Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был через Него.

Похмельный рассвет, еще не отошедший от ночного разгула, поднимаясь, споткнется, расквасит нос, и сукровица зальет Голгофу. За полянами пышной сирени и буйного вереска, за березовой рощицей, украсившейся сережками, соловецкие чайки взмоют над дюжиной рыбаков. Где-то со стороны луга заблеет овечье стадо, и через дорогу, отделяющую Белое море от пока что безымянной свежесрубленной деревни, двинется со своим выводком утка, круглая, важная, как монастырская башня, и даже не подумает нарочно прихрамывать, уводя угрозу от своих птенцов, как она делала это, когда в мире еще были угрозы.

Вдоль дороги разляжется сад цветущей черешни, за ним покажется крыша свежего сруба, а под ней ветки черемухи, разливающей белоснежную благодать. Как фатой, они прикроют собой скромное личико молодой избы, и только окошки, как два любопытных блестящих глаза, будут подмигивать людям сквозь черемуховую пелену.

На пороге, смущаясь войти незваным, закряхтит старец Савватий. Из своей дальней лачуги он притащит для новоселов в честь праздника бочонок шмелиного меда, кулебяку с навагой и пирожки с вороникой – урожай нынче хороший, кустики перестали дрожать и разбрасывать ягоды без всякой пользы для ближнего своего, как они делали, когда в мире еще была ыжлость.

Дверь Савватию откроет плотник.

– Исполать, крещеные! – поприветствует Савватий и любовно оглядит избу. – Гостинцы я притащил да венички эвкалиптовые для бани. Ох и эвкалипты у нас на Соловках вымахали, Господу благодарение!

– Спасибо, сосед! – скажет плотник. – Откуда знал, что мы тут решим поселиться?

– Дык я прозорлив! Я вас ждал-от, деревеньку срубил. Руки-ноги имеются – у Господа все на своем месте.

Вытянув из сарая удочки, плотник с Савватием минуют черемуху, пройдут в жужжании медоносных шмелей мимо черешен и тут же заметят ватагу мальчишек, гоняющих мяч так буднично и невозмутимо, как будто в мире всегда были дети.

Перейдя дорогу, Савватий и плотник присоединятся к двенадцати рыбакам. Ватага мальчишек громким смехом распугает рыбу, впрочем, ее так много, что можно ловить руками, и вода матово засверкает от зеркальной чешуи белорыбицы, царской рыбы, которая когда-то заплыла из арктических рек в Каспий и считалась его эндемиком в предпоследние времена, а после конца времен, поди ж ты, вернулась в родные пенаты, домой, на Голгофу.

Многое изменится в мире после конца времен. Пасха, воссиявшая над Голгофой в тот миг, когда очнувшийся Христос попросил у Савватия соломаты, будет объявлена последним днем последнего века последних времен, после чего времена закончатся и наступит вечность.

Урожайная осень будет сменяться цветущей весной, а закат будет долго, всю ночь, перетекать в рассвет, и не будет в нем никакой тьмы. Зло перестанет быть вездесущим, вездесучим и везде сующим свой нос. Ареал его обитания ограничится АД-ом, и его приспешники: ненависть, зависть, гнев, измена и страх, – исчезнут, как когда-то исчезла с лица земли черная оспа.

Как и предсказывал броненосец Потемкин, пригодная к жизни земля соберется обратно в один континент, и отобранные для вечной жизни люди, благополучно выбравшиеся из разрушенного всадниками Района, расселятся в этом прекрасном новом мире ровно так, чтобы никому не было ни тесно, ни одиноко, и вернутся изначальные законы природы, нарушенные первородным грехом, законы, согласно которым человек бессмертен, и людям покажется даже странным, что нечто столь немыслимое и безобразное, как смерть, когда-то казалось естественным и неизбежным.

– Слышь, мужики, а вобла тут водится? – к рыбакам подойдет Сэмэн, от робости нагло почесывая подмышку.

– У Господа все водится, чего пожелаешь. Надобно только пожелать, – ответит Савватий.

– Это тут так работает, да? Г-гы-ы, – осклабится Сэмэн. – Ну, пожелаю тогда к обеду, че. Проверим!

К полудню рыбаки поймают два ведра белорыбицы и всякой мелкой рыбешки. Нанижут ее на ивовые шампуры и отправятся в сад к праздничному обеду. Машенька выставит на длинный березовый стол посреди черешен соленую черемшу, рыжики, свежую зелень, яйца и белый хлеб. На запах жареной рыбы начнут потихоньку стекаться соседи, а Машенька будет с тревогой взглядывать вдаль, туда, где Белое море сливается с горизонтом. Заметив ее встревоженный взгляд, Савватий нагнется и тихо скажет:

– Ты о худом, деушка, не думай. У Господа все есть, кроме худа. Вернется он, куда денетеся. У Господа все возвращаются.

Откуда-то явится пьяненький Сократ и тут же присядет на уши старцу, посчитав его единственным достойным философской беседы на этом, в прямом смысле слова, празднике жизни.

– Нет, ты мне объясни, зачем Бог убил своего единственного сына? Такой во всех отношениях замечательный юноша!

– Давайте лучше о чем-нибудь веселом, – перебьет плотник, бросив быстрый взгляд на Мадонну.

– Ой, как я умирал, это хохма! – вспомнит Апостол Варфоломей. – В Армении дело было. Меня, как Петра, вниз головой распяли, а я взял да и не помер, тогда они кожу с меня содрали – а я опять не помер! Тогда уж пришлось обезглавить меня.

– А меня пилой распилили! – крикнет, смеясь, Симон.

– А меня с Храма сбросили, а потом камнями закидали!

– А ты в курсе, что день в день, когда тебя распяли, мне отрубили голову? – скажет, пихая локтем Апостола Петра, Апостол Павел.

– Да ладно! С чего это вдруг? Всех, значит, распяли, а тебе все лишь отрубили голову?

– А потому что я римский гражданин, а не лимита какая-то!

Березовый стол затрясется от смеха, и Дева Мария невольно залюбуется тем, как ученики ее Сына, рассказывая о своей мучительной смерти, смеются, и, сквозь слезы, возрадуется, что этим смехом попрана смерть отныне во веки веков.

– Тогда и я расскажу, пока его нет, – всхлипнет от смеха Петр. – Обратил я, значит, жену Нерона в христианство – нет, вы не подумайте, ничего такого, исключительно из миссионерских побуждений! И вовремя улизнул из Рима. И кто вы думаете, идет мне навстречу? Христос!

– Так его же уже распяли тогда, – вмешается дотошная ящерица, увязавшаяся за Савватием, чтобы в кои-то веки побыть в приличной компании.

– Дык Бог же он, – покачает головой Савватий. – Ему вольно являться, когда угодно и где угодно. Учишь тебя, учишь!

– Ну, да, – продолжит Петр. – И говорю я ему: «Господи, куда ты идешь?» А он спокойно так отвечает, как будто ничего такого не имеет в виду: «Иду в Рим, чтобы опять быть распятым».

Апостолы опять рассмеются.

– Конечно, я сразу понял, что Он намекает, что теперь моя очередь быть распятым. Ну, и повернул обратно к Нерону, а куда деваться. Сдался и попросил только распять меня не так, как Христа – слишком жирно мне было бы умирать той же смертью, что Учитель. А Нерон решил, что это даже забавно и необычно, новое развлечение – ему скучно уже стало каждый день любоваться, как львы жрут христиан, и он сам, лично меня распял вниз головой, зараза!

Весь сад грохнет отборным хохотом, в который раз за один этот праздничный обед смехом смерть поправ, и останется смерть во веки веков попрана, растоптана, и позволено будет людям только всласть насмехаться над ней, столько лет насмехавшейся над людьми.

– Ну, давайте за стол, за стол, надо и отметить как следует! – скомандует Савватий.

– А что мы, простите, отмечаем? – пьяно промолвит Сократ.

– Как что? Первый день Лета Господня.

– Первое июня. День защиты детей! – поправит ящерица.

– Можно и так сказать. У Господа мы все дети. Вот ты спрашивал давеча, – скажет Савватий, обращаясь к хмельному Сократу, – зачем Господь позволил убить своего единственного сына. Почему единственного-то? А ты кто ему? Дочь, что ли? Остальные-то тоже евойные! Ты бы пожертвовал одним сыном ради ста пятидесяти миллиардов других своих детей?

В это время, стоя под цветущей черешней вместе с ящерицей Жижом (все-таки усесться за стол с такими уважаемыми людьми было бы совсем не по Сеньке шапка), Сэмэн тихонько, чтобы никто не слышал, скажет:

– Воблу. Такую же, как тогда. Две. Нет, три! И с икрой! – и на всякий случай молитвенно сложит ладони.

Тут же на траву под черешней плюхнется вобла, аккуратно завернутая в газету.

– Вот это я понимаю, сервис! – с восхищением прокомментирует ящерица. И вдруг все услышат Его голос:

– Должен без лишней гордыни констатировать, что моя гипотеза относительно силы веры доказана опытным путем. Назовем это теоремой воблы. Просто раньше для того, чтобы желание материализовалось, нужна была такая невероятная сила веры, которая могла бы обогнать скорость света. Но теперь везде один только свет, и он никуда не торопится, чего его обгонять-то. Достаточно просто чего-нибудь захотеть.

– И будет тебе по хотелкам твоим! – восхищенно резюмирует Сэмэн.

– Где ты был-то, сынок? – ласково спросит Мария, когда Христос, миновав черемуховую благодать, подойдет к столу.

– На Район по морю ходил, не сдержался. Решил кое-что домой забрать, – скажет Христос, выуживая что-то из складок виссоновой мантии. – Что добру пропадать? Поставлю тут как указатель.

И Христос примется прилаживать к вечноцветущей вербе огрызок неонового указателя «Запретный Район», когда-то установленного им самим за рвом с кипящей смолой, от которого в пожаре, устроенном всадниками Апокалипсиса, уцелели всего три светящиеся буквы – «РАЙ».

– Ноги не промочил? – спросит Мадонна.

– Ма-а-ам, – засмеется Христос. – Как ты себе представляешь, чтобы в раю можно было промочить ноги?

– Все равно, если вы… ты… впредь намерены ходить по воде, хорошо было бы хоть калоши где-нибудь раздобыть. С медицинской точки зрения, – поддержит Мадонну плотник.

И не успеет он договорить, как перед Христом шлепнется пара отменных калош! Когда все отсмеются, плотник подойдет к Христу и тихо спросит то, что давно собирался, но как-то все было недосуг – то Страшный Суд, то конец света.

– Гхм. А мы вообще теперь на ты или на вы?

– Ну, прекращай, бать! – рассмеется Христос.

– Дык вы теперь – Бог!

– А ты когда-нибудь слышал, чтобы к Богу обращались на вы? С Господом все на ты, – справедливо заметит Христос.

– Ну, что, пора и честь знать, – скажет Иоанн, когда солнце начнет подбираться к Белому морю. – Спасибо, Господи, что всех нас здесь собрал. Две тысячи лет так хорошо не сидели.

– Давайте на посошок, – скажет Христос, сам разольет всем вина и даст по куску белого хлеба.

Иоанн допьет до дна, возьмет свой посох и, махнув остальным, двинется к выходу из сада. Христос обнимет и расцелует трижды всех своих старых друзей. Мария проводит апостолов и Савватия молодыми сияющими глазами. Потом сядет посреди сада в плетеное кресло-качалку, накроет плечи белым пуховым платком и подзовет Машеньку:

– Возьми книгу, дочка.

Машенька снимет со свежевыструганной сосновой полки оставленную там Савватием древнюю книгу в заботливом переплете. Присядет у ног Девы Марии, как когда-то Мария Магдалина садилась у ног Христа.

– Не сиди на холодном! – скажет Мария.

Машенька, улыбнувшись смущенно, пересядет на лавку, от которой поднимется теплый смолистый дух, мешаясь с ласковым ароматом вечноцветущей вербы. Откроет последнюю главу древней книги и продолжит читать вслух с того места, где остановилась утром:

– И смерти не будет уже, ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло.

– Прочитай самый конец, дочка, – попросит Мария.

Машенька аккуратно перелистнет страницу и прочитает последние строки Библии:

– Ей, гряди, Господи Иисусе! Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь.

В ответ раздастся негромкий плеск из бухты Благополучия. Христос улыбнется и выйдет к берегу поздороваться. Настоящая, а не распечатанная на биопринтере, беломорская живая белуха махнет хвостом и замрет в зарослях ламинарии.

– Здравствуй, Отец, – скажет ей Христос. – Спасибо Тебе.

Указатель с тремя буквами, оставшимися от Района, тускло мигнет из-под веток вечноцветущей вербы.

– Здравствуй, Отец, – скажет Христос вербе. – Спасибо Тебе.

Белая ночь уляжется, подоткнув свою розовую постель, взбитую уходящим солнцем.

– Здравствуй, Отец, – скажет Христос и белой ночи, и солнцу. – Спасибо Тебе.

Рассвет протянет руку закату – и, поздоровавшись за руку, караульщики ночи сменят друг друга на страже прекрасного нового мира. Белые, с малиновой каймой, облака, как свежее полотенце, оботрут молодую, выспавшуюся, вымытую зеленую землю. Перед тем, как отправиться спать, Христос увидит, как по небу проплывет стая розовых пеликанов – точно таких, что жили в Галилее две тысячи лет назад. Притулится к черемухе овечье стадо, обретшее своего пастуха, а Савватий, смахивая слезу умиления, все будет вспоминать вечерние рассказы апостолов и тихо выстругивать из крепкого, натренированного Белым морем бревна то ли ясли для агнца, то ли детскую люльку для того, кому предстоит родиться в этом краю под указателем «рай», простершемся на миллионы километров вокруг, населенном заблудшими овцами, вновь обретшими своего пастуха, в этом раю черемухи, разливающей благодать, белого моря, шмелиного меда, вечноцветущих верб – и Господа, с которым все говорят на ты.