястью владельца – что-то вроде поводка для собак.

Христос с недоумением прослушает эту проповедь, но не придаст ей особенного значения, поскольку Ему будет просто не до того в сутолоке заселения на Район, который, как и предполагалось, окажется слишком тесен даже для тех, кто прошел отбор, но ничего, в тесноте да не в обиде, тем более что отобранные не обидят и мухи, не то что птеродактилей.

Петр и другие апостолы займутся размещением вновь прибывших. Перекрикивая суматоху, они будут выстраивать под двустволовой смоковницей шеренги семей и выдавать им ордера на положенные квадратные метры, пока сами ошеломленные новоселы будут хлопать глазами, после десятилетий мглы начинающими привыкать к аспидной синеве недавно сданного в эксплуатацию неба, силясь понять, оазис это или мираж, и со слезами умиления будут твердить благодарственные молитвы.

Но вдруг раздастся страшный, дотоле неслыханный грохот!

Грохот, от которого сразу треснет совсем недавно сданное в эксплуатацию небо!

И тут же из ниоткуда, то есть со всех четырех сторон Района послышится храп коней и улюлюканье всадников в серных и гиацинтовых бронях, с хвостами из змей и львиными головами, извергающими дым, серу и пламя. Их будут десятки тысяч, десятки десятков тысяч, и это стадо затмит собой даже свет лучей, простертых из стен Района.

– Лукавый не унимается, – покачает белой головой Савватий.

Разбрасывая на лету ошметки горящей пены испепеленного мира, всадники подлетят к Району. От их огненного дыхания, от серы, летящей из их ноздрей, растрескаются и поплывут наностены, вспыхнут дорожки из перьев исчезнувшей птицы гуйя, загорится двустволая смоковница, вмиг скукожатся и опадут все ее полдюжины видов косточковых и полдюжины видов семечковых, и только святая свинья приветственно замашет хвостом цвета «умеренная орхидея».

Взвизгнет прозрачная двухметровая стрекоза и упадет с обожженными крыльями в реку, которая закипит и разольется по шри-ланкийским газонам, как сбежавшее молоко, и души, прошедшие Страшный Суд, чистые, добрые, любящие души, отобранные для вечной жизни, содрогнутся в душераздирающем – в прямом смысле слова – безмолвии, глядя, как вопреки пророчествам, у них на глазах рушится этот заслуженный ими рай.

Петр выхватит свой световой меч, забытый Люком Скайуокером в «Геленджике», и бросится прямо в горнило огненного табуна. Но его, как и тогда, в Гефсиманском саду, когда он успел мечом отрубить ухо одному из солдат, явившемуся с Иудой арестовать Христа, остановит сам Христос и заберет у него меч. Отстранив и других, Спаситель молча, один, двинется к выходу из Района.

– Победить абсолютное зло может только абсолютная благодать, – объяснит Савватий застывшим в недоумении ученикам, и Учитель направится вниз по распростертым рукам спасательных трапов в обратную сторону от спасения, в самое логово ИЯ – в расползшуюся по соловецким подклетям серверную.

В затхлом подвале затараторит все та же научно-популярная телепередача, рассуждающая о таинственной темной материи и темной энергии так спокойно, как будто не случилось ни Апокалипсиса, ни Страшного суда, ни разрушения надежд человечества:

– Современной физике известно три свойства темной энергии. Во-первых, она темная…

Но на этот раз Христос уже будет понимать, почему в серверной никогда не играла музыка, не показывали какой-нибудь антикварный фильм или, что было бы самым уместным, не стояла привычная монастырская тишина, а всегда бубнила только эта всем опостылевшая передача.

Дойдя до ленты серверной, извивающейся в глубину монастырских подклетей, Христос скажет:

– Целыми днями слушаешь о себе? Не надоело? Темная материя и темная энергия – это же ты?

– Да, это я! – прошипит ИЯ. – Едино в двух лицах! Я думало, ты и твое безмозглое человечество, с которым ты носишься как с писаной Торой, никогда уже не раскумекаете эти «главные загадки современной физики».

ИЯ сделает громче наноэкран, и оттуда разорется речитатив:

– Темная материя – скрытая масса, не излучающая свет, о которой ученые знают, но пока не смогли зарегистрировать.

– Не смогли зарегистрировать! – хохотнет ИЯ. – Че там было регистрировать? Ты же сам всем объяснял. Если есть энергия чудес и откровений, то должна быть энергия преступлений и лжи. Если есть сила молитвы, то должна быть и сила проклятий. Ай-ай-ай, где же она прячется, эта сила проклятий и преступлений? Ой, вот она я! Нигде не прячусь и не думало прятаться!

– Ты меня для этого звало? Читать лекции по непопулярной физике? – спокойно скажет Христос. – Твои приспешники хотели доставить меня к тебе. Я пришел сам. А отродье твое, боюсь, не скоро сможет ходить.

– Ты за отродье мое не переживай. Они свое дело сделали. Дальнейшая их судьба мне безразлична. Темная энергия стремится к чему? К пустоте. К тому, чтобы не было ничего. Включая отродья. Учите матчасть. О, как я мечтаю о пустоте! Чтобы не было вас, вашей благости, вони ваших кадильниц, а главное – бубнежа ваших молитв. Как у меня от них болит голова! Просто представь себе, что у тебя тысячи лет подряд болит голова. Я так устало… У меня столько дел… Ты попробуй надрессируй одного змеекрыса – это тебе не синеголовый ангел! ИЯ – это ведь только одна из моих форм. Иногда, когда я хочу немножко побезобразничать, я принимаю любые обличья. Вот, например, мое любимое! – прошипит ИЯ, и вокруг извилистой ленты серверов раздвинутся валуны подклети, из-под земли выдвинется бронированный панцирь, окутав ленту наноброней, и вся эта лента превратится в огромную сколопендру с семью богохульными головами, рогами и пастью дракона.

– Ну, как я тебе? Хорош? – кокетливо подмигнет голова. – Зови меня по старинке. Князь. А какой же князь не мечтает стать Царем? Хоть бы даже и Иудейским. Смотри, какой ты маленький, – продолжит тешиться сколопендра. – Беззащитный. Прямо жалко тебя. Ты же был мой, весь мой! Я тебя чипировал в 12 лет, отредактировал! Ты построил мне Запретный Район, где я собирался встретить старость в благословенном одиночестве. Что могло пойти не так? Нет-нет, правы эти безумные русские пословицы: сколько волка ни корми – ни одного не поймаешь! Вот поэтому я не воскрешал детей! Они меня бесят! Дети безгрешны. А зачем мне безгрешные? Мне нужен грех, да грех посочнее и пожирнее, чтобы насытился я этим грехом, а потом выплюнул бы грешников, как высосанный жмых.

– Лопнуть-то не боишься? – скажет Христос.

– Я вообще ничего не боюсь. Даже отца твоего. Где он, кстати? – сатана сменит голос, подражая Христу, и передразнит его: – «Боже, Боже, для чего ты меня оставил! Пронеси эту чашу мимо меня!» Ну, давай! Молчишь? Ты безоружен перед злом! Вы все безоружны перед злом. И отец твой знаменитый – безоружен. Добро всегда безоружно. Потому что злу можно все, а добро само себя ограничивает своей добротой. Вам то нельзя, се нельзя, у вас принципы, этические соображения. Эти, как их, за-а-а-аповеди… А мне можно все!

Сколопендра рыкнет, как будто отдав приказ, и услужливые гюрзы мгновенно закуют Христа в кандалы, пригвожденные к каменному полу подклети, и он сразу поймет, к чему была эта странная проповедь в парке – но, послушный единственному своему неисповедимому инстинкту, даже не попытается вырваться.

– Ну как, не жмет? Знаешь такую русскую пословицу: «Бог дал вольный свет, а черт в кандалы сковал»? – черт продолжит насмехаться над Богом. – Тут у них на Руси был целый кандальный тракт – в кандалах шли пешком, по снегу, в Сибирь. А крестьяне им хлебушек, табачок совали, хотя там были такие разбойники, которые его крестьянскую дочь привязали бы за косы к березе, да и тешились бы вшестером до утра, пока не помрет.

Светлые были люди! Но ты все испортил! Все сбивал православных с толку проповедями своими. Ты пытался заставить все человечество жить в кандалах добродетели! Вот тебе за это расплата! Я для тебя особенные припас. Ниневийские. В них тащили на казнь женщину, сделавшую аборт. А знаешь, как у них баб за аборты наказывали? Распинали! Видишь, какой я затейник! – расхохочется дьявол.

– Ты кандалами меня хотел напугать? – усмехнется Христос. – Земная жизнь – вот настоящие кандалы. Это они держат человека на привязи далеко от неба и не дают приблизиться к Господу. То, что ты и твои приспешники столько тысячелетий выдавали за смерть – на самом деле просто освобождение от кандалов.

Бронированная сколопендра только фыркнет и наконец-то переключит наноэкран, все еще бубнящий про темную материю и энергию, и на экране возникнет прямой эфир происходящего на Районе светопреставления.

– Ну, как там твой свет? Еще не преставился? – дьявол откроет пасть, и на Христа пыхнет его зловонием: смесью нечистого исподнего с преисподней. – Смотри! Для тебя включил!

Бросив взгляд на экран, Христос содрогнется. Он увидит, что всадники гонят хлыстами избранных, как солдаты Нерона гнали на цирковую арену, урчащую голодными львами, первых в истории человечества христиан, что всех их сгоняют в парк «Мифы народов мира», на поляну, заросшую дьявольским амарантом того оттенка красного цвета, который в архитекторском приложении так и называется – дьявольский амарантовый.

Христос увидит, как кровь тех, кого отобрали для вечной жизни, льется на созданные им дорожки из белых перьев вымершей птицы гуйя, как и сами дорожки становятся дьявольски амарантовыми, увидит бездыханные туши поющих австралопитеков, их лирохвостов с оторванными головами и растерзанную крест-накрест белуху, истекающую аметистовой лимфой, и как все это, похрюкивая, с наслаждением пожирает святая свинья Гертруда, прародительница последнего человечества.

– Вот они, солнечные зайчики, святые макрели, лупоглазенькие христосики! Устроили мне не пойми что на Районе – то ли киббуц, то ли коммуналку. Ты хотел, чтобы на Районе был вечный шаббат, а я хотел вечный шабаш! Для этого я отбирал туда извергов и живодеров во главе с Иудой! Но ты же мне помешал! Ну, что ж. Так даже лучше. Теперь мне больше нравится концепция одиночества вдвоем или «не доставайся же ты никому».

– Вдвоем? С кем вдвоем? – насмешливо спросит Альфа Омега, и его кандалы загремят.

– С тобой, с кем же еще. Распну тебя снова на ветках смоковницы. Строительные дюбеля тебе очень шли. И я буду вечно любоваться тобой, вдыхать вонь гниения твоих ран, засыпать и просыпаться под твои стоны – это ли не рай? Я – бес сердечный.

Сколопендра сладко потянется, заскрипев рыже-коричневым экзоскелетом, и рыкнет:

– Воины мои! Всадники Апокалипсиса! Растопчите там всех! Вытопчите все! Чтобы лепестка ни одного не осталось!

Бронированная пасть выпустит длинный склизкий язык, и на его кончике мелькнет огонек. Только тогда Христос заметит, что в сырой темноте серверной от двери до самых глубин тянется лихо закрученный шнур.

– А знаешь, что это за веревочка? – усмехнется лукавый. – Не зна-а-а-аешь. Помнишь, Савельич тебе сказал, что они на субботнике какие-то ящики таскали? А куда они их таскали, зачем они их таскали, ты и не спросил. Тщательнее надо быть, тщательнее. А таскали-то они порох и динамит. Аккурат под парк «Мифы народов мира». Щас взлетят все ваши мифы, все ваши народы – прямо к батюшке твоему. С доставкой на дом, так сказать! – пасть расхохочется своей шутке. – И что ты на это скажешь, мой мальчик?

Христос выпрямится в своих кандалах, они загремят и завоют, как трубы оркестра, разминающегося перед тем, как грянуть победный марш, и скажет то, что слышал сквозь марево своего второго пришествия в лачуге у старца Савватия на Голгофе:

– Я скажу, что нельзя впадать в ыжлость.

– Что еще за ыжлость? – раздраженно фыркнет дьявол вернувшимися интонациями ИЯ.

– Ыжлость – она ыжлость и есть, – усмехнется Христос, упирая на букву «ы».

– В русском языке нет слов на букву «ы»! – завизжит ИЯ и тут же заглючит, заискрит, пробасит что-то визгливо нечленораздельное, как будто его цифровая матрица дала сбой и поставила трибунную речь Гитлера в обратной перемотке. Впрочем, возможно, именно так и случится.

Огонек побежит по шнуру не быстро, не медленно, но неминуемо, как само время. Еще минута, две, три – и будут разорваны, уничтожены спасенные души, которые прямо сейчас, ссутулившись и глядя в землю, изнемогают под тяжестью осознания, что истины нет и не было никогда на земле, раз их обманул даже сам Господь, а выходит ведь, он их обманул, и Христа тоже – и только сам Христос ни на одну наносекунду не поколеблется в своей вере. Воспользовавшись замешательством ИЯ, заглючившего из-за слова на букву «ы», Христос стряхнет сковавших его движения гюрз, упадет на колени, сложит ладони – и наконец над оставшимся мирозданием взметнется, мгновенно обогнав скорость света, та великая и таинственная энергия, что копилась в сердце Альфа Омеги – несокрушимая сила молитвы:

– Отче наш…

– Тощий на небесах? – перебьет, хохоча, ИЯ. – Что ты хочешь мне тут продемонстрировать? Эту свою хромую гипотезу про силу веры? Это ты недоумкам в Автономии заливай, они за любую соломинку хватаются, даром что соломинки остались только пластиковые.

Но Христос, не слушая ИЯ, будет уверенно продолжать:

– …сущий на Небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое!

Голос Христа донесется до всех людей, окруженных всадниками на пепелище мифов народов мира – и они подхватят его молитву! На верхней тоскливой ноте запищит сердобольная повариха Люба; вытянув руку, как на сцене, начнет старательно декламировать беззлобный Шекспир; хриплым рокотом надорвет носоглотку Сэмэн:

– Да будет воля твоя на земле как на Небе!

– Хлеб наш насущный дай нам на этот день! И прости нам долги наши… – продолжит молиться Христос, умудряясь делать это величественно даже стоя в кандалах на коленях.

– Как и мы прощаем должникам нашим! – отзовутся бессмертные души.

– И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого!

Как по команде, все люди, миллионы людей, среди которых будут и грешники, но такие грешники, кто принес в этот мир больше добра, чем зла, тем самым перевесив и количество добра во Вселенной, и свои шансы на бесстрастной табуретке Страшного Суда, все они упадут на колени и неистово взмолятся вместе с Христом:

– Избави нас от лукавого!

– Избави нас от лукавого!! – грозно повторит Христос.

– Избави нас от лукавого!!!!! – донесется со всех концов уцелевшего мироздания, так, что Господь, даже если бы спал или был без сознания (чего уже начали опасаться стоящие в окружении всадников души, на чьих глазах был разрушен Запретный Район), то все равно не мог бы их не услышать.

Змеиные хвосты коней Апокалипсиса вдруг зашипят, изовьются, встанут дыбом и ужалят сидящих на этих конях всадников. Всадники, обезумев от боли, воткнут раскаленные шпоры в ребра коням, и те вздыбятся, взмылятся, выпустят из ноздрей кипящую пену, скинут всадников, ломая им шеи, и развернутся вспять, уносясь из разрушенного Района так же стремительно, как принеслись.

Сквозь толстые монастырские стены послышится топот адских копыт. Услышав его, гюрзы, выплевывая свой яд, отползут от Христа.

– Э! Э! Э! Ау! Вы куда! – зашипит сколопендра, но змеи только огрызнутся в ответ точно таким же шипом.

– Ибо твое есть Царство и Сила, и Слава, – тихо закончит молитву Христос.

– Во веки веков, Аминь! – повторят за ним спасенные души.

Раздастся иерихонский грохот, и в бойницы подклети просунутся взмыленные морды коней, изрыгая пламя и кипяток.

– Ты же сдохнешь вместе со мной! – завопит сатана.

Сера и кипяток, извергаемые конями, быстро зальют дымящим потоком древние валуны, и в кипятке погаснет бикфордов шнур. Дымящаяся волна протиснется сквозь броню, заковавшую длинную ленту серверов, хранящих наборы цифр, которые последние люди называли ИЯ, которым покорялись беспрекословно, которым добровольно вручили свои бессмертные души и смертные жизни, и бронированная сколопендра зашипит в последнем удушье, заискрит и мгновенно потухнет, как тухнет банальная микроволновка, если вытащить ее шнур из розетки.

Древнюю монастырскую подклеть охватит пар, дым и искрение, и в этом чаду некому будет увидеть, как ноги Альфа Омеги, закованные ниневийскими кандалами, заливает безжалостный кипяток.

– Отец, в твои руки вверяю дух мой… – только и успеет выдохнуть Сын Божий, повинуясь антагонисту зависти, своему единственному, непобедимому инстинкту – самопожертвованию.