И смерть, и ад отдали мертвых, которые были в них, и судим был каждый по делам своим.

Ящерица, поднаторев в секретарской работе, на всю свалку объявит приговор Иуде:

– Свяжите ему руки и ноги и выкиньте его во тьму кромешную, там будет плач и скрежет зубов! – вслух продекламирует ящерица, которая все-таки запомнила кое-что из непонятой ею Библии.

Иуда покатится к центру Манхэттена, туда, где останутся ироды и живодеры, изуверы и детоубийцы, нераскаявшиеся сквалыги и кровопийцы; где застрянет Гитлер, во время грозы навеки придавленный органом шикардосной готической синагоги на Лексингтон-авеню, сохранившей свои витражи и мавританские башенки, увенчанные могендовидами, как специально для того, чтобы Гитлер не забывал, за что ему это; где Нерон прилипнет к одинокому постаменту, оставшемуся от памятника Атланту [смотри QR-код] в Рокфеллер-центре, державшему на плечах всю землю, но не удержавшему ни ее, ни Рокфеллер-центр; осипший от мерзлоты, безголосый Нерон будет приговорен круглосуточно слышать крики сгорающих заживо христиан, которые он никогда не слышал, поскольку их глотки были заткнуты надежными кляпами, – но ведь у Господа все записано.

Памятник Атланту

А Христос выведет по солнечному лучу сто сорок четыре тысячи праведников, собравшихся по Его правую руку, откроет перед ними жемчужные ворота Района, и пропустит их внутрь, туда, откуда слышится музыка лютни, выдуваемая австралопитеками на лирохвостах. Рассеянный свет будет струиться вдоль наностен, опадая фатой, как свадебный тюль. Тысячи новых лучей праздничными атласными лентами протянутся к бывшей земле, и люди пойдут по ним, как по трапам сияющего жемчужного лайнера, по сравнению с которым облюбованная Нероном золотая яхта малайзийского миллиардера показалась бы вам, читающим эти строки, просто бумажным корабликом.

По трапам люди безопасно пройдут над расщелиной с кипящей смолой, окаймляющей Запретный Район, и по очереди босиком будут вставать на неказистую табуреточку, как дети на утреннике в саду. Наностены, перепрограммированые Альфа Омегой в келье у Сократа, теперь будут считывать картинки из памяти стоящего на табуретке и выдавать вердикт – позволено ли ему поселиться там, где можно целыми днями ходить по воде под сенью двустволой смоковницы, питаясь инжиринами размером с помело, или он прожил свою первую жизнь настолько непоправимо, что не заслужил ничего, кроме АД-а.

Нацепив летательные протезы, ученики Христа разлетятся по всей бывшей земле выуживать из-под пепла ее географии раскаявшихся преступников, сердобольных блудниц, греховодников, подававших милостыню, обжор, не избегавших делиться с голодными, мошенников, опекавших сирот, и вообще всех тех постояльцев этой ночлежки, когда-то называвшейся Божьим светом, кто умудрился этот свет не изгваздать.

Убедившись, что утренник проходит в строгом соответствии с Отцовским планом и графиком, Христос пойдет вниз по трапу. Рассеянный, как бы пропущенный через сито свет под его ногами вытеснит привычную мглу над сохранившимися в первозданности островками земли, не тронутыми яростью Божьей, и с них будет слезать грязный снег, как мыльная пена с бреющегося, талой водой будут радостно умываться одуванчиковые поляны, и над нежной травой засияют цветы будущего лета Господня.

Спустившись в дымящийся АД, Христос, обернутый в виссон из рассеянного света, отыщет Сократа. Бывший Временный Демократ, уверенный, что бесстрастная табуретка, прочитав его память, ни за что не пропустит его на Район, уставится в ледяные осколки разбитого мира, как в зеркало, и постарается впасть в то божественное оцепенение, в котором он пребывал, когда выпил цикуту, окруженный друзьями в просторной тюремной камере, – тюремщик велел Сократу ходить из угла в угол, пока у него не отяжелеют бедра, и, когда ноги стали отказывать, Сократ закутался в покрывало на топчане, а тюремщик то и дело сжимал его ступни, спрашивая, чувствует ли он прикосновения, чтобы убедиться, что паралич устаканился и стал необратимым, и Сократ с удовольствием отмечал, что не чувствует ничего, кроме любезного его сердцу оцепенения. Последним оцепенело как раз оно, сердце, и целительница-цикута, таким образом, исцелила его от жизни.

– Я сын повитухи и сам повитуха. Я извлекал из жизни истину, как ребенка из чрева матери, но ребенок оказался мертворожденным, – пробормочет Сократ. – Акта эст фабула[21], как говорили римляне.

– Не ругайся! Конец света все-таки – уважать надо, – пришикнет ящерица, рыскающая по свалке в поисках тех, кто еще не обратился в суд.

– Пошел к воронам! – крикнет Сократ – и вдруг увидит прямо перед собой Христа.

– Ой. Я не тебе, – смутится Сократ. – Все-таки пришел попрощаться? Ну, спасибо, уважил старого мудролюбца. А впрочем, уходя – уходи.

– Ты не хочешь пойти со мной? – спросит Христос.

– Все равно прогонят. Не в тех летах я, чтобы путешествовать зря туда-сюда. Да и погода не для прогулок, – Сократ махнет рукой, показывая на разбитые зеркала океанического льда, в который ударила очередная молния. – Я похож на сына Пана, покровителя пьющих женщин и гермафродитов, друга распутных нимф. Что ты хочешь от меня, ты, который родился чистым без омовения?

– Неужели ты такой страшный грешник, Сократ? Хуже, чем убийца Сэмэн?

– Мне не повезло с эрой. Я родился до нашей, то бишь, до твоей эры, когда вокруг были или язычники, или безбожники. Я не убийца. Но я безбожник.

– Это верно, – задумчиво скажет Христос. – А скажи, Сократ, когда на последнем внеочередном заседании Ареопага ты предложил переселить на Район только достойных, ты ведь знал, что не войдешь в их число?

– Знал.

– И все равно предложил.

– Предложил.

– Пожертвовал собой, получается?

– Получается, – пробурчит Сократ.

– А помнишь еще, Сократ, как один человек сказал на суде зажравшемуся афинянину: «Не стыдно тебе заботиться о деньгах, о славе и почестях, а об истине и о душе своей не заботиться?» Кто это сказал, Сократ?

– Я, что ли?

– Ты. За пять веков до того, как я сказал то же самое. И чашу свою ты испил за пять веков до того, как испил ее я. Как же я могу не пустить в рай того, кто стал христианином раньше, чем Христос? Пойдем, Сократ. К престолу тебя вряд ли пустят, но гостем будешь. Отец велел звать тебя выпить с ним бокальчик вина, как вы не раз выпивали раньше. Ты, кажется, бамбуковое предпочитаешь?

– Выпивали раньше? Я никогда не знал твоего Отца.

– Ты не знал. Но Он-то тебя знал.

И не выдержит старый Сократ – его единственный богатый друг, воображение, тут же нарисует ему застолье в зажиточном доме, где его, как почетного гостя, пригласят в баню, разведут огонь под медным котлом на треножнике, и улыбчивые рабыни натрут его жирной глиной, омоют, намажут пахучим маслом с целебными снадобьями и отведут в комнату с расписными стенами, куда внесут столы, уставленные для начала винами и закусками: жареными бобами, пшеницей и солеными пирогами для возбуждения аппетита, – а потом начнется настоящее пиршество под застольную философию, с целыми вертелами соек и зябликов и круглыми, как обруч, желудками скатов, приправленных острым поиском истины, где между барабулькой и фигами нет-нет, да и рождался какой-нибудь симпатичный аргумент или постулат, и Сократ вдруг почувствует страшную, неземную тоску по Афинам, ведь он их любил, а если покусывал иногда, то только как овод, впивающийся в круп зажиревшей кобылы, чтобы она не обленилась и не попала на бойню.

– Похоже-то хоть у вас там на Афины? – тихо спросит Сократ. – Баня есть?

– Похоже, похоже. У Господа все не хуже, – улыбнется Христос.

Но вдруг со стороны центральной Спортплощадки послышится сладкий, вкрадчивый голос, усиленный мегафоном.

– Я тоже приготовил отменную баню. Причем прямо здесь. И идти никуда не надо.

Обернувшись, Христос и Сократ увидят инвалидную коляску Иуды, и за ним многотысячную толпу.

– Тебе же отправили в тьму кромешную! – воскликнет ящерица.

– Кое-кто отправил, а кое-кто выправил, – протянет сквозь зубы Иуда, взмахнет рукой, и вдруг из толпы полыхнет такой отборнейшей завистью, что, кажется, ее можно и потрогать, и обжечься об нее до кости.

Когда рассеется дым, станет видно, что это стреляла боевая машина последней модификации предпоследних времен, когда в мире еще было за что воевать. Мегафон объявит:

– Собирайся, Христос. Ты опять проиграл. Я опять победил.

Христос и Сократ увидят, что к толпе подтягивается военная техника, та самая, о которой Сократ говорил Иоанну, что когда-нибудь эта орда раздобудет топливо, и тогда все пропало. Иоанн с Петром, занятые расселением праведников на Районе, услышав грохот из АД-а, мгновенно вернутся на Манхэттен, и, как только они приземлятся, над островом раздастся небывалый пронзительный звук – так, что у некоторых изуверов лопнут барабанные перепонки.

– Первый ангел вострубил… – непонятно начнет Иоанн, но мегафон перебьет его:

– Слышь, Христос! Заткни своего психоделика, пока я его не распылил на молекулы. Пославший нас снабдил нас всем! – объявит Иуда, показывая на целую колонну лазерных боемашин. – Если вы окажете сопротивление, то будете уничтожены, так, что от вас даже ДНК не останется. Христос должен быть доставлен обратно на Соловки. Там его кое-кто ждет. Кое-кто приготовил для него отдельный страшненький суд. Персональный, так сказать.

Иуда выхватит у кого-то из своих прилипал тонкую трубку со светящимся нутром – последнюю новинку китайского военпрома времен, когда в мире еще был Китай, – и направит ее на Христа. Острый зеленый луч из трубки остановится на груди, нарисовав на ней крестик.

– Ой, смотри, моя правая рука не ведает, что делает левая! – распаясничается Иуда.

– Извините, что вмешиваюсь. Самое время проверить силу молитвы, я считаю. Хотя бы в качестве научного эксперимента, – самонадеянная ящерица не удержится от того, чтобы не влезть со своими советами.

– Сила молитвы нам еще пригодится. Не надо злоупотреблять, – скажет Христос, и вдруг раздастся тонкий и грозный окрик откуда-то из-за спины Христа. Все обернутся на голос и увидят, что по трапу спускается Дева Мария. Засверкав своими жгучими обсидианами, она крикнет:

– Жги, сынок!!!

Христос поклонится матери, от чего его виссоновая судейская мантия заколышется на ветру, предвозвестнике надвигающейся последней бури.

– Как скажешь, мамочка! Я только ждал твоей отмашки!

Он повернется к толпе.

– Кажется, вы хотели света? Нате вам свет!

Могучая непоколебимая энергия веры молнией вырвется из стигмата на левой руке Христа и поразит трубку в руках Иуды. Христос выпростает правую руку, и молния поразит разом всю военную технику. Толпа упадет ниц на землю.

Тут же раздастся оглушительный рев какой-то небесной трубы, и с неба посыплются огромные кровавые градины. Падая, они будут превращаться в огонь, обращая все, к чему ни прикоснутся, в пожары.

Иоанн спокойно поднимет брошенный Иудой мегафон и станет по памяти цитировать то, что было ему продиктовано две тысячи лет назад:

– Первый ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью…

Огонь от кровавых градин полностью охватит Центральный парк с его выгоревшей спортплощадкой, байдарками в пересохших ручьях и турбиной, вырабатывающей электричество на человеческой тяге. Отовсюду с криками побегут люди.

Снова раздастся трубный звук. Центральный парк треснет по периметру, накренится, как заносчивый «Титаник», встанет перпендикулярно земле, утопив одну свою часть в пылающей магме, а другую выставив в черное небо, и, превратившись в сплошное пламя, закачается и рухнет в Гудзон. Пролив тут же окрасится в багровое, выйдет из берегов. Иоанн будет вещать:

– Второй ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью…

Третий всепоглощающий трубный звук – и небо растрескается невиданной кометой, растопырившей его от одного до другого края, как каркас воздушного змея.

– Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику…

Дрогнет земля, и люди увидят трещины, побежавшие по камням, как в тот проклятый день первого века, когда остановилось сердце Христа и солнце, накрывшись черным диском, с тех пор никогда больше не стало прежним, побледнев от негодования, и случилось землетрясение, разодравшее сверху донизу завесу, забрызганную кровью жертвенных агнцев, отделявшую этих агнцев от Господа, – как будто сейчас созданный Господом мир доделывал начатую в тот день работу.

Мир будет рушиться живописно, как лавина в горах, сметающая деревню, где поколения веками пасли овец, возделывали сады, растили детей, вот только вчера женили сына… – а гора просто чихнула – и ничего этого нет; так, наверное, чувствуют себя обитатели муравейника, когда на него вдруг сверху шваркнется бычья лепешка; и бездны раззявятся, как следы от копыт этого вселенского быка, из этих раззявленных бездн повалит дым, колючий и плотный, как мешковина, жар расползется по всей земле, отравив и Манхэттенский водопой, и другие пресные воды, и они станут горькими, как полынь. Кровавый град обрушится на всю землю, и люди толпами побегут к горам, отыскивая пещеры, умоляя горы спрятать их от ярости Божьей, но горам и самим будет страшно, ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять.

Все сущее станет бездыханно от страха, ибо поколеблены будут силы небесные, и настанут дни, о которых лежащий в пыли по пути на Голгофу, истерзанный флагрумами, оплеванный Царь Иудейский сказал дщерям Иерусалимским: «Счастливы утробы, никогда не рожавшие, и сосцы, никогда не питавшие».

Обгоняя взбесившихся змеекрысов и саранчу, люди побегут по сияющим трапам, похожим на распростертые руки Господа, туда, где в рассеивающейся тьме сияет запретный Район, в трепете лицезрея, как слезает кожа земли, и земля вопиет, онемевшая с тех пор, как человек надел на нее железные уздечки своих городов с металлическими шипами своих небоскребов, как это делали именем Господа благочестивые средневековые христиане, надевая металлические уздечки [смотри QR-код] на сварливых жен, и страх Господень только крепчал от того, что это было не самое страшное из сотворенного человеком от Его имени.

Под конец земля задрожит, пораженная тысячей землетрясений, стуча грядами гор, как стучит зубами родильница, когда акушерки держат ее по рукам и ногам, чтобы она не упала с кушетки, и объясняют ей, что такой небывалый, невиданный ни в какой лихорадке озноб – это нормально и скоро пройдет, это просто пляшут гормоны, потому что она, родильница, только что стала матерью, а значит, что-то в ней навсегда изменилось, и действительно после конца времен земля станет неузнаваемой, но пока никому не дозволено будет узнать, что именно она произведет на свет, пока она превратится лишь в смердящего мертвеца, ибо было сказано: «Кто познал мир, нашел труп», – и так обрушится гнев Божий, и наступит последняя ночь последнего года последних времен человечества.

Металлическая уздечка