У Бога есть одна мысль и одно желание – миловать и миловать. Приходи всякий… Господь и на страшном суде будет не то изыскивать, как бы осудить, а как бы оправдать всех. И оправдает всякого, лишь хоть малая возможность была.

Тем временем, к прибежищу Христа подтянутся постояльцы свалки. Желающие поглазеть на какого-то новопредставленного фокусника, по кличке то ли Спасатель, то ли Спаситель, заполонят все пространство от кромки кипящего океана до фешенебельных руин улицы миллионеров, с развалившимися на ней (в прямом смысле слова) особняками звезд, все пространство от громадной горы медицинских масок, ничем не сумевших помочь обреченному человечеству, до осколков многоэтажного магазина Тиффани, похоронивших под тоннами пыли тысячи бриллиантов, лучших друзей девушек, и самих девушек, и их друзей, а то, что из них воскресло, теперь, тыча пальцами, будет галдеть и пялиться на Христа.

Приползут изуверы и живодеры, крестоносцы и ведьмы, аутокомпрачикосы и те, рыбаки с водорослеловецких галер и кладоискатели, нарывшие целую упаковку аквариумного корма и притащившие ее в качестве платы за вход, поскольку Адам и Ева уже успели объявить всей свалке, что именно они организаторы представления модного фокусника, и количество билетов ограничено.

Эйнштейн поначалу застесняется подойти, разглядывая Христа с неподдельным любопытством – да и кто мог бы подделать любопытство старого ученого, воскрешенного в последние времена, возникшие во многом благодаря его собственным усердным трудам. Наконец научный интерес возьмет верх над воспитанием, и Эйнштейн, высунув язык, подойдет ближе к Христу.

– Извините, у меня личный вопрос. Вы-таки да?

– Таки да, – улыбнется Христос.

– Ну, слава Богу! – обрадуется Эйнштейн.

– Что вы ерунду какую-то спрашиваете?! – вдруг разозлится плотник. – Лучше скажи… Скажите. Скажи… Вот вы говорили… ты говорил… все встретятся после смерти, и не надо горевать, если кто-то умер. А если человек был плохим, недостойным – его же не возьмут на Район, и близкие с ним, выходит, не встретятся?

– Если человек был настолько недостойным, что не заслужил прощения, то и горевать о нем некому.

– Гхм. Согласились.

– А ты чего не записываешь? – спросит Христос, увидев у кромки воды Иоанна. – Раньше каждое мое слово записывал!

Иоанн от неожиданности выронит свои ламинариевые четки.

– Так слепой же я, – скажет Иоанн.

– Слепой? Как это возможно? Что ж вы такие все маловерные! – покачает головой Христос. – Ладно, придется дедовским способом.

Христос встанет, подойдет к Иоанну, посмотрит на него с любовью и мягким укором и вдруг плюнет ему прямо в глаза. Отпрянув, Иоанн инстинктивно вытрет лицо и вдруг увидит Спасителя так же ясно и однозначно, как он видел его и на берегу Галилейского моря, кишащего икряной макрелью, и в расписной синагоге Капернаума, и в Храме, где Он без конца спорил с раввинами о том, что главное в Законе.

– Охти-мнеченьки! Плюй в глаза – все Божья роса! Вот что энта пословица значит, оказывается! – послышится молодой голос пятисотлетнего старца, и из мглы вынырнет Савватий с огромной вязанкой дров за спиной. – До чего у вас тут костры вонючие! Дровишки я из лесу притарабанил. Скучно мне стало одному на Голгофе-от, да и как усидеть! Пойду, думаю, погляжу, чем все кончится.

– Дедушка! – воскликнет, подскочив, Машенька, и станет усаживать Савватия рядом с Девой Марией, торопливо знакомя их и рассказывая Матери, как он вылечил Сына.

– А мантия-то как влитая! – Савватий оглядит сияющий плащ Христа.

– Я видела, как вы, дедушка, ее по ночам ткали. Только не поняла из чего.

– Из света, вестимо, из чего бы еще! – всплеснет руками Савватий.

Плотник, не знающий, как себя вести рядом с тем, кому он намедни, ворча, замазывал лоб нанозеленкой, несказанно обрадуется возможности чем-то заняться и вызовется разжечь настоящий костер из дров, принесенных Савватием. Вкусный березовый дым понесется по свалке, отчего нарочито громко чихнет Сэмэн. Увидев, что его заметили, Сэмэн обрадованно подползет поближе, но не осмелится ступить на очертившую Христа одуванчиковую поляну и развязно облокотится на гору пластиковых вешалок с истлевшими платьями – останки чьей-то шикардосной гардеробной времен, когда в мире еще было куда наряжаться.

– Я ж те говорил: «Не бзди, прорвемся!» – крикнет Христу Сэмэн. – Слышь, это. А ты можешь превратить сейчас вот этих червей в рыбу и хлеб? Или в вино там, например. Как в Библии написано. Я, кстати, ее читал, в отличие от некоторых!

– А ты сам попробуй! – скажет Христос. – Я же тебе все объяснил тогда, когда ты меня в заложники взял. Надо просто очень сильно поверить, помнишь?

Сэмэн сомкнет свои сверкающие имплантаты, подаренные Христом, когда он еще был Альфа Омегой, его лысый череп и тощие скулы побагровеют, и он начнет лихорадочно чесать подмышки, силясь сосредоточить всю силу своей веры на бутылке портвейна «Анапа».

Тут в круг осторожно войдет целая делегация проходимцев-контрабандистов, с форсом прилетевшая на угнанных протезах. Вожак делегации прочистит горло, вынет какой-то сверток и, распаковывая его, сделает реверанс.

– Земно кланяемся вашей светлости с величайшим удовольствием и очень вас благодарим… Мы слышали, грядет некий суд, и вроде бы, говорят, вы будете верховным судиею… Мы смеем рассчитывать, что могли бы иметь основания полагать… Примите этот скромный дар в обмен на некоторые гарантии, так сказать… – и с этими словами вожак контрабандистов протянет Христу бутылку портвейна «Анапа»!

– Лично я взяток не беру, а этот – возьмет, – Христос, прищурясь, кивнет на Сэмэна, который, увидев бутылку, взмоет над костром, как ужаленный саранчой, и понесется по лугу, провозглашая:

– Падла буду пирожок, я реально вымолил портвейн!!!

Вдруг из замершей на безопасном расстоянии нетерпеливой толпы толпы раздастся крик:

– Ну, давай, спасай нас!

Это крикнет герпесный Эдик, старавшийся не попадаться на глаза Сэмэну после того, как предал его в пустыне, но не выдержавший и явившийся вместе со всеми, справедливо рассудив, что не станет же бывший кореш расправляться с ним при Христе.

– Представление начинается, – захлопает в ладошу аутокомпрачикос Адам.

Заметно поправившаяся моська Ева, которую он успел обрюхатить, обреченно взвоет, зная, что вскоре будет уже невозможно скрывать от Скорой Помощи признаки раннего токсикоза.

– Спасти вас? Легко! – спокойно ответит Христос. Он сделает шаг навстречу толпе, причем будто даже как-то взлетит над свалкой, подтвердив свои лавры искусного фокусника.

– Ну-ка! Кто из вас умер нищим, раздав свое богатство? Сделайте шаг вперед!

Герпесный Эдик, заправив руки в продранные карманы, первым выдвинется из толпы.

– Становись по мою правую руку! – прикажет Христос. – Только имей в виду, обмануть не получится. Когда мы прибудем к стенам Района, табуретка прочитает твою память, и, если ты врешь – полетишь прямо в ров с кипящей смолой.

Эдик тут же суетливо сделает шаг назад и потеряется в жужжащей толпе. Толпа закачается, как пчелиный рой на ветру, но больше никто из нее не выйдет.

– Нет желающих? – продолжит Христос. – Тогда дальше. Кто из вас был алчущим правды?

Из толпы, улыбаясь, выдвинется Билл Гейтс.

– Я был алчущим!

– Он сказал правду! – гаркнет ящерица Жиж, самовольно наделившая себя полномочиями секретаря Страшного Суда.

Гейтс, потускнев, задвинется обратно в толпу.

– Кто был миротворцем? Кто был милостив, чист сердцем? Неужели никого? Может, кого-то преследовали и поносили за имя Мое?

На этих словах из толпы выдвинется здоровенный амбал в черном спортивном костюме с торчащими из кармана нунчаками и рукоятью светового меча.

– Я, конечно, извиняюсь, – смущенно улыбаясь, скажет Петр (а это будет, разумеется, именно он). – Меня за имя Твое вниз головой распяли. Это считается?

Христос ахнет так, как ахают случайно встретив в чужой стране старого друга. За сорок дней, что они не виделись, Петр тоже прилично изменился – отросли на бритой голове колючки, и виски сразу посеребрились. Христос заметит, что на его ладонях кровоточат такие же, как у него самого, стигматы.

– Я это… извиниться пришел. За то, что я тогда, во дворе у Каиафы…

И Петр, покраснев, вспомнит, как в первый день опресноков они с Христом и остальными одиннадцатью учениками пришли в чей-то бедный иерусалимский дом, долго проплутав по улицам, наполненным грохотом праздника, визжащим голосами сотен паломников, прибывших изо всех уголков необъятной империи по земле и по морю. Доносился гогот из общественных купален вдоль главной улицы, ведущей к Храму, где паломники совершали омовение перед восхождением на Храмовую гору; слышался вой раздавленных в праздничной сутолоке, пока наконец у городских ворот они не встретили тихого человека, несшего кувшин воды, и он молча указал им на дверь в богатый дом одного из тайных поклонников Христа, и там их так же молча провели в горницу с занавешенным окном, где на низком столе стояла посуда из камня и была накрыта пасха: изжаренный целиком ягненок, напоминающий о невинных еврейских жертвах египетских палачей, горькие травы и цикорий в соленой воде, напоминающие о слезах, пролитых евреями в египетском рабстве, сладкая смесь из фиников, миндаля и меда, напоминающая раствор, который евреи использовали при строительстве пирамид, подгоняемые египетскими кнутами, и пресная полбяная лепешка, заменяющая квасной хлеб, изобретенный в Египте, чтобы в праздник спасения из Египта евреи не оскверняли себя этим изобретением.

Перед трапезой Сын Божий, взяв у проводника кувшин, принялся мыть ноги ученикам и вытирать их собственным широким поясом. Петр хотел было не позволить Христу дотронуться до своих ног, но Христос сказал:

– Если не дашь, не будешь больше со мной.

Потом они возлегли на ковры и подушки, ели пресный хлеб и пили вино, отдававшее смолой и изюмом, и Христос непонятно говорил, что это они едят его тело и пьют его кровь, и все они клялись ему в еще большей любви, чем он выразил им, когда мыл их ноги. Но Он усмехнулся и сказал, что один из сидящих предаст Его сегодня же ночью, а другой отречется еще до того, как прокричит петух, и это будешь ты, Петр.

Петр тогда возмутился в душе, и все думал об этом, когда солдаты потащили Иисуса на суд ко двору Каиафы, и сам Петр с другими учениками потащился за Ним – на таком расстоянии, чтобы солдаты не подумали, что они Его ученики, а решили бы, что это просто подгулявшие праздничные зеваки, с вечера так увлекшиеся смолистым вином, что еще не добрели до своего ночлега. Они малодушно прятались, боясь повторить Его участь – Христос-то ведь Сын Божий, и у апостолов до последнего оставалась уверенность, что Отец его как-нибудь вытащит из этой неожиданной передряги, Он все-таки всемогущ, а их-то отцы кто, безвестные рыбаки, их-то некому будет вытаскивать.

Христа сразу втолкнули внутрь, а Петр остался среди стражников, соглядатаев и зевак во дворе у капителей с причудливыми завитушками, и тут молодая глазастая рабыня-придверница – нет чтобы молча сторожить свою дверь, как ей предписано служебными обязанностями! – сказала ему:

– Не тебя ли я видела с тем человеком?

Петр подумал тогда: как хорошо, что еще не совсем рассвело, и не видно, как краска выплеснулась ему в лицо, – и сказал:

– Что ты клевещешь, я его знать не знаю!

После чего отошел к костру, делая вид, что очень замерз, а тебе ведь тоже, Господь, было холодно, но никто из нас не согрел тебя в ту проклятую ночь, никто не разжег для тебя костер, никто не спалил этот неблагодарный город! – и тут пропел треклятый петух.

– Столько лет я выпрашивал за это прощения, что у меня колени стали мозолистыми как у верблюда. Но я не к тому, не к прощению. Ни на что не рассчитываю, просто пришел сказать, что я тоже вырвал чипы и вспомнил, кто я, и мне стало стыдно…

– Иди ко мне, Петр, по правую руку. Сегодня же будешь ты у Отца.

Христос ласково оглядит толпу.

– Ну, кто еще?

Посомневавшись, из толпы начнут отделяться ничем не примечательные и никому на свалке ранее не известные люди: женщины с лицами в морщинах глубокой скорби, мужчины со шрамами от флагрумов, зияющими сквозь лохмотья. Их будет немного, и каждого Христос обнимет и, искренне счастливый их видеть, будет предлагать им встать по его правую руку, и над виссоном его самотканой судейской мантии будет струиться рассеянный синий свет.

Но основная толпа останется там, где была. Среди остающихся будет и Сэмэн, понимающий, что там, откуда струится рассеянный свет, ему ничего не светит, и что нет у него ни единого шанса прописаться на этой фильдеперсовой фатере, а на нет, как говорится, и Страшного Суда нет.

Заметив Сэмэна, Христос кивнет Петру:

– Иди, приведи его.

– Да ну, ты шутишь, Господь? – начнет было Петр.

Христос только бросит на него один-единственный взгляд, скорее короткий, чем кроткий, и сторож Района, вздохнув, отправится к Сэмэну. Апостол застанет Сэмэна уставившимся в небо, в вонючую яму с личинками звезд – такую он помнил из детства, когда отчим запирал его босиком в отхожем сарае и он от горя и скуки подглядывал за медленной жизнью опарышей, ползавших в выгребной яме.

Ящерица Жиж, вполне освоившаяся с ролью секретаря Страшного Суда, мигом взберется на гору медицинских масок и отчеканит:

– Родился и жил в Советском Союзе. В 17 лет на почве неприязненных отношений зарезал отчима.

Сэмэн захлопает глазами на ящерицу.

– Ниче се, вы тут следаков завели! Я все понял, начальник. Можно не повторять.

– Ты чего здесь разлегся? – спросит Петр.

– Я отчима зарезал – не слышал, что ли? – Сэмэн отчаянно щелкнет своей «Зиппо».

– За что?

– Было за что. Убийца я, в общем. А у вас там не убий, все такое. Кайфуйте, че, – Сэмэн отвернется, чтобы Петр не заметил, что у него задрожала губа.

– Не реви, – скажет Петр. – Послушай, что скажу. Я бы не стал – но Он тебя прощает. Вставай.

– Как прощает??? Убийцу?

– Ты поверил Ему. Он сказал, будет тебе по вере твоей.

Сэмэн подскочит, снова упадет, снова вскочит, кинется целовать руки Петра, грохнется на колени и поползет на коленях к Христовой поляне, но Петр его остановит:

– Встань. Ты человек, а не человекоподобное. На Районе не ползают, а ходят. Между прочим, даже по воде.

Тем временем, над Христом с каждой минутой будет шириться воронка синего света, но все же пока света не будет хватать на то, чтобы озарить всю толпу, и в этой обрыдшей тьме, в своих очерствевших от грязи лохмотьях, чешуйчатых шкурах, с нечесаной шерстью, кишащей вшами на том, что когда-то было человечьими лицами, люди будут неотличимы от змеекрысов. Глядя на них, Прохор будет даже почти готов поверить в теорию эволюции, ведь только она и главный ее нукер – инстинкт самосохранения – могли превратить прославленную бессмертную душу в горстку бесславных, но очень живучих рефлексов. Как бы демонстрируя эти рефлексы, Прохор швырнет в толпу горсть червей, и человекоподобные змеекрысы, расталкивая друг друга, набросятся на еду.

– Вот и хорошо. Змеекрысу – змеекрысово, – скажет Христос. – А нам пора.

– Это и все наказание? Они просто останутся тут? – изумленно спросит Иоанн.

– Ты считаешь, слишком гуманно? А ты представь, что целую вечность – всегда! – они будут слышать голоса тех, кто переселится на Район, их песни, их смех. Будут видеть идущий оттуда свет. И их будет пожирать зависть.

– Подождите, а как же геенна огненная? – высунет язык Эйнштейн.

– Зависть – это и есть геенна огненная, – скажет Христос.

– Возьми его с собой, – тихо попросит Мария, кивнув на Эйнштейна.

Христос покачает головой, как бы говоря «ай-ай-ай», и махнет Эйнштейну.

– Ну ладно, что с тобой делать. Незнание закона освобождает от ответственности. Пойдем, агностик. Будет тебе по вере твоей.

– Вообще-то, он всегда сомневался, – наябедничает ящерица.

– Сомнения трактуются в пользу обвиняемого, – улыбнется Христос.

Из синей воронки сверкнет, расправится и воссияет широкий солнечный луч. Христос ступит на него, как на трап, рукой показывая тем, кого он позвал, не робеть и проходить вперед, первой пропустит Богордицу, старца Савватия, плотника, Машеньку, и за ними пойдут все те, кому он велел становиться по его правую руку, и все те, кто сам решит, что готов предстать перед наностенами, перепрограммированными на чтение памяти, поскольку в своей памяти не сомневается.

И вдруг, когда они будут уже на половине пути к Району, к лучу необычайно проворно выкатится инвалидная коляска.

Христос бросит взгляд на коляску – и глаза его вдруг сверкнут, как тысячехвостые молнии.

– Ты осмелился прийти? – скажет Христос, помолчав мгновение.

Иуда, искалеченный после того, как его выблевала белуха, подкатится к краю солнечной мантии, волнами спадающей с плеч Христа, и жалобно заскулит:

– Я это сделал ради любви! Ради одной гречаночки! Я любил ее, а она любила шекели. Ты сам говорил, что любовь важнее всего! Прости меня! Ты простил своего палача! – Иуда ткнет пальцем в сторону удаляющегося по лучу центуриона Лонгина.

– Можно простить палача. Нельзя простить Иуду, – скажет Христос и отвернется.